То, что помнится. Явление

(опыт воспоминаний)
                Посвящаю всем, с кем выпало счастье жить на этом
                прекрасном белом свете

Вместо предисловия

Помнится, увы, не так уж и много, как хотелось бы… Как там говорил Шерлок Холмс? «человеческий мозг — это пустой чердак, куда можно набить все, что угодно. Дурак так и делает: тащит туда нужное и ненужное. И наконец наступает момент, когда самую необходимую вещь туда уже не запихнешь. Или она запрятана так далеко, что ее не достанешь. Я делаю по-другому. В моем чердаке только необходимые мне инструменты. Их много, но они в идеальном порядке и всегда под рукой. А лишнего хлама мне не нужно». Получается, я тот самый дурак, который не может на своём чердаке разыскать нужную вещь. Но я попытаюсь. А вдруг получится!

Явление

Явился я на свет 9 декабря 1964 года в деревне Гдень, которая является самой южной точкой Беларуси. Вы скажете: позвольте, но у вас во всех документах написано, что день рождения 6 декабря. Всё очень просто – в этой чехарде виноват нетрезвый секретарь сельсовета: именно он по ошибке занёс в мою метрику день рождения другого человека. 6 декабря родилась Тамара Тимофеева и именно её дата рождения в документах стала моей.
Впрочем, родился я не совсем в своём Гдене (кстати, истинные гденцы всегда называют в мужском род – Гденём, а не Гденью!), а только зачат и выношен в нём. А на свет появился в близлежащем горпосёлке Комарин, где был роддом. Зимы в те времена были очень снежными – сугробы достигали крыш деревенских домов. Дороги заносило так, что по ним проехать было почти невозможно. Мой папа рисковал, когда вёз готовую родить меня жену через снежные заносы. Только снег летел из-под колёс!
Уже в зрелом возрасте я написал об этом стихотворение «Юрьев день», потому как сподобился я родиться в зимний Юрьев день. Мои родители наверняка и не знали, в какой день я родился, ибо назвали меня в честь Юрия Гагарина.

На Юрьев день
сугробы с крышей вровень…
Мой день рожденья
сорок лет назад…
И мой отец
был так обеспокоен,
как маму отвезти
в роддом сквозь снегопад.
На Юрьев день
меня снега встречали,
и землю завернули в пелену.
И ветры
нас с землей слегка качали,
как будто мы попали
в колыбель одну…
В день снегопада
я на свет явился –
чтоб чистым быть,
как первозданный снег.
С самим собой
Все эти годы бился,
то путь к себе начав,
то от себя же бег.
На Юрьев день
снег чист и многоцветен –
он краски жизни
смог в себя впитать.
Я быть хочу,
как белый снег на свете.
Не дай мне, Боже,
грязно-серым стать. (2005)
Детских моих фотографий не сохранилось, так как поздним январским вечером 2006 года родительский дом сгорел, а вместе с ним – всё самое дорогое. И мама, которая во сне отравилась угарным газом и исчезла в лютом пожарище вместе с домом, книгами, фотографиями…всем…Выжил только папа, который спал недалеко от выхода, и его разбудила кошка, царапавшая лицо…
Остались у меня только несколько моих и маминых фотографий, которые забрал из бабушкиного дома после её смерти (умерла она в феврале, через год после мамы). На одной такой фотографии я сижу посреди заснеженного огорода на табурете. Рядом – мяч и игрушечный заяц. Да ещё фотография Юры-первоклассника в клетчатой рубашке.
Что я помню о своём раннем детстве? Очень мало. Помню наш первый ветхий дом стоял недалеко от краснокирпичного дома кульгавого Уманца. Позже, уже в 80е годы, нашего двора и дома не стало – на их месте незадолго до аварии на ЧАЭС появилась новая улица с вереницей коттеджей для молодых семей колхоза «Чирвона Украина». В нашей Гденьской средней школе, единственной в Беларуси, до начала 80х преподавали украинский язык и литературу. Местные жители объясняли этот факт тем, что раньше тот уголок, в котором находилась наша деревня, относился к Украине. Папа очень любил стихи Тараса Шевченко и знал их наизусть. А ещё он любил романы Достоевского, что сейчас может удивить – как простой колхозник без среднего образования может любить романы этого титана духа. Именно по папиному совету я прочитал роман «Униженные и оскорбленные», а после службы в армии пошёл учиться «на библиотекаря» в Минский институт культуры. «Педагогика и журналистика – это не твоё, - сказал он мне. – Ты не сможешь врать. Иди на библиотекаря». И я пошёл, о чём нисколько не сожалею, проработав в разных библиотеках больше тридцати лет – почти всю свою сознательную жизнь.
Чернобыль от нас находился в 18 км и мне навсегда запомнилось, как папа с мамой возили туда на рынок продавать поросят, как мы переправлялись в город через Припять на пароме. Об этом я написал в эссе «Мой сладкий, мой горький Чернобыль» уже через много лет после аварии на ЧАЭС.
========
Мой горький, мой сладкий Чернобыль

(из цикла «Моя география»)



Мой Чернобыль – не полынная горечь, а сладость воспоминаний о безгранично счастливом детстве.
Горечь появляется, когда он приходит в мои сны и зовёт к себе. Но там, в моих снах, я мечусь по берегу Припяти, полными слёз глазами смотрю на сгорающий город моего детства. И парома нет. И брода нет.
Но память всегда найдёт брод – через самую полноводную и широкую реку, Реку Времени.
…Наверное, это можно назвать инфантильностью, но до 1986 года я никогда не связывал мой Чернобыль с АЭС. Потом станция казалась чем-то инородным, принесённым с чужой планеты. Не прижилась – рванула!.. Оставила после себя оплавленные реактор, город, души людей.
Мой Чернобыль – город, где продавалось самые вкусные в мире мороженое и казинаки.
Мой Чернобыль – широко разливающаяся по весне Припять, пересечь которую можно было только на пароме.
Мой Чернобыль – крутая, ведущая от пристани в гору улица, которая одолевалась со сладкой усталостью в ногах.
Мой Чернобыль – дом тёти на набережной Юрыдыка, у самого подножья горы.
Мой Чернобыль – «свиной» базар, на который, разбудив чуть свет, нас привозил отец, шофёр с большим стажем.
Мой Чернобыль – городская столовая называющаяся украинским аппетитным словом ;дальня. В ней кормили вкусными борщом и котлетами по-киевски.
Мой Чернобыль – православный храм на самой кромке припятской кручи, где меня крестили младенцем.
Мой Чернобыль – город, описанный Константином Паустовским в обожаемой «Золотой розе».
…В середине 90-х мой младший брат, работавший в Чернобыле на «обслуге» АЭС, отправляясь на вахту, пригласил побывать с ним в городе детства. Сначала я обрадовался: наконец-то увижу город, по которому соскучился до сердечных колик, наконец пройдусь по знакомым местам. И не поехал – испугался: вдруг увижу тот самый сгоревший Чернобыль из моих снов.
Моя деревня Гдень расположена на трассе Чернигов – Чернобыль, пересекающей самый южный уголок белорусского Полесья, брагинского Полесья. В ней до сир пор живут самосёлы, в том числе мой отец, тётя Мария, младший брат с семьёй, односельчане.
Для них и для меня Чернобыль 1986 года – трасса, пересекающая и разделяющая время «до» и «после».
Кто изведал вкус потери, тот никогда не избавится от неистребимого привкуса полыни.
Но в моей памяти навсегда остаётся светлым город моего детства  - сладкий мой Чернобыль! (2010г.)


========
В Чернобыль в те времена, если не было своего транспорта, можно было попасть только пешком или доехав на попутках. Во всей деревне своя машина  - «Запорожец» - была только у Уманца. Когда его просили отвезти в Чернобыль и спрашивали, сколько должны за проезд, кульгавый Уманец отвечал по-украински: «сим-висим». Семь-восемь рублей по тем временам были немалые деньги. Но люди платили, если хотели со своим товаром добраться в Чернобыль на базар.
Наш первый дом на улице Песчаной был по соседству с другой бабушкой – Пелагеей, папиной мамой. Помню, как на участке между домом и сараем росла клубника. И мама пошла выбирать созревшие ягоды. А накануне она купила мне новые сандалии. Пока мама была в огороде, я маленький нашёл в доме ножницы и пообрезал в сандалиях застёжки и задники. Когда мама вошла в дом, я встретил её радостным криком: «Мама, смотри, я шлёпанцы сделал». Огорчённая мама, взяла «шлёпанцы» и отшлёпала ими сорванца.
По словам родителей, в детстве я, как все дети, коверкал (а вернее – произносил так, как считал правильным) многие слова: говорил не валенки, а ляунки, не самолёт, а масолёт.
Когда мне было шесть или семь лет (дело шло к школе), родители купили другой дом. Он находился недалеко от нашего – после краснокирпичного дома Уманца стоял дом папиной тёти Маруси, в котором она жила с сыном Анатолием, незамужней дочерью Марией и внучкой Любой. Далее был дом семьи Гордовенко, а потом дом Роя, который и купили мои родители. Он казался мне огромным после того, где я провёл свои первые годы жизни. Помню, мы почему-то не сразу перебрались в новый дом. И по вечерам с папой ходили туда смотреть телевизор – прежние хозяева оставили с домом и это чудо техники, которое прослужило нам ещё немало лет. Мне мальчишке телевизор был в диковинку – в старом доме у нас никогда не было телевизора, только проводное радио, висящее на стенке.
Из ярких детских телевпечатлений – старый чёрно-белый фильм о каком-то «дядьке» долго просидевшем в тюрьме, а потом сбежавшем из тюрьмы-замка. Позже, в более сознательном возрасте, я понял, что посмотрел фильм «Граф Монте-Кристо» с Жаном Марэ в главной роли. Так в детском возрасте в мою жизнь вошёл Александр Дюма. Кто бы мог знать, что Дюма станет одним из моих любимых писателей: в средних классах я бегал в нашу сельскую библиотеку, находящуюся в доме культуры, за красными томами собрания сочинений Дюма, а «Граф Монте-Кристо» станет моей любимой книгой на всю жизнь.