Играем Дон-Жуана

комедия








перечень персон в порядке появления:



АРТ, режиссёр
НОВА, актриса
РАФА, актёр
МАЯ, актриса
ХОРСТ, актёр
ЭРВИН, актёр
ЯКОБ, вице-мэр и актёр




АРТ (на авансцене). В деревне июнь. Большой добротный дом Новы, широкий двор с колодцем-журавлём посередине, с сараем и баней. Хорошо на отшибе, славно. Да с айфончиком вдвоём.

Входит Нова, с продуктами.

АРТ. Что за овощная лавка на выезде?
НОВА. Поработаем, надо покушать. У нас здесь дом, семья. Отвык. Или возражаешь?
АРТ. Лишь бы запах еды не сбивал актёров с мысли.
НОВА. Что там сбивать, откуда у нас мысли, ты – режиссёр, ты и мысли, а мы уж от всей души оправдаем, как сможем. Арт, я в восторге от показов Рафы, но ты понимаешь, кто должен играть Дон-Жуана. Арт, ты всего лишь попросил его подменить Эрвина, пока тот не подъехал. У нас реальный, репертуарный театр, здесь все таланты и потому главное: закон и порядок, в просторечии – очередь, что означает справедливость иерархии. Помнишь такую штуку, ты, свободный художник? Арт! Ты меня слышишь?

Входит Рафа.

РАФА. Достало работать сам-на-сам, я к вам, хоть тресните, иду петь.
НОВА. Лёгок на помине, вечный романсеро.
РАФА. Говорите, что хотите. Прервал?
АРТ. Нет.
РАФА. Тогда кто не спрятался, я не виноват. (Поёт.)
Её глаза оставил даже цвет,
Её уста – давненько не коралл,
А грудь её – как вековой омлет,
И волосы – как проволоки сталь.
Цветы Дамаска могут отдыхать -
Сравнениями их не оскверню,
А мученику – мне всю жизнь вдыхать
Её похмелье по сто раз на дню.
О, голос! – в свете он такой один,
С каким бы счастьем нынче же оглох,
А твердь земную трусит до глубин
Её походка. Что ж, она – не бог.
Но для меня желанней всех утех
Она – любовь моя, мой старый грех.
НОВА. Что это было?
РАФА. Шекспировский сонет.
АРТ. Сто тридцатый?
РАФА. Ишь ты, знает.
НОВА. А перевод?
РАФА. Да бог его знает, слышал стороной…
АРТ. Твой, Рафа, твой.
РАФА. Мой.
НОВА. Интересно… Такой ты, гад, талантливый, а всё – с гитарой. Ты же – актёр! Ты должен играть Шекспира!
РАФА. Ромео проехал, Гамлета профукал. Моё амплуа – парень с гитарой, приговор такой, в лучше случае дадут Шута. Но шуты ныне не чести, кому охота правду слушать.
НОВА. Рафа, ты превосходный актёр, твой Дон-Жуан даже на уровне эскизов просто с ума сойти. А твоя концертная популярность, с песнями под гитару, просто с ног сшибает, так впечатляет.
РАФА. А к столетнему юбилею нашего ненаглядного Эрвина поставят «Ромео и Джульетту», с ним в главной роли. Не потянет Ромео, сыграет Джульетту, а выпускник театральной школы сыграет его няню.
НОВА. Эрвин не гей.
РАФА. Эрвини - не люди, они просто главные актёры, бесполые.
НОВА. Что-то они, с Хорстом, задерживаются. Наш театр в данном конкретном случае не при чём, распределение на «Дон-Жуана» целиком и полностью на совести светила мировой режиссуры, нашего обожаемого нестареющего Арта.
РАФА. Ха-ха. Арт, прости, я циник.
АРТ. Чудеса бывают только в жизни.
НОВА. Чего?
АРТ. Так называется сайт.
РАФА. Чудеса да чудеса, фа-фа-ля да ля-ля-соль… Фасоль есть, Нова?
НОВА. Жизнь чудесна, вот и весь сказ. Я тебе не жена, чтоб на заказ готовить.
РАФА. А чего там, чего? Арт?

Входит Мая.

МАЯ. Чудо, не жизнь… просто чудо. Птицы орут, лягушки голосят, насекомые верещат, да здравствует какофония жизни. Глухоманище. И погода-то на земле сегодня дивная какая, а, господа? А в ответ – тишина, гармоническая, разбивающая какофонию вселенной. Да, человек человеку – одна большая и беспощадная гуманитарная катастрофа. Мы немы друг к другу, и глухи, и слепы. Рафа, хоть бы помог женщине шинковать витамины, бренчалка бестолковая.
НОВА. Никого мне не надо, я сама всё сделаю, как положено. Чего ты в баню не идёшь, остынет же..
МАЯ. Можно мне помидорчику?
НОВА. Вон ту половинку бери, соль около Арта.
МАЯ. Остальной народ когда уже прибудет?
НОВА. Звонили, на подъезде.
РАФА. Про чудеса чего там, Арт, чего?
МАЯ. Помидор сладкий, что ли, или соль несолёная… Больше соли, больше.
АРТ. Например, вот пишут. Коллега по работе, замужем. В течение 10 лет не могла забеременеть, бесплодие.
МАЯ. Что вы понимаете в солёности. Рогатые парнокопытные стада десятки, сотни километров по бездорожью полжизни идут к солончакам и лижут, и лижут, и лижут, чтоб нализаться на всю вторую половину жизни.
АРТ. Уезжает в отпуск, на море. По возвращению узнаёт, что она уже на 8 неделе беременности. Сейчас в дочке души не чает. С мужем правда после развелась.
МАЯ. Хочу быть солончаком. Где мои стада, ау? Эй, я здесь.
НОВА. Сто пудов, что на море была без мужа. Начистоту, я ради семьи с ребёнком бросила бы к чертям все свои привычки и примочки.
АРТ. А театр?
НОВА. Я же сказала, и привычки, и примочки.
АРТ. Не похоже на тебя.
МАЯ. Да ты с нами бываешь-то чуть да ни чуть-чуть, мотаешься по миру который год, а мы здесь тоже живём, развиваемся во все стороны, некоторые даже взрослеют.
РАФА. Чтобы стать солончаком, надо поменять климатическую зону. Африка и Азия, со своими стадами, ждут тебя, Мая!
НОВА. А со мной было в детстве реальное чудо.
МАЯ. Всё-всё-всё, пора в душ. (Уходит.)
НОВА. Прабабушку мою Марью помню смутно. В этом доме же всё и происходило, в нашей деревне. Зима была, снегопад. А баба Марья всё выпроваживает меня на прогулку перед сном и выпроваживает. Я, понятно, упираюсь, неохота одеваться, выползать из тепла. И тут она мне, мол, а вдруг именно сейчас должно произойти что-то чудесное, самое-самое прекрасное, а ты дома сидела и всё прозевала? Не скажу, чтобы я слишком поверила, мне тогда уже четыре года стукнуло, но вышла с ней на улицу.

Входят Хорст и Эрвин.

ЭРВИН. Эй, чудаки, привет! Привет-привет всем!
РАФА. Ой, да помолчи ты, пусть дорасскажет.
ХОРСТ. Не чудики они, чудаки. Нова, ты занимаешься самой правильной темой в жизни, дай укусить.
НОВА. С приездом, пацаны.
ХОРСТ. Вот голос! Симфония.
РАФА. Договаривай про чудо.
НОВА. Хорст, можешь съесть один огурчик.
ХОРСТ. Давай-давай, рассказывай.
НОВА. И вот мы, с бабой Марьей, вышли во двор, ну, сюда, то есть, где мы сейчас. Лепим снежные куличи. И тут я увидела на улице двух девушек. И ведут она в поводу огромную рыжую лошадь. До того я видела лошадей только на картинках, я ж городская. Короче, я в ауте от восторга. Девушки поравнялись с нами, поздоровались… И знаете что? Предложили прокатить меня!
ХОРСТ. Представляю… с ума сойти,
НОВА. Моё потрясение не передать. Я пищала от радости. А потом меня посадили верхом!
ХОРСТ. На настоящую лошадь!
НОВА. Вот именно! Я чуть не лопнула от счастья… Меня прокатили до самого конца улицы и обратно. Потом, уже перед сном, когда мозги встали на место, я сказала бабушке, что это самый-самый счастливый день в моей жизни.
РАФА. И?
НОВА. Что «и»?
РАФА. А чудо-то какое?
НОВА. Чудо, Рафа, такое, что тот день и посейчас остаётся одним из самых светлых за всю мою жизнь.
РАФА. Тьфу ты, облом. Всего-то. Не-а, чудес в жизни не бывает. Все ваши байки про роды с лошадьми – примитивная сентиментальная чушь.
ХОРСТ. Огурцы – вода, а я мужчина.
АРТ. И что же, по-твоему, чудо, Рафа?
НОВА. Колбаску можно, два кружочка, не больше.
РАФА. Когда прольётся золотой дождь. Или упадёт с неба мильончик-другой в твёрдой валюте. Вот это чудо.
ЭРВИН. Или упадёт куча лошадиного навоза. Да ещё в жидкой валюте.
АРТ. Если с неба, то какая разница что упало, всё одно – чудо.
ЭРВИН. А теперь, господа, послушайте моё мнение.

Мимо идёт Мая.

АРТ. Да-да, Эрвин, я весь внимание.
МАЯ. Мальчики… салют.
ЭРВИН. Оба-на… голая почти!
МАЯ. А что такого? Я же в баню иду.
ХОРСТ. «Почти» не считается.
МАЯ. И вообще, здесь все свои. (Уходит.)
ЭРВИН. Надо же так сохраниться.
ХОРСТ. Она когда-нибудь повзрослеет?
АРТ. А зачем. Пусть. Эрвин, ау. Продолжай, мы слушаем.

Мимо идёт Мая.

МАЯ. Мочалку забыла! (Уходит.)
НОВА. В таком халатике любая корова будет выглядеть голимой тёлкой.
ХОРСТ. О чём ты, лично я, кроме колбасы и тебя, никакого халатика не видел.
НОВА. А то, что под ним?
ХОРСТ. С лучком колбаса вкуснее.
НОВА. Где она его достала…
ЭРВИН. Так вот, в пьесе, основанной на политической сатире я участвовать не хочу. Зрителю нужны комедии, он деньги заплатил за развлечение, а не за переживание, за веселье, а не за размышление. Разве я не прав, а, ребята? Разве ты не на этом поднялся и теперь имеешь спрос по всему миру? Эпатаж, шутки ниже пояса – вот твоё режиссёрское кредо. Мужчин у тебя играют женщины, как, к примеру, в «Отелло». Твоя Кармен носится по сцене, обвешанная причиндалами из сексшопа и охаживает ими то ли Хозе, то ли Эскамильо, толком не разберёшь, не обращая внимания на собственную партию. А Ромео и Джульетта – это история лесбийской пары в суровом и замшелом традиционном мужском мире. Ты не творец, Арт, ты фокусник, и тебя знает театральный мир. Браво! Я тоже хочу, чтоб меня знали не только на местном телевизионном пространстве.   
РАФА. Бедный Эрвин! Твой череп обглодали черви со всех сторон и вылизали. Окстись, речь в пьесе про 1790 год.
ЭРВИН. Мало ли, про что речь на бумаге, вслух-то произносить его мы будем здесь и сейчас. Не хочу.
РАФА. Зачем приехал?
ЭРВИН. Ну, отказаться от роли Дон-Жуана выше сил для любого актёра.
РАФА. А что, было распределение?
ХОРСТ. Ну, тут и к бабке не ходи.
НОВА. К бабке не ходи, ходи к режиссёру.
РАФА. Всё предсказуемо, всё. Живём штампами, сетевой продукцией одинаковой для всех. Что вредно для здоровья! Усреднённость, предсказуемость убивает творчество, значит, калечит зрителя. То есть, на выхлопе, смертельно опасно для населения. Что, Хорст?
ХОРСТ. Не актёрскими категориями мыслишь, Рафа. Во всяком случае, не моими. Я – актёр не ради идеи и не ради творчества, я актёр ради сцены. Я хочу быть на сцене, я должен быть на сцене и я на сцену выйду даже после смерти.
НОВА. Отличная идея. Я завещаю передать моё тело после смерти в анатомический театр.
ХОРСТ. Список ролей прилагается. Рафа, ты с нами?
РАФА. Я с гитарой.
НОВА. Думаю, Мая тоже согласится остаться трупом в нашей труппе.
РАФА. Нет. Она останется вечно живой на сцене драматического театра. Она не знает, что умрёт.
ХОРСТ. А мы ей сообщим.
РАФА. Не поверит.
ЭРВИН. Я вас люблю, мы все друг друга любим не один год, давно не работали вместе. Я счастлив отложить контракты и приглашения ради нашей компании. И всё же, мы не дети. У меня конструктивный компромисс. Давайте, просто отредактируем текст и радостно сыграем почти классического ожидаемого всеми «Дон-Жуана». 

Мимо идёт Мая.

МАЯ. И не подерётесь, и не подерётесь.
ХОРСТ. Ты тут ещё, давай, подлей масла в огонь.
МАЯ. Огонь? Кто? Они? Или ты? Я вас умоляю, старые сморщенные головешки. Да я их сколько знаю, столько они и лаются. Как супруги, ей-богу. Они точно геи. Точно-точно, просто они ещё не знают.
ЭРВИН и РАФА. Теперь знаем!
МАЯ. Заметили? У них одинаковая одновременная реакция на всё происходящее. Только они не любят друг друга, а ненавидят, но не могут расстаться, потому что кроме друг друга у них никого нет, а женщины от них гасятся, чуют, наверное, инородные тела.
АРТ. А теперь по делу. Раз уж все собрались, хочу объявить, что спектакль по мотивам поэмы лорда Джорджа Гордона Байрона «Дон Жуан» мы ставить не будем. Нет-нет, мы всё одно сыграем то, ради чего собрались, «Дон-Жуана». Но ставить мы будем другую пьесу. Вне политики и прочей социальщины. Аплодисментов не жду, но на овациях вперемешку с криками «браво» настаиваю.

Актёры аплодируют и скандируют: «Браво!»

РАФА. Пьеса-то расходится? А-то «бравируем» тут. Нет ли среди нас лишних?
АРТ. Нет.
ХОРСТ. Директор в курсе?
АРТ. Да.
ХОРСТ. И?
АРТ. Одобрил.
ВСЕ (поют).
Я снова встретил Вас
И снова Вас люблю.
И нашей встречи час,
И Вас – благословлю.
О, нет, в холодный день –
В житейскую беду –
В такую дребедень
Я Вас не поведу.
Когда Вас рядом нет –
О встрече не прошу,
Но лучший свой сонет
Для Вас я напишу.
О, нет, в холодный день –
В житейскую беду –
В такую дребедень
Я Вас не поведу.
Пора прощаться вновь.
Я целый час любил!
Всего на час любовь –
Я больше не просил.
О, нет, в холодный день –
В житейскую беду –
В такую дребедень
Я Вас не поведу.
Прощайте же! Для Вас
Я напишу сонет.
Ах, нашей встречи час…
Он был… а, может, нет?
О, нет, в холодный день –
В житейскую беду –
В такую дребедень
Я Вас не поведу.
МАЯ. Всё-всё-всё, в баню, в баню, в баню.
АРТ. Первая читка после обеда, никуда не расходимся и ничего горячительного не выпиваем. Проще говоря, объявляется сухой закон. Да-да, я всё понимаю, тем более, что мы реально здесь все свои. Воздержание требуется на начальном этапе, потом разговеемся, я лично дам отмашку.
НОВА. Да, ребяты-демократы, только чай. Мая, прибавь уже скорость отсюда!
МАЯ. Ой, да иду я уже, иду же.
АРТ. Рафа, ты утверждаешься на Дон-Жуана. Там, к слову, и петь понадобится.
НОВА. Будет что-то типа Гамлета с гитарой?
АРТ. Гамлет с гитарой – это режиссёрский ход, а испанец с гитарой – это жизнь. Дон Жуан, прототипом которого стал дон Хуан Тенорио, если помните, севильский дворянин, а Севилья – это в Испании. Испанский гранд, друг короля, с которым они своими похождениями наводили ужас на местное население – это Рафа. Один в один.
ЭРВИН. Ха-ха, отомстил!
АРТ. Эрвин, будешь играть характерную роль, Валериана, испанского дворянина, исторически никчёмного, зато мстителя за поруганную честь.
ЭРВИН. Никчёмных я не играл никогда. Чрезвычайно интересная задача. И распределение тоже утверждено директором?
АРТ. Донну Анну играет Нова, Хорст – дона Луиса, отца Жуана. Слугу Исмаэля буду делать сам, покуда не найдётся достойная актёрская замена. Мая, делаешь Аресели, простолюдинку и богиню, одновременно. Всё, мне надо уединиться для размышлений.
РАФА. Подзабыл, сейчас какие-то грибы идут?
НОВА. Сморчки отошли. В прошлом июне красноголовики вдруг выскочили, а потом до августа ничего. А нам на днях обещают снег, чуть ли не сегодня-завтра.
МАЯ. Врут, не верю, не хочу, значит, точно будет снег.
НОВА. Арт, по ходу, поставь крышку, закрой колодец. Не переживайте, дрова заготовлены, одежды от родни навалом, есть зимняя. Будем сидеть в доме. Работа не пострадает. Королеве-девственнице понадобится шлафрок. Слышь, богиня, отстегнёшь халатик?
МАЯ. Да хоть сейчас, на. Вуаля!
ЭРВИН. Пошли уже, Хорст, долго тебя ждать.
НОВА. Куда?
ХОРСТ. По гримёркам, я так понимаю.
НОВА. Сухой закон.
ЭРВИН. Ой, да ладно уже, командуют все. (Уходит.)
ХОРСТ. Иду-иду. Не скучайте. (Уходит.)
НОВА. Рафа, уноси всё, что на подносе.
РАФА. Похоже, у меня теперь тоже свой рыжий конь будет… бывают чудеса в жизни, бывают. С ума сойти. (Уходит.)
МАЯ. Нова, тебе не показалось, что в этой труппе одни трупы, а не мужики? Перед ними богиня во всей красе, а они ноль эмоций.
НОВА. Ты всё ещё здесь? Мужчины получили распределение ролей, какие тут могут быть женщины, тем более недосягаемые мифические богини. Оденься, вся в пупырышках, фильм ужасов. (Уходит.)
МАЯ. Арт, ку-ку!
АРТ. А снегопад-то нам очень даже в жилу, действие происходит в декабре.
МАЯ. Зацени совершенство.
АРТ. Мая, иди уже в баню. (Уходит.)
МАЯ. Ну, мужичьё… коснётся. (Уходит.)

Входит Хорст.

ХОРСТ. И ведь выпал же, выпал снежочек посреди июня. Несуразица. Казус.

Входит Нова.

НОВА. Как ты в моей жизни.
ХОРСТ. Да ладно, зато не скучно. Хорошо же жить, чудно. Ну, мне пора.
НОВА. Что-то знакомое слышится в твоём голосе. Ты не в дом?
ХОРСТ. Схожу в деревню, продышусь.
НОВА. Хорст, ты договорился со своим старым собутыльником?
ХОРСТ. Во-первых, я не пьяница. Во-вторых, о ком речь?
НОВА. Айзерман!
ХОРСТ. Не припомню…
НОВА. Арт запретил выпивку.
ХОРСТ. Айзерман, Айзерман… Нет, не помню, давно здесь не бывал.
НОВА. Иди в дом.
ХОРСТ. Всё-всё-всё, привет, надо пораньше лечь спать.
НОВА. Остановись.
ХОРСТ. Командуешь? Ты шутишь?
НОВА. Погода, Хорст, простынешь, что тогда мы будем делать, мы не в театре, дублёров нет. Это непрофессионально!
ХОРСТ. Угомонись, не маленький, знаю, что делаю.
НОВА. Получил своё и опять норовом махать, как саблей?
ХОРСТ. Ничего чужого я не получал. Давай, расцелуемся, жёнушка моя ненаглядная, и просто расстанемся ненадолго, ровно на часик-другой моей прогулки.
НОВА. Больше никогда не выйду за тебя замуж.
ХОРСТ. А я позову раз, другой, и буду звать тебя всю жизнь, тюкаться лбом о твою дверь, как дятел о дерево.
НОВА. Я думала, ты меня обожаешь, а ты личинки на мне ищешь.
ХОРСТ. И достучусь, достучусь-достучусь. (Уходит.)
НОВА. Ни капельки ума, фантазёр на всю голову… прирождённый актёр. Обожаю дуралея!

Входит Эрвин.

ЭРВИН. Нова!
НОВА. Ало?
ЭРВИН. А что вы с Хорстом в сарае делали?
НОВА. Исчезни.
ЭРВИН. Я по делу, Нова, по делу я. В августе запускают новый сезон «Полицейских историй». Ты, конечно, не смотришь сериалы из принципа…
НОВА. Презираю.
ЭРВИН. Знаю, так вот, я там одного из главных сквозных персонажей играю.
НОВА. Второго плана.
ЭРВИН. Зато занят во всех пяти сезонах. Смотрела.
НОВА. Народ болтает.
ЭРВИН. Я рекомендовал тебя на роль моей супруги в шестом, в следующем. Там свадьба будет, все дела. В конце тебя убивают. В общем, идеальный вариант для серьёзной засветки. Странный взгляд. Не веришь?
НОВА. Нет.
ЭРВИН. А зря.
НОВА. И?
ЭРВИН. Утвердят, не сомневайся.
НОВА. Я не про то.
ЭРВИН. Что?
НОВА. Что взамен?
ЭРВИН. Вы с Хорстом решили опять возобновиться? Вы с ним трижды регистрировали законный брак! С ума сойти.
НОВА. Традиция у нас в театре такая, каждый второй сезон закрывать нашей свадьбой с Хорстом. Люди ждут, нехорошо обманывать народные ожидания.
ЭРВИН. А ведь я был твоим первым мужем. Согласись, это глобальнее последующих и предполагает какие-то преференции.
НОВА. Мужем ты был, но замуж так и не позвал. Так что, никаких льгот не жди. А в чём, собственно, дело?
ЭРВИН. Мне плохо! Плохо мне, Нова! Пожалей меня. Арт уничтожил моё «я», втоптал в прах, развеял по ветру!
НОВА. Холодно, Эрвин, не тяни резину.
ЭРВИН. Я не могу найти в душе силы играть в проекте про Дон-Жуана какого-то Валериана, хоть и в рифму. Я должен играть только Дон-Жуана! Я. У меня нервов не хватает. Это же позор для актёра моей известности и, не побоюсь этого слова, популярности, быть задвинутым! Я должен кривляться! Я не хочу кривляться, я – не фигляр, я - большой артист, выходящий на сцену с миссией, а не с текстом.
НОВА. Рафа хорош.
ЭРВИН. Но я-то лучше! Лучше, да?
НОВА. Не знаю, ты играешь Валериана.
ЭРВИН. Я – дон Жуан! По всем параметрам!
НОВА. Разорви контракт.
ЭРВИН. Да, у меня есть деньги на неустойку. Но у меня в резюме нет имени Дон-Жуан. А в кино и на телевидение на центральные роли приглашают не актёров, мы все более ли менее равны и одинаковы, приглашают резюме. Да хоть и самому Арту даже в нашем театре, где его знают, как облупленного, не дали бы постановки, если бы у него не было бы такого резюме. Ты же знаешь, моё резюме, и тут вдруг я – какой-то Валериан, в проекте под названием «Дон-Жуан»! У директоров естественно возникает вопрос: а, собственно, почему Эрвин, всегда игравший крупных личностей вдруг низведён на второй план. И кем! Постановщиком с европейским именем, да ко всему ещё и товарищем с юности, который лучше всех знает этого самого Эрвина. Уж не сигнал ли это, что с Эрвином не всё в порядке, или он вообще выходит в тираж. Понимаешь? Оттого, что Рафа не сыграет Дон-Жуана, мир не перевернётся, этого просто никто не заметит, и для него это не вопрос с проблемой. Но если Дон-Жуана не сыграет Эрвин!.. Более того, Эрвину Дон-Жуана не доверили!.. Ну, ты сама понимаешь. О, это капец. Приговор. И тогда да, у меня скоро кончатся деньги на выплату неустоек, потому что актёр – это резюме, а резюме – это деньги. Ты желаешь мне нищеты и прозябания? О, Нова! Ты не можешь так низко поступить со мной, раздавить равнодушием свою первую любовь…
НОВА. Я – не режиссёр и не директор, не мне решать.
ЭРВИН. Не юродствуй и не прибедняйся, все знают, что в нашем театре ты решишь любую задачу, если захочешь.
НОВА. Ой, да кто я такая…
ЭРВИН. Ты – ангел-хранительница нашего театра! Ты – примадонна и даже больше, ты – наша самая что ни на есть местная Мельпомена во плоти, богиня!
НОВА. Однако, богиню играет Мая.
ЭРВИН. Ой, да брось ты, это же всего лишь пьеса, а я говорю в кардинальном масштабе.
НОВА. Не ори.
ЭРВИН. Молчу.
НОВА. С чего ты решил, что я предпочту тебя Рафе?
ЭРВИН. Ради нашей первой любви и счастливой семейной жизни.
НОВА. С тобой мы браке не были в, а вот он, как раз, был моим первым законным супругом.
ЭРВИН. Ты же обожаешь, как он поёт под гитару. Представь, что будет после его успеха в Дон-Жуане. Да он плюнет на это дело. К нему перейдут все первые роли. И никаких серенад с романсами ты больше не услышишь. И театр лишиться столь сильного актёра такого амплуа. Не перепрофилировать же драматический репертуар в музыкальный. Подумай о театре. Восстанови статус-кво. Нова, это твой театр! Посоветуй, что предпринять, как заполучить мне мою роль? Она моя, она нужна мне, она, как теперь понятно, нужна всем. Пожалей нас, Нова, это теперь только в твоих волшебных силах!
НОВА. Ну, я не знаю. Нельзя же так с бухты-барахты. Обдумать надо, рассудить, найти ходы, выбрать единственно верный, простроить единственно-верное поведение…
ЭРВИН. Милая, ласковая, красивая, чудная… давай, приступим прямо сейчас, а!? Пожалуйста.
НОВА. В доме такие вещи вслух не оговоришь, ушей много, на улице холодно.
ЭРВИН. А в сарае?
НОВА. Я там уже была.
ЭРВИН. Ну, сходи ещё раз, что тебе стоит, он же твой сарай! И я твой.
НОВА. Ну, не знаю. Ну, хорошо. Пойдём.
ЭРВИН. Фея… лорелея… пери…
НОВА. Ой, да ладно тебе. Хотя «лорелея» мне нравится. Идём уже, чёрт сладкоречивый. Да и «пери» очень даже симпатично…

Нова и Эрвин уходят. Входит Арт.

АРТ. Кто бы сомневался. Актёры, братья мои и сёстры, как же вы предсказуемы! Прекрасные мои интригашки, играшки… Театр! Какое счастье вернуться домой, где тебя всегда хотят и ждут.

Входит Рафа, с гитарой.

РАФА (поёт).
А по столу бежит - да таракан.
Зачем бежит? Куда бежит?
Да хоть куда… пускай бежит.
А по подушке клоп бежит.
Зачем бежит? Куда бежит?
Да хоть куда… пускай бежит.
А по полу - да мышь бежит.
Зачем бежит? Куда бежит?
Да хоть куда… пускай бежит.
А это – мы живём.
Зачем живём. Куда живём.
Да хоть куда. Пускай живём.

Входит Мая.

МАЯ. А я не мёрзну, мне жить нравится.
АРТ. Пройдём сцену?
МАЯ. Легко.
РАФА. Какую?
МАЯ. Ой, да какая разница, радуйся и всё.
РАФА. Как скажешь, ответил он радостно.
АРТ. Эрвин! На площадку!

Входит Эрвин.

ЭРВИН. Дисциплина на театре – прежде всего. Я - вот он.
АРТ. На поляну выходит дон Жуан, со шпагой, за спиной зачехлённая гитара. За ним выходит Эрвин.
ЭРВИН. Эй, сударь! Дон Хуан Тенорио из Севильи?
РАФА. И?
ЭРВИН. В двух словах… сейчас-сейчас…
АРТ. Валериан кастетом бьёт дона Жуана в грудь.
РАФА. За что…
ЭРВИН. Я - Валериан, брат Консуэлы.
РАФА. Будь ты проклят! Шпагу!
ЭРВИН. О, нет, проклят ты. Сколько лет я гнался по твоему следу… столько было, по ходу, смертей и горя, но вот ты здесь, падаль.
АРТ. Избивает дона Жуана.
ЭРВИН. Сдох?
АРТ. Щупает пульс на шее дона Жуана.
ЭРВИН. Похоже, всё. И разбит, и растоптан, и убит. И – в пропасть.
АРТ. Тащит дона Жуана к краю кровати.
ЭРВИН. Шпагу с гитарой, последних твоих несчастных женщин, бросить в колодец. И прощальных речей не жди, выродок, как не было тебе ни единого шанса на поединок, кастет – вот твой удел, убийца. Так отправляйся в пропасть! В ад!
АРТ. Сбрасывает дона Жуана с обрыва.
ЭРВИН. Всё! Господь со мной, мой род отомщён. Эй, собака, ау! Слышишь меня? Жди падальщиков: для тела – волки, для души – черти. Не скучай там, на дне… дон Жуан. (Уходит.)
АРТ. Тьма кроет простор. Гитарные аккорды. Начинается музыка далёкого женского фламенко. Из колодезного сруба выбирается Аресели, в длинной, специально подвязанной в нескольких местах холщовой рубахе, в рукавицах и сапогах, на талии – верёвочная крепёжная петля. За собой она вытаскивает короб, полный оружия: сабли, пистолеты, ружья, шашки, ножи и тому подобное. Со стороны дома торопится Дон-Жуан.
РАФА. Что ты делаешь? Дай помогу!
МАЯ. С радостью переведу дух. Разгружай в общую кучу, потом разложу, как надо, на сани и - в сарай.
РАФА. Откуда здесь столько оружия… (Разгружает короб.)
МАЯ. Издревле существовало поверье, если мужчина после окончания битвы выбросит свое оружие в воду, то его путь воина окончен. А во время нападений люди выбрасывали в колодцы все свои самые ценные вещи, надеясь на то, что их можно будет потом достать. В колодцах собралось так много оружия, икон и ценных вещей, что за ними идёт настоящая охота. Я не хочу, чтобы охотники явились ко мне сюда. Один наткнётся, потом повадятся. Вывезу подальше и сгружу где-нибудь поближе к селу или к тракту. Там видно будет где. Глянь, что я раньше вытащила.
АРТ. Выносит из-за сруба зачехлённую гитару.
РАФА. Чудеса, ведь это же моя гитара! Сначала жизнь вернулась, теперь музыка! Нет, не может быть… да! Это же моя шпага! Maldita sea, мои пистолеты!
МАЯ. А радости-то полные штаны…
РАФА. У меня всё полно радости! Аресели, хозяюшка, чудо!
АРТ. Подхватывает Маю на руки, кружит.
РАФА. Сделала из меня опять мужчину! Моя жизнь, моя гитара, моя шпага! О, моя богиня!
МАЯ. Не наглей, мужчина. Голова закружится, остановись…
РАФА. Пусть! Пусть кружится. С тобой не страшно, с тобой я жив… с тобой я счастлив.
МАЯ. Жуан, я только из колодца, надо переодеться.
РАФА. Где твоя одежда, я принесу.
МАЯ. Дурной какой-то.
РАФА. Да. И поцелуй!
МАЯ. Хватит. Отстань. Не люблю я целоваться. Кто такая донна Анна?
РАФА. А что?
МАЯ. Ты меня донной называл.
РАФА. В бреду, конечно.
МАЯ. Она твоя любовь?
РАФА. Она мой крест. Как-нибудь расскажу. Не сейчас. А сейчас… давай целоваться.
МАЯ. Хватит. Не умеешь целовать!
РАФА. Кто? Я? Дон Жуан не умеет целовать!?
МАЯ. Ты не целуешь, ты кушаешь… ты съешь меня.
РАФА. А ты ешь меня.
МАЯ. Не надо, я училась целоваться, целуюсь лучше всех в округе.
РАФА. Поцелуи – это детская забава, пора взрослеть, ешь меня, ешь. Давай кушать друг друга…
МАЯ. Уже сыта.
РАФА. Я голоден.
МАЯ. Хватит же…
РАФА. Ещё чуток…
МАЯ. Разве небольшой кусочек.
РАФА. О, да!
МАЯ. Дай вздохнуть!
РАФА. Опустить на землю?
МАЯ. Ещё чего! Держи, уж если взялся. И кружи нас… кружи нас, кружи…
РАФА. Летим! Арт, мы полетели или есть замечания?
АРТ. Летите, голуби, летите.

Мая и Рафа, кружась, уходят. Входит Хорст.

ХОРСТ. Ишь ты, как метёт. Что-то я подмёрз, мудрее добить пузырёк здесь, сейчас и самому. Не хватало ещё виски делиться, не тот продукт, не делится. Будем здоровы и счастливы.
АРТ. Хорст!
ХОРСТ. Чёрт тебя побери, проныра. Куда ни плюнь, везде ты. Арт, я ж не ради пьянства, а чтобы согреться!
АРТ. Не чтобы согреться, а чтобы не отвыкнуть. Вылей виски в снег.
ХОРСТ. Ты что, с ума сошёл? Собственными руками? Ни за что. Сам выливай.
АРТ. Ты уже набрался.
ХОРСТ. Хорошего человека всякий может обидеть, он никогда не возразит, не отбрешется, не отмахнётся.
АРТ. Кончай балаганить.
ХОРСТ. Эх, ты, ещё друг называется. Маленький глоток и – всё, расходимся полюбовно. Ладненько, Артик?
АРТ. Вы сегодня все уже наглотались, кто где, кто с кем. Что за праздник, а я не в курсе?
ХОРСТ. Праздник для актёров может быть только один – день начала репетиций нового проекта. Сам знаешь, это как в Новый Год вступить. Имеем же мы право проводить старый и встретить новый отрезок жизни, как все приличные люди? Сегодня день рождения нового спектакля.
АРТ. День рождения – премьера.
ХОРСТ. Уточняю, сегодня день зачатия.
АРТ. Иди спать! Я уже всех разогнал, один ты остался. Выбрось бутылку и – в койку! Не доставай меня, ты меня знаешь…
ХОРСТ. Унижаешь и оскорбляешь взрослого человека, как ты жесток, друг. Но ты прав, для настоящего актёра роль дороже жизни. Смиряюсь и покоряюсь. Вот, видишь, ставлю пузырёк в сугроб. Выбросить не могу, совесть не позволяет. Ставлю… уже ставлю. Только один маленький глоточек!
АРТ. Подлец.
ХОРСТ. Зато всех удовлетворил по справедливой своей природной гуманности. А кем сегодня мог быть Дон-Жуан? Убийца ради убийства, подлец ради подлости? Но это всё качественные характеристики, специализация, так сказать. А вот кем Дон-Жуан сегодня по профессии? Всё, Арт, я уже в койке, я уже сплю, на лету. (Уходит.)
АРТ. Хулиган. Дети… дети. Не пропадать же добру. О, дорогие виски. Чтоб из окон никто не увидел… Вместо буфета стойка за колодцем. Господи, как классно быть актёром, сплошное хулиганство и никакой ответственности, потому что совершеннолетие не наступает никогда, в противном случае - профнепригодность. Славная жизнь. Ну, будем здоровы и счастливы до дна. Ох, как божок босиком по жилочкам пробежал, хорошо! Всё же дурацкая и неверная эта мысль, будто бы место актёра в буфете. Но искать их всё же проще как раз там.

Входит Якоб.

ЯКОБ. Вот, приехал. Я из мэрии. Обращайся без церемоний, просто Якоб.
АРТ. К нам приехал сам вице-мэр Якоб Апфельбек.
ЯКОБ. В прошлом актёр.
АРТ. Фламенко. Я в курсе. Раненько в этом году снег выпал. Или поздновато.
ЯКОБ. Не вовремя.
АРТ. Вот уж природа вас не спросила.
ЯКОБ. А надо бы, чтоб справилась у человечества. Мы здесь хозяева.
АРТ. Как ты налил воду из ведра в бутылочку? Возишь с собой воронку?
ЯКОБ. Я вожу с собой воду из магазина. А ты нацелился пить из колодца?
АРТ. Разумеется.
ЯКОБ. Есть гарантии, что вода чистая?
АРТ. Конечно. Гарантия - вера.
ЯКОБ. Ой, я вас умоляю… Впрочем, я на должности недавно и кураторство в сфере досуга и развлечений меня изрядно озадачивает. Неразумие, чрезмерная практичность, пренебрежение к людям и презрение к ближнему. Странно, что это всё же продуктивно, судя по неплохой зрительской заполняемости залов.
АРТ. ЗЗЗ.
ЯКОБ. Почему?
АРТ.  Зрительская заполняемость залов – ЗЗЗ.
ЯКОБ. Аббревиатура! Вот-вот, почти всегда и во многом неадекватность разумному выводу или хотя бы истолкованию.
АРТ. И вода – ЗЗЗ: замечательный запас Земли. В данном случае, земля – с прописной буквы, как имя собственное планеты. Замученной, загаженной, забитой родины человечества.
ЯКОБ. ЗЗЗ. Чёрт с тобой, приступим к делу. 
АРТ. Бог.
ЯКОБ. Где?
АРТ. Не чёрт со мной, а Бог. Чёрт – с маленькой буквы, а Бог, опять-таки, с прописной.
ЯКОБ. И в нём есть своё ЗЗЗ?
АРТ. Возможно. Только его ЗЗЗ необъятно и непостижимо, потому оно очень даже может иметь аббревиатуру из других букв, скажем: Альфа и Омега, сочетание первой и последней букв классического алфавита, кои являются символами Бога как начала и конца всего сущего.
ЯКОБ. Я приехал предложить вам работу. Инициатива пошла из недр самого театра и встретила полное понимание и горячее одобрение в муниципалитете. Важным критерием для нас явилось то, что ты, Арт, наш, свой, местный. А твоё резюме впечатляет так, что даже тени сомнения в профессионализме кандидата не вызывает. Проще говоря, наш город в лице муниципалитета, моим устами, предлагает вам кресло художественного руководителя театра. Ты как будто самой природой создан для этого места.
АРТ. Давно меня так откровенно и прямо не называли задницей.
ЯКОБ. Не понял?
АРТ. Только природа в лице родителей может создать то, для чего предназначено кресло.
ЯКОБ. Хо!
АРТ. Точнее выразиться: ха.
ЯКОБ. С тобой не просто.
АРТ. Зато продуктивно. Предложение интересно, обдумаю.
ЯКОБ. На согласие не больше недели, на оформление ровно столько, сколько займёт составление и рассмотрение контрактных обязательств юристами обеих сторон. И прошу прощения, если я задел тебя неловкостью формулировки.
АРТ. Брось, на то мы, режиссёры, и придуманы, чтобы для одних быть задницей, а для других – занозой ровно там же. В усадьбе Новы особенная атмосфера, здесь как будто здоровеешь и телом, и душой, и даже духом. Останешься на день-другой?
ЯКОБ. Я очень люблю здесь бывать… Нет-нет, что ты, служба.
АРТ. То есть, ты тоже близко знакомы с Новой.
ЯКОБ. Близко, не близко, но знаком не понаслышке. Что ж, миссию я исполнил, пора убираться восвояси.
АРТ. Якоб Апфельбек! Ну, конечно, вспомнил. Ты – герой стихотворения Бертольда Брехта! А я весь вымотался, соображая, откуда мне известно это имя-сочетание.
ЯКОБ. Герой стихотворения?
АРТ. Могу спеть при случае, но не воздухе же, актёрская ремесленная закалка заставляет беречь голосовые связки, хотя мне они теперь как бы и не суть важны.
ЯКОБ. Страшно интересно.
АРТ. Ты прав: страшно. Оставайся, пообвыкнемся.
ЯКОБ. Нет.
АРТ. Не смею настаивать, вице-мэр это очень серьёзное кресло, чтобы надолго оставлять его бесхозным. Доброго пути, Якоб. Да-да, я тебя слушаю, говори.
ЯКОБ. С чего ты взял, что я хочу что-то сказать?
АРТ. Ремесло режиссёра основано на понимании психофизического состояния актёра.
ЯКОБ. Не понимаю.
АРТ. Понимаешь, не понимаешь, а курировать придётся. Так что же ты хотел сказать?
ЯКОБ. Хочу.
АРТ. Но нужно было сделать вид, что уходишь, потом как бы спохватиться и сказать.
ЯКОБ. Может быть, ты знаешь что?
АРТ. Нет, знать не могу, могу лишь догадываться. Что-то по поводу распределения на «Дон-Жуана» полагаю?
ЯКОБ. Проницательно.
АРТ. Тупая логика, которую преподают в любой приличной школе.
ЯКОБ. Есть мнение, что было бы разумнее со всех точек зрения назначить на главную роль Дон-Жуана актёра, известного, популярного, талантливого.
АРТ. Это условие моего назначения в кресло?
ЯКОБ. Это условие нашего доброго взаимопонимания в ходе будущего сотрудничества.
АРТ. Нет.
ЯКОБ. Я даже имя его ещё не озвучил.
АРТ. Персонажей в моём спектакле будут играть те актёры, кого я назначаю на конкретные роли. То же будет происходить и во всех последующих спектаклях.
ЯКОБ. О, последующие сегодня не обсуждаются, речь о текущем проекте.
АРТ. Я не делаю проектов, я ставлю спектакли. Вы можете обсуждать всё, что заблагорассудится с директором театра, финансы там и прочее. Но творческая составляющая на сто процентов – прерогатива художественного руководителя. Точно также и я не посмею диктовать мою волю другим режиссёрам, которые будут работать в моём театре по моему приглашению.
ЯКОБ. И никаких компромиссов?
АРТ. Ни малейших.
ЯКОБ. Уверен?
АРТ. Да.
ЯКОБ. Счастливо оставаться. Впрочем, я готов подождать телефонного звонка ещё сутки. Думаю, тебе стоит обсудить с Новой, я ей сообщу…
АРТ. Не стоит. Мои режиссёрские решения не обсуждаются.
ЯКОБ. Чего проще, заменим режиссёра.
АРТ. Права на пьесу принадлежат мне.
ЯКОБ. Договоримся с драматургом, купим пьесу.
АРТ. Драматург у человечества один и его пьеса не продаётся, она уже давно тысячи лет идёт на планете.
ЯКОБ. Конечно, господь бог.
АРТ. Архангел Михаил. Бог – директор всего космического театра, причём, за творческую часть в отдельных планетных коллективах не отвечает. Вот в начале времени данной планеты Михаил принёс пьесу, сначала на одного, потом на двоих. Дальше – больше, расплодилось. Он говорит, мол, ничего, детишки, вместе мы справимся, вот вам новый вариант многофигурной человеческой комедии, но имейте ввиду, что человечество – само себе режиссёр. А мы, мол, ангельское воинство придём на спектакль, под названием «Жизнь человечества», поглядим, порадуемся друг дружке. Потом, разумеется, банкет. Но только сами, сами, сами, мы же, говорит, ангелы, не люди, не можем жить вами вместо вас, мы, мол, вообще не можем жить, потому что что бессмертны, у нас, говорит, свои правила пребывания в космосе. Глядишь, и вам, люди дорогие, среди нас место найдётся. Просто надо потренироваться быть нами. И что? Человечество гордо ответило, что пьесу выучит, но поставить спектакль о собственной жизни так, как сочтёт нужным, мол, у нас своё видение. И что? А то, что вместо дружественного праздничного банкета с ангелами человечество теперь ожидает Страшный Суд, Армагеддон нам в печень.
ЯКОБ. У нас свои, локальные задачи, мы – не глобалисты, мы – чиновники.
АРТ. А вот авторов пьес, тех действительно навалом, среди человеков, но среди них есть пяток-другой, кто не продаётся, правда, в основном, они уже умерли.
ЯКОБ. Я не автора покупаю, но текст.
АРТ. Данный текст не купишь, он – мой. Я – автор пьесы, я. И мы, с ним, вам не продадимся.
ЯКОБ. Театр и актёры – наши.
АРТ. Чёрт с вами. Я выпишу других актёров и сниму стадион.
ЯКОБ. В нашем городе всё наше.
АРТ. Чёрт с два. Город принадлежит горожанам. И здесь моя родина. Так что, не прогорю. 
ЯКОБ. Напрасно вы ставите меня в безвыходное положение.
АРТ. А вы-то при чём? Каким боком моя постановка касается вице-мэра? Муниципалитет её не финансирует.
ЯКОБ. Но он финансирует всю текущую хозяйственную деятельность театра, в частности заработную плату штатных работников.
АРТ. Разве я у вас в штате?
ЯКОБ. Но будете.
АРТ. Возможно. Скорее всего. Да. Но моей самостоятельности ваша зарплата не отменит. Всё на сегодня. Поговорили. Вы свободны. Спасибо.
ЯКОБ. Пожалуйста. На сегодня действительно всё. А вот на завтра… Жду ответ сутки, дольше не желаю. Привет Нове. (Уходит.)

Из дома выходит Рафа, с гитарой.

РАФА. Аресели? Ты где? Аресели!
АРТ. Какая Аресели…
РАФА. Арт, не мешай, мы прогоняем сцену.
АРТ. От ёлки-палки, зарапортовался. Отлично. Работайте.
РАФА. Ау! Эй! Точно ведь опять в сарае со своей скотиной. Гули-гули, цып-цып-цып… А как же, так и есть.

Из дому выбегает Нова.

НОВА. Арт! Арт, надо поговорить.
АРТ. Нам нельзя мешать, мы играем «Дон-Жуана».
НОВА. У нас проблемы.
АРТ. Сколько?
НОВА. Одна и огромная.
АРТ. Если речь о твоём вице-мэре, то видели и поогромнее.
НОВА. Теперь он наш, с тобой, не только мой.
АРТ. Ладно, пойдём, будем разговаривать. Куда?
НОВА. В следственный изолятор, освободился.
АРТ. Куда?
НОВА. В сарай. За мной.
АРТ. Ну уж нет, мне надо в город. (Уходит.)
НОВА. Ну, и чёрт с тобой! (Уходит.)
РАФА. Наконец-то, разбежались, бездельники, работать не дают. Чёрт, петь на латыни, это, конечно, подвиг.
МАЯ. Ну, так соверши его уже, герой-любовник нашего села.
РАФА. Ой, да ладно! Всё, начинаю. (Поёт на латыни).
Miser Catulle, desinas ineptire,
Et quod vides perisse perditum ducas.
Fulsere quondam candidi tibi soles,
Cum ventitabas quo puella ducebat.
Amata nobis quantum amabitur nulla,
Ibi illa multa cum jocosa fiebant,
Quae tu volebas nec puella nolebat,
Fulsere vere candidi tibi soles.
Nunc jam illa non vult: tu quoque impotens noli,
Nec quae fugit sectare, nec miser vive,
Sed obstinata mente perfer, obdura.
Vale puella, jam Catullus obdurat,
Nec te requiret nec rogabit invitam.
At tu dolebis, cum rogaberis nulla.
Scelesta, vae te, quae tibi manet vita?
Quis nunc te adibit? Qui videberis bella?
Quem nunc amabis? Cujus esse diceris?
Quem basiabis? Qui labella mordebis?
At tu, Catulle, destinatus obdura.
МАЯ. Что за песня?
РАФА. Гай Валерий Катул. Называется «К себе».
МАЯ. Ну, ты, как всегда, всё обо мне да обо мне.
РАФА. И каково?
МАЯ. Хорошая штука, мне понравилось. Слов не разобрать, но мелодия всё доходчиво растолковала.
РАФА. Да ладно. И про что же я пел?
МАЯ. Ну, примерно, что я коза драная или даже старая корова из вонючего стойла. Но ты, несмотря на отдельные недостатки и общий ужас оттого, что бросила тебя, всё же меня любишь.
РАФА. Нет.
МАЯ. Ну, прости, мы языкам неученые.
РАФА. Я хотел сказать: нет, не может быть, неужели я настолько грандиозный композитор, что сумел донести в музыке слова, ведь ты пересказала смысл!
МАЯ. А что, если у меня соображение такое, проницательное?
РАФА. Нет-нет, без знания языка да ещё женщине, смысла не разобрать ни за что.
МАЯ. А ведь я и без всякого смысла легко могу любого на вилы поднять, тем более за грубость.
РАФА. На вилы – да, севильские женщины не то, что изящного, как я, стройного мужчину, быка могут поднять, приготовленного для корриды. Вам, таким, и вилы не нужны, голыми мускулистыми лапками хвать и нет в живых полтонны живого мяса.
МАЯ. Каким таким?
РАФА. Грандиозным. Что вширь, что вкось. О присутствующих здесь дамах не говорю.
МАЯ. Наши женщины самые женщины в мире!
РАФА. Ха, ну, ты, конечно, весь мир исколесила, есть кого с кем сравнивать.
МАЯ. Изящный он, стройный, как же, сопля на косточке. Хлюпик волосатый. Такие, как ты, не то, что лоб, брови и те бреют, чтобы дорогу видеть. До живого тела не добраться, одна шерсть нечёсаная, а как заблеет под гитару, так самый что ни на есть баран бараном.
РАФА. Очуметь… Видела бы ты себя со стороны! Я как вспомню нашу первую встречу, так вздрогну, когда ты из речки голая вывалилась и ну меня тискать, вроде как оживлять. А я не был мёртвым. Помню, ноги такие… такие…
МАЯ. Какие.
РАФА. Такие.
МАЯ. Толстые? Кривые?
РАФА. Да не то, чтобы. А руки такие…
МАЯ. Какие.
РАФА. Такие…
МАЯ. Мускулистые? Грубые?
РАФА. Не сказал бы. А грудь вообще такая…
МАЯ. Какая.
РАФА. Чем конкретнее вспоминаю, тем больше с ума схожу. Твои губы с зубами… глаза с ресницами… подбородок с бугорочком… шея… У тебя всё такое!
МАЯ. Какое.
РАФА. Единственное в своём роде, никогда не видел ничего подобного. Да! Конечно. Я понял, какое. Бесподобное. Сногсшибательное. Ужасное прекрасно.
МАЯ. Не нравится моё тело.
РАФА. Да, не нравится. Как такое может нравится. Твоё тело может только восхищать и очаровывать. И никакого другого мне, возможно, уже не нужно.
МАЯ. Возможно?
РАФА. Не гони лошадей, Аресели, я человек обстоятельный, профессионал в своём роде, даже мастер, и прежде, чем вынести вердикт, мне нужна полная уверенность.
МАЯ. Тебе нужна полная? А, поняла, тебе надо сравнить.
РАФА. Я же не виноват, что так устроен мужской человек, он всё осознаёт только в сравнении. И всё же, севильяночка ты моя удивительная, сдаётся мне, что впервые в жизни я готов сдаться без условий, поверить в тебя, как в бога, без доказательств и улик.
МАЯ. И почему же всё равно так хочется взять тебя на вилы…
РАФА. Стоп! Стоп-стоп, сейчас соображу, в чём был неправ. Сообразил. Я усомнился в твоих умственных способностях, подразумевая, что женщина всегда глупее мужчины. Признаю свою неправоту… в данном конкретном случае. Впредь никогда и ни за что. Ты умнее всех мужчин на свете, за исключением меня. С тобой мы равны. Иначе мне тут нечего было бы делать. Но ведь был же смысл в поисках тебя по всему дому… Вспомнил! Чтобы бессмысленно целоваться!
МАЯ. После, как почищу стойло.
РАФА. А что, если вместо чистки?
МАЯ. Почему не помечтать, вместо того, чтобы помочь, а-то и сделать работу вместо меня.
РАФА. Кто! Я? Дон Хуан, испанский гранд, геройский воин, друг королей и цариц, самого Шекспира!.. с вилами наперевес уткнуться носом в навоз? Ладно, Аресели, это твоя поляна, я здесь покуда не хозяин. Эх, чего ни сделаешь ради твоей благосклонности, ради нашей любви, давай вилы.
МАЯ. Знаешь, с какого конца держать?
РАФА. Были бы вилы, конец найдётся. Угораздило же полюбить домовитую бабу, нет бы крутить шуры-муры с какой-никакой графиней. Гитару подержи, аккуратнее только, не урони в дерьмо.
МАЯ. Неужели пойдёшь в стойло?
РАФА. Уже пошёл.
МАЯ. Подвиг.
РАФА. Для меня геройство как для соловья трели – одно и то же. Ради тебя я готов на всё.
МАЯ. Сегодня.
РАФА. Вовеки веков.
МАЯ. Как проверить вечность, когда сегодня вместе, а завтра не знает никто. Вдруг тебя со мной не станет.
РАФА. Завтра не станет, верно. Потому что уже стал. С тобой. Навсегда.
МАЯ. А мир?
РАФА. Ты – мой мир.
МАЯ. А люди, связи, дружбы, приключения?
РАФА. Это всё ты.
МАЯ. Эх, дон Хуан, иного стоит только поманить, а самцу и манка много, на запах женщины бежит сломя голову.
РАФА. Ни на шаг, ни на миг!
МАЯ. Хорошо бы.
РАФА. Так говорю же: хорошо! Чтобы было лучше, дай мне уже отскрести чёртово стойло и с ума сойти в объятьях. Не задерживай!
МАЯ. А поцелуй?
РАФА. После, как почищу стойло.
МАЯ. Мститель такой…
РАФА. Обожаю, люблю.
МАЯ. Про любовь не надо, пожалуйста, она всегда приводит смерть.
РАФА. Вот новость!
МАЯ. Любовь – враньё, как хмель или дурман, она лишает трезвой радости быть на земле. В любви рожаешь ребёнка и он отбирает твои силы, чувства, а-то и дом. Любишь родину и она тебя отправляет на войну, в тюрьму. Любишь Бога и он не отвращает тебя от убийства тебе подобных в честь прозвища Его, не зная даже истинного Имени Отца Небесного. Любишь жизнь и она обеспечивает смерть. Не люби меня, дон Хуан, просто имей, с нежностью, со страстью, с силой, пользуйся всем, что есть моего, мне это в радость, но только, ради бога, не люби.
РАФА. Гонишь?
МАЯ. Если хочешь остаться, будь свободен.
РАФА. Не понимаю, о чём речь.
МАЯ. О вечности вдвоём.
РАФА. Живёшь вдали от людей, надумываешь себе, дичаешь, Аресели…
МАЯ. Какой же ты у меня младенец.
РАФА. Тоже мне, мамаша… Что, действительно хуже меня нет?
МАЯ. Ну, что ты, есть, конечно.
РАФА. И я правда такой страшный – худой и волосатый?
МАЯ. Правда. Ты для меня неведомое животное… может, птица, может, гад ползучий. Но без тебя жить не хочется. Брось вилы и давай целоваться.
РАФА. Давай. Гитару не побей, аккуратненько…
МАЯ. Не беспокойся, повесим твою гитару надёжно и бережно, как государственного преступника. Скотский запах не бесит?
РАФА. Да я сам бес!

Входит Нова.

НОВА. Заигрались, детки, прилепились – не разлепятся, уже сутки целуетесь, пора бы и честь знать.
МАЯ. Да фиг с ней, с этой честью.
РАФА. Амен.
НОВА. Где задевался Эрвин? Вот лопаты, возьмёте в сарае носилки, нужно убрать снег, чтоб во дворе луж не было. Лето возвращается.

Входит Эрвин.

ЭРВИН. Ты чего, Нова, зачем сцену прервала?
НОВА. Я прервала!? Арт арестован.
ВСЕ. Чего!?!
НОВА. Что слышали, нашего режиссёра и друга бросили в тюрьму.
МАЯ. За что?
НОВА. Было бы за что, расстреляли бы на месте. Понятия не имею, по телефону объяснений я не поняла.
ВСЕ. С ума сойти!..
НОВА. Никакой психики чтоб я не видела и не слышала. Физический труд до изнеможения и – никаких гвоздей, вперёд!
ХОРСТ. Как же теперь спектакль, что с нами?
РАФА. Эрвин причастен?
ЭРВИН. Ты чего несёшь, соображай!
НОВА. Я поехала разбираться. Чтоб чисто тут всё было. (Уходит.)
ХОРСТ. Круто.
ЭРВИН. Пошли переодеваться. Знаешь, где рукавицы лежат? Я не при делах, жизнью клянусь.
ХОРСТ. Баню зря топили. Рукавицы должны быть в сарае.
РАФА. Режиссёр не должен быть в тюрьме!
МАЯ. Нова права, беритесь за лопаты, так разумнее. Без психики, Рафа, без психики!
РАФА. Мая… ау, Мая…
ЭРВИН. Похоже, нашему проекту финиш. Обалдеть…
ХОРСТ. Может, по чуть-чуть?
ЭРВИН. Логично.
ХОРСТ. Пошли в баню. Обсудим. Раскинем мозгами…
ЭРВИН. Нечего мозгами раскидываться, вдруг пригодятся.
РАФА. Я нашёл стихи Брехта, те самые, про Якоба Апфельбека.
ЭРВИН. Спросил бы у меня, я начинал в пьесе, где пел её.
ХОРСТ. Про молочницу-то… ужас.
МАЯ. Обожаю ужастики. Так расслабимся же хором, а? Рафа, включай музыку.
ВСЕ.
С лицом невинным Якоб Апфельбек
Убил отца и мать в родном дому
И затолкал обоих в гардероб,
И очень скучно сделалось ему.
Над крышей ветер тихо шелестел,
Белели тучки, в дальний край летя.
А он один в пустом дому сидел,
А он ведь был совсем еще дитя.
Шел день за днем, и ночи тоже шли,
И в тишине, не ведая забот,
У гардероба Якоб Апфельбек
Сидел и ждал, как дальше все пойдет.
Молочница приходит утром в дом
И ставит молоко ему под дверь,
Но Якоб выливает весь бидон,
Поскольку он почти не пьет теперь.
Дневной тихонько угасает свет,
Газеты в дом приносит почтальон,
Но Якобу не нужно и газет,
Читать газеты не умеет он.
Когда от трупов тяжкий дух пошел,
Был Апфельбек сдержать не в силах слез.
Заплакал горько Якоб Апфельбек
И на балкон постель свою унес.
И вот спросил однажды почтальон:
“Чем так разит? Нет, что-то здесь не то!”
Сказал невинно Якоб Апфельбек:
“То в гардеробе папино пальто”.
Молочница спросила как-то раз:
“Чем так разит? Неужто мертвецом?”
“Телятина испортилась в шкафу”, –
С невинным он ответствовал лицом.
Когда ж они открыли гардероб,
С лицом невинным Апфельбек молчал.
“Зачем ты это сделал, говори!” –
“Я сам не знаю”, – он им отвечал.
Молочница вздохнула через день,
Когда весь этот шум слегка утих:
“Ах, навестит ли Якоб Апфельбек
Могилку бедных родичей своих?”

Во двор входят Арт, Нова и Якоб.

НОВА. Ребята…
ХОРСТ. Арт! Ты жив, тебя не казнили. Ура.
МАЯ. Арт?
АРТ. Всё нормально. Нова призвала Якоба и меня отпустили.
РАФА. Что произошло?
АРТ. Я – за вещами. И попрощаться. Право на постановку театру я передал, так что, при желании ничего не отменяется. Странно, знаете ли, подъезжаешь к родительскому дому на такси, а тебя перехватывает подъехавший полицейский патруль и препровождает в участок для выяснения личности. А ведь я никого не предупреждал, что приеду в это день, в это время, да ещё и в этом такси, ведь мог же и пешком, и на трамвае, и на попутке, и вообще не явиться. Ночь за решёткой в родном городе, куда тебя попросили вернуться. А потом приходит вице-мэр и легко и просто тебя выпускают на волю. Попастись или только погулять?
НОВА. Арт, не драматизируй, не надо сгущать краски…
АРТ. Я – за вещами. Прощайте. Никакой «Дон-Жуан» не стоит свободы. (Уходит.)
НОВА. Ничего-ничего, он успокоится, и мы уговорим его вернуться. Он ещё будет нашим художественным руководителем. Правда, Якоб?
ЯКОБ. Ваш друг и коллега, ваше право. Я всего лишь чиновник.
ХОРСТ. Арт не вернётся. Сто процентов и один сверху.
ЭРВИН. Жаль, всё так славно начиналось.
РАФА. Возвращаться в амплуа «парня с гитарой» не хочу. Да и не смогу, ведь я сыграл моего Дон-Жуана. Я тоже ухожу.
ЭРВИН. Но есть же трудовая дисциплина!
РАФА. Я ухожу из театра. Пойду на площадь, петь под гитару и представлять почтеннейшей публике всё, что захочу сам. Моя сцена – коврик.
МАЯ. На коврике, без ухищрений и душного помещения – моя мечта. Рафа, помнишь, мечтали в юности стать бродячими актёрами?
ЭРВИН. Фиглярами!
МАЯ. Вот именно. Возьмёшь меня?
РАФА. Всю.
МАЯ. За вещами?
РАФА. Счастливо, ребята, успехов. (Уходит.)
ХОРСТ. Спасибо.
МАЯ. Ни пуха вам, ни пера.
НОВА. К чёрту!
МАЯ. Аминь. (Уходит.)
ХОРСТ. Молодцы, жаль, я на такой подвиг не горазд.
НОВА. Молодцы? Они нас подставили! Да что – нас, театр! Материала для рекламной компании мы обязаны предоставить к завтрашнему вечеру, а что мы предъявим?
ЭРВИН. Ой, не паникуй, одних моих поклонников на моего Дон-Жуана толпа набежит.
НОВА. На один-два спектакля. А потом?
ЭРВИН. А потом вступит в действие наше творчество. Одно моё личное творчество чего стоит!
ЯКОБ. Я давал задание маркетологам. Их выкладки гласят, что главной звездой является Арт. А неожиданное назначение на главную роль концертного любимца Рафы привлекательнее твоего на порядок. В цифрах, конечно.
ЭРВИН. Не может быть! Они дилетанты в театре!
ХОРСТ. Есть идея. Аресели и донна Анна по пьесе не пересекаются, так что их может сыграть одна актриса. Нова, как?
НОВА. Без вопросов.
ХОРСТ. Так же не пересекаются слуга Исмаэль и мой дон Луис.
ЯКОБ. Ты превосходный актёр, Хорст, справишься с обеими ролями.
ХОРСТ. Благодарю. Справлюсь. Эрвин останется Валерианом.
НОВА. Что-что!?
ЭРВИН. Но Валериан и Дон-Жуан пересекаются да ещё как!
ХОРСТ. Поэтому имеет смысл пригласить исполнителя со стороны. И маркетологи обалдеют, и зрители. Заодно, мы получаем режиссёрский ход без режиссёра. Помните, откуда родом Дон-Жуан? Из Севильи. А Севилья не только его родина, она родина Кармен, Фигаро, хотя и не в них дело, но всё же. Главное, Севилья – родина фламенко. Якоб, тряхни стариной, ведь фламенко – твоя профессия.
ЭРВИН. Стоило устраивать всю эту катавасию с Артом и Рафой!
ХОРСТ. Неужели арест Арта тоже входил в план?
НОВА. Стоило, Эрвин. Ради рождения такого спектакля стоило. Вице-мэр в роли Дон-Жуана! Залы будут ломиться! Касса будет счастлива. А для искусства важно не то, что господин Якоб Апфельбек – вице-мэр, но то, что это тот самый знаменитый исполнитель фламенко, почему-то оставивший сцену. Якоб, ты как?
ЯКОБ. Federico Garc;a Lorca. «Pueblo»
Sobre el monte pelado,
un calvario.
Agua clara
y olivos centenarios.
Por las callejas
hombres embozados,
y en las torres
veletas girando.
Eternamente
girando.
;Oh, pueblo perdido,
en la Andaluc;a del llanto! О погибших людях Андалусия плачет…
ХОРСТ, НОВА и ЭРВИН. Браво!
ЯКОБ. Мне не нравится идея, но ради спасения проекта, пожалуй, соглашусь.
НОВА. Да!
ЯКОБ. Мне надо поразмышлять. Оставьте меня, пожалуйста, одного.
ХОРСТ. Пойдём, бедный Йорик… то есть, Эрвин, в баню, пообщаемся.
ЭРВИН. С ума сойти…

Хорст и Эрвин уходят.

НОВА. Я счастлива, Якоб.
ЯКОБ. Ступай, Нова, ступай.
НОВА. Я счастлива. (Уходит.)
ЯКОБ. О погибших людях Андалусия плачет! Это обо мне. Я родился что-то в начале тридцатых годов четырнадцатого века, точно не помню. Личность историческая, принадлежал к одной из двадцати четырех самых знатных фамилий Севильи, сведения содержатся в одной из хроник родного города. Я - дон Хуан Тенорио. Вам известен под кличкой Дон-Жуан. Ну, или под прозвищем. Как сказал однажды мне мой отец, дон Луис: «Есть имена, которые светят вечным светом пользы и добра. А ты, как тот пожар, оставляешь после себя чёрный, выжженный след. Теперь про любого ветреника говорят: «Он настоящий Дон-Жуан». Как злого человека зовут иродом, или предателя — иудой, или… У меня слов нет!» Это у него слов не было, а у меня они были и есть.  Я - дон Хуан Тенорио! Вы знаете меня под именем Дон-Жуан. Так и пишется: титул и имя через чёрточку. Как на кладбищенском обелиске. Между датами рождения и смерти – чёрточка, которая как знак того, что мы называем жизнью. Chorro… За более, чем семисотлетнее существование со мной много чего происходило. Что-то вам известно, конечно, борзописцы расстарались. Но, похоже, пришла пора взяться за собственною историю самому, лично. Я начинаю. (Поёт.)
Севилья - башенка в зазубренной короне.
Севилья ранит, Кордова хоронит.
Севилья ловит медленные ритмы,
и, раздробясь о каменные грани,
свиваются они, как лабиринты,
как лозы на костре.
Севилья ранит.
Ее равнина, звонкая от зноя,
как тетива натянутая, стонет
под вечно улетающей стрелою
Гвадалквивира.
Кордова хоронит.
Она смешала, пьяная от далей,
в узорной чаше каждого фонтана
мёд Диониса, горечь Дон-Хуана.
Севилья ранит. Вечна эта рана.