В Безымянном городе

Фрагменты из легенд о Талурионе



Светает. Покрывало ночи медленно сползает с окрестных земель. Сумрак уходит в ущелья, скапливается в густых рощах, под кронами деревьев. Перед взором стороннего наблюдателя возникает потрясающая воображение, волнующая душу и сердце картина. Зрелище настолько очаровывает, что невозможно отвести прикованный к этому чуду взгляд. Путник останавливается, устремляя всё своё внимание к вырастающему из земли чудесному, сказочному городу. Пёстрое, бурное, богатое разноцветье и обилие его куполов, башен и крыш возносится ввысь, прямо к самому, казалось бы, недостижимому небу, где особенно высокие пики и башни пронзают синеву. Очертания города кажутся слегка зыбкими и размытыми, он как бы повисает в сонной, утренней дымке, отчего создаётся потрясающее, ввергающее в трепет впечатление, будто вся эта яркая масса, вся эта громада, невообразимо парит над бесконечным, изумрудно-зелёным морем трав.
Через необъятные поля и холмистые долины тянутся к городу пыльные дороги. Пока ещё очень рано, и они пустынны. Разве что случайно можно заметить одинокую фигуру медленно бредущего пилигрима, странствующего воина, пешего или конного, или спешащего по срочному делу гонца с сумой через плечо или свёртком в руке. Над полями кружат мудрые вороны, некогда бывшие свидетелями славных событий, приключений и историй, очень давних и быть может уже совсем позабытых людьми. Окружающее постепенно светлеет и оживает, сбрасывая с себя оцепенение сна и ночи. Дымка тумана растворяется, линии и очертания обозначаются чётче. Весь город тогда делается ещё красивее, грандиознее и привлекательнее, так и манит незваного гостя к себе, много всего интересного обещая на своих улицах, перекрёстках и площадях, увлекая загадкой, соблазняя тайной.
Вскоре дороги заполняются людьми, навьюченными животными, доверху гружёными телегами и повозками. Кажется, со всех краёв земли к чудесному, великому городу стягиваются купцы, торговцы, перекупщики и ремесленники. Слышна тяжёлая поступь копытных, фырканье лошадей, переговоры и покрикивания. И чем выше поднимается над зелёным горизонтом солнце, чем ярче и ослепительнее оно становится, тем живее, разнообразнее и шумнее делаются эти движущиеся колонны, и будто нет им конца и края. И безвестный путник ступает по одной из петляющих дорог, над которой взметается пыль, долго ещё плывёт по воздуху и тает без следа где-то над полями.
Возле высоких, каменных стен раскинулись в своей дикой, неудержимой пышности рощи и сады, отягощённые плодами. Тяжёлые, крепкие, кованые железом ворота распахнуты, и людской поток вливается в них безостановочной процессией. Здесь, в самом городе, уже вовсю бурлит жизнь: туда-сюда снуют горожане; на улицах, площадях, базарах и рынках бойко идёт торговля; распространяя прохладу, бьют серебристые фонтаны; следя за правопорядком, медленно прохаживаются вооружённые городские стражники; между стен домов, среди уютных скверов, тенистых парков и садов, на мостах и под ними — всюду, куда не взглянешь — густо движется, иногда прореживаясь, разномастный, разночинный люд. В глазах аж рябит от пестроты, яркости и красоты одеяний. В ушах гнездится ни на секунду не смолкающий гвалт: звуки, иной раз самые неожиданные и необыкновенные, взлетают в пространство, точно брызги от бурлящих вод горной реки. Резвая перекличка торгашей, нахваливающих на все лады свой товар; смеющаяся и вопящая ребятня; грохот и скрип телег; весёлая игра уличных музыкантов; неожиданное мычание коровы, блеяние козы или собачий лай; плач младенца; то высокие, распевные, то густые и низкие голоса всевозможных зазывал; резкие и хлёсткие удары бича; звон посуды; и над всем этим плывущие толчками медные звуки набата. Плотный, многоликий, разноцветный вихрь захватывает путника, увлекая его в самую гущу, в самый центр разных событий, случаев и бытовых сценок; он увидит самые разные, порой экзотические и диковинные одежды, самые разнородные черты и лица; услышит сотни непохожих друг на друга наречий и языков; ощутит прикосновения множества рук, желающих завладеть его вниманием и кошельком; обонянием почувствует тысячи ароматов и оттенков курящихся благовоний, миллион перекрывающих друг друга запахов — от резкого духа животных и сальных, оборванных бродяг до аромата диковинных, экзотических цветов и благоухания какой-нибудь местной красотки. К полудню, когда солнце густо наливается жаром, ток городской жизни достигает своего апогея, воздух становится жарче, гуще и дрожит.
Одинокий путник попросту теряется в этом огромном, мощном городском лабиринте. Везде окружает его камень, он ступает по камню, и взгляд его упирается в камень. Когда он, теснимый непрерывным, беспокойным круговоротом чужих тел, поднимается по узким, извилистым улочкам, ему вдруг открывается величественный, головокружительный вид какого-нибудь великолепного, богато отделанного дворца, или высокой смотровой башни, или немного мрачного собора с сумрачными сводами. Направо и налево, спереди и сзади, неудержимо, богато и ярко раскинулись целые комплексы всевозможных домов и строений, некоторые из которых так плотно прижались друг к другу, отчего кажется, что всё это многообразие состоит из частей, фрагментов, служащих одному организму, обладающему собственной, своеобразной жизнью, на первый взгляд незаметной для человека. Вот крошащаяся, выцветшая, древняя черепица; вот величественные, представительные портики и колонны, увитые лозой винограда; вот потрескавшиеся балконы, далеко распространяющие медовые, пряные ароматы своих цветов; на солнце ярко, огненно пылают необъятные купола, сверкают пики и верхушки башен и дворцов; над зелёной, источающей прохладу водой нависают мосты, на чьих потемневших от сырости каменных арках нашли себе пристанище зелёные, голубые и ядовито-жёлтые мхи. По пути попадаются храмы, обелиски, монументы, стелы, некрополи, гробницы, арены для состязаний и представлений. Взбудораженное воображение потрясает этот широкий размах и колорит, буйство и пышность красок, порой необычность сочетаний форм и образов. А город и не думает останавливаться, продолжая щедро выставлять напоказ свои достопримечательности; так и подначивает затеряться среди архитектурных комплексов, где перемешались между собой десятки стилей; посетить тихие, зелёные сады и парки; насладиться видом и дыханием мраморных, искристых фонтанов, пьянящими ароматами цветов; прогуляться по широким площадям и аллеям, любуясь скульптурами и бюстами великих полководцев, владык, правителей, философов, мудрецов и видных, заслуженных деятелей культуры и искусства; прокатиться на лодках по чарующим морским каналам. Через сочно-зелёные, цветущие аллеи просматриваются всё новые и новые перспективы бесконечного города, как бы нарочно вынуждают добраться до них, увидеть, как следует разглядеть всю их красоту, изысканность и изобретательность. Всё новые и новые зрелища, картины, образы и явления предстают перед потрясённым взором уже порядком подуставшего, одурманенного путника, чьи душа и воображение переполнены городскими достопримечательностями, красотами и богатствами. Но вопреки этой пресыщенности зритель всё ещё хочет продолжать столь поразительную, увлекательную экскурсию, точно некая магия этого сказочного места овладевает им всецело.
Город живёт вместе со своими обитателями, дышит, меняется с течением дня. С ним происходят разительные, волшебные преобразования, когда медленно остывающее, усталое светило закатывается за горизонт, и лучи его направлены вниз уже под другим углом, а тени становятся протяжёнными и глубокими. Сначала город полыхает ослепительным оранжево-жёлтым пожаром. Затем пламя слабеет, позолота неуловимо сходит, всё окружающее приобретает густой, багряный цвет, словно дотлевают посреди остывающих, блекнущих, окутываемых дрёмой полей и долин угли исполинского кострища. Иные части города начинают обнаруживать признаки совсем уж необыкновенных, подчас и вовсе нездешних красок и оттенков: и чудится, что это сияет некий фантастический град на какой-то недосягаемой планете, повисшей на краю Вселенной. Некоторые материалы, россыпи редчайших цветных камней, некоторые орнаменты на стенах и фасадах сами по себе переливаются и сверкают в последних, прощальных лучах, будто вспыхивают и меркнут, меняют цвета камушки на изысканном, замысловатом, узорчатом ковре, завезённом из заморских краёв. И когда уже всё внизу начнёт блекнуть, утрачивать свои прежние цвета и краски, долго ещё будут догорать купола, башни, пики и минареты. Но затем, когда солнце окончательно скроет свою огненную макушку за тёмной, ясно очерченной линией далёких земель — угаснут и они, поглощённые тьмою. 
Городской вечер чарует, ласкает, обнимает, суля волшебные видения, которые одинокий путник мог видеть разве что в своих смутных и далёких детских снах, навеянных пережитыми за долгий день впечатлениями. С наступлением сумерек местная жизнь едва ли становится менее оживлённой, разве что всеобщее, беспокойное, сумбурное движение делается чуть медлительнее, во всём начинает проявляться лёгкая сонливость, скованность и некое оцепенение. Однако всё это кажется не столь заметным, если не всматриваться долго и не заострять на этом внимание. Глубоким вечером, с приближением ночи, город, его жители и гости продолжают меняться, жизнь как бы вступает в новую фазу, переходит в иное состояние, и всё представляется вовсе не так, как днём. Вроде бы люди всё также двигаются, спешат по делам и размеренно прогуливаются по городским окрестностям, однако если понаблюдать внимательнее и дольше, в этой непрестанно движущейся во всех направлениях разношёрстной массе можно обнаружить новые действующие лица: покинув тускло освещённую, прокуренную таверну, бредут неверным шагом по тротуару пьянчуги; оборванные нищие и бездомные уродливыми чёрными фигурами облепляют старую, обрамлённую убогими домишками улицу, точно грибы поваленное дерево; на оживлённых проспектах и углах строений в непрезентабельной, окраинной части города, как некие сумрачные, запретные, но манящие цветы, показываются продажные женщины, соблазняя сонных прохожих своими полуоголёнными прелестями; незаметными, юркими тенями снуют среди вечерней уличной сутолоки воры. Обнаруживается также, что яркие, пышные, дорогие наряды куда-то деваются, точно здесь их никогда и не бывало, как и их обладателей — они сменяются одеждами и платьями более неискушёнными, простыми и бледными, как лепестки, не ведающие света. И по-прежнему люди в этих одеждах ступают по улицам и площадям, заходят в многочисленные арки и двери, выходят из них, посещают разные заведения, только не все места доступны им, а из некоторых их так и вовсе могут вытолкать взашей. Однако иной раз двигаются фигуры в этих облачениях живее, энергичнее что ли своих пресыщенных, расшитых роскошью предшественников.
Нет, жизнь здесь вовсе не угасает, и кажется иногда, что в некоторых местах она становится даже ещё более бурной, непредсказуемой и безудержной, нежели при ярком свете дня. Непрерывные людские потоки текут по жилам и венам гигантского города, который вскоре будет представлять собой мощную, густо расцвеченную тысячами огней цитадель, манящий, волшебный остров, сияющий посреди безбрежной ночной темноты. Но срок не настал, и даже огни, факелы и костры ещё не загорелись окрест. Однако великий город понемногу тонет в густеющем сумраке, уже некоторое время назад померкли, прощально вспыхнув напоследок, самые высокие его башни, остроконечные верхушки дворцов и соборов — нынче их окружает слабая, призрачная, пронизанная извечной тайной древности дымка, неподвижная, делающая всё тусклым, ненастоящим и чуждым. Творится фантастическая, захватывающая игра света и тени. Непередаваемо чудесен каменный, погружающийся в дремоту исполин, застывший на фоне загадочных, фиолетовых небес!
Властвует ночь — настало её время. Теней становится больше, они исчезают во мраке и появляются из него. Но что это? Среди волнующегося людского моря, среди бесконечно сменяющихся головных уборов и облачений будто мелькнула жуткая маска, лысый и жёлтый при свете огней череп с чёрными провалами глазниц, хищный оскал скелета… Какой-то участник маскарада? Уж слишком хорош его грим, чересчур натурален. Миг — и маска исчезает в сутолоке, как мимолётное видение, как призрак из сна.
Это заставляет наблюдателя недоумённо задуматься, озадаченно почесать в затылке. Всё начинается постепенно, изменения происходят фрагментарно, по нарастающей. И совсем скоро гость, попавший на пышный полуночный праздник вечернего города, начинает сомневаться в окружающей его действительности. И чем больше он наблюдает, тем чаще посещают его сомнения, мучительно терзают его мозг. Поначалу смутные, нечёткие видения и образы имеют скорее свойство гротеска, они причудливы, странны, но не пугающи. Однако ночные метаморфозы продолжаются, тут и там всходят ростки жгучего, острого страха, граничащего с паникой, заставляя в конце концов трепетать от ужаса. Кошмарная, зелёная харя с обвисшей, дряблой кожей в одном из окон старого, разваливающегося дома; худенький мальчонка без лица и со жгутикообразыми отростками вместо кистей; шлюха с чем-то неестественным, тёмным и зубастым промеж ног; откуда не возьмись выскочивший на площадь всадник в чёрном, с пылающими во мраке глазами под складками глубокого капюшона; какие-то тощие четвероногие создания, в беспорядке мечущиеся по узким, тускло освещённым проходам между домами; и ещё множество других пугающих, шокирующих видений и жутких знаков чуть ли не на каждом шагу. Прежняя жизнь, словно оказавшись во власти тягостного, вязкого кошмара, вдруг приобретает совсем иные качества и свойства.
Затем, куда бы не направился и не взглянул человек, по всему городу начинается безудержная, дикая пляска, происходит круговорот всеобщего безумия. Люди вокруг корчатся; словно лишившиеся костей фигуры их, искажаясь, будто изображения в кривых зеркалах, то непомерно вытягиваются, то сжимаются, едва ли не касаясь всей своей массой камней улиц и тротуаров; некоторые гротескно врастают прямо в стены и ограды, всасываются бездонными, тёмными окнами, или бесследно исчезают в чёрных прямоугольниках проходов или глухих закоулках; они сливаются воедино, переплетаются так, что трудно уже разобрать кому что принадлежит и кто кем является. Многорукая тварь катится валом по широкой улице, и десятки искривлённых пальцев бессильно, по-паучьи тянутся во все стороны. Будто ночные кошмары, вытянутые из трясины безумного сновидения, вдруг обретают реальность, формируются прямо перед расширившимися от ужаса и потрясения глазами, вылезшими из орбит. Причудливые, искажённые тени исступлённо пляшут, кривляются на стенах домов, как на некоей кошмарной сцене дьявольского театра. Вершится демонический ночной шабаш. Повсюду вспухают, бугрятся и кипят чудовищные клубки и нагромождения, наслоения тел, где в диком, невозможном, бессмысленном и противоестественном сочетании оказались разные люди и звери. В пространстве плывут неизвестно кому принадлежащие, будто невообразимо существующие сами по себе глаза, все различной формы и разноцветные, тупо вперившиеся во мрак. Демоническая какофония сотрясает воздух, а из-под земли доносятся глухие, тяжёлые удары, точно некто огромный колотит в недрах здоровенным молотом, или стучит огромное, бесформенное сердце вдруг очнувшегося от глубокого сна слепого, подземного чудовища, почуявшего скорую добычу.
Гонимый неудержимым ужасом и паникой, несчастный, потерявшийся в этом ночном кошмаре человек, отчаянно и жалко мечется, подобно спасающейся от воды палубной крысе. Шарахается из стороны в сторону, тщетно ища хоть какого-нибудь укрытия и спасения. Бурлящий, гогочущий, вопящий поток химер, неся безумие и ужас, вскипая как пена, толчками, шумно выплёскивается из невидимых дыр и трещин, точно где-то вдруг открылись адские бездны. Сонмища многоликих чудовищ скалятся отовсюду, так и норовя броситься из засады и растерзать на клочки. Однако все эти жуткие, мерзкие существа и уродцы не могут навредить физически, но зато угнетают, подавляют морально, психологически; наводят панику, вызывают сумятицу в сознании, расшатывают каркас реальности, что грозит бесповоротным и окончательным наступлением безумия.   
С городской архитектурой тоже творится что-то невообразимое: повинуясь некой невидимой силе, дома также вытягиваются, расширяются, сжимаются, разбухают как на дрожжах, так и норовят задушить, стиснуть между своими шершавыми стенами; в некоторых стенах и в земле возникают бесформенные дыры, провалы и кривые разломы; верхние этажи и кровли, опасно накренясь, как бы подавляют своей массой, грозят обрушением; башни, купола и высокие шпили колышутся, искажаются, идут волнами, точно извивающиеся в толще вод водоросли — они словно бы медленно пританцовывают. Дороги, улицы и площади, точно живые существа, не подчиняясь более привычным физическим законам, двигаются сами по себе, меняют очертания, формы и направления. Весь город невероятным образом оживает, изгибает неровный хребет, натужно скрежеща своими древними стенами, заставляя давно не тревожимых мертвецов трепетать в своих склепах, гробницах и глубоких могилах.
Затем происходит нечто ещё более страшное: целые участки города вдруг начинают исчезать, образуя жуткие, чёрные провалы пустоты, откуда с яростью вырывается космический ветер. Деревья, треща и стеная, гнутся к земле, отовсюду летит мусор, черепица срывается с дряхлых крыш и уносится прочь, гонимая мощными потоками нездешнего воздуха. Улицы, перекрёстки, аллеи, площади и дома словно бы растворяются неведомой, могущественной силой, и количество таких мест всё умножается, словно кто-то непомерно огромный и неохватный вынимает из города отдельные крупные детали, вынимает до тех пор, пока совсем ничего не останется, лишь чернильная пустота, но и в ней различима смутная, странная жизнь, чьи существа только одним своим присутствием вызывают некий глубинный, потаённый ужас, берущий своё начало в непередаваемой древности, когда планеты и космические системы ещё только начинали формироваться. Нечто изначальное, доисторическое, грубое и тёмное, способное одним лишь своим легчайшим прикосновением обратить в ничто целые страны и континенты, грозно ворочается в этой непроглядной тьме. И путнику некуда больше бежать, нельзя спастись. Жуткие личины корчатся, мельтешат в безумном вихре, вездесущий кошмар окружает, толкает к краю пропасти. И только почти перед самым своим головокружительным падением в пустоту, когда сердце в груди разрывается, а душа отлетает, обречённый человек вдруг ясно осознаёт, что не было на самом деле никакого города, что всё это мираж, обман, сплошная иллюзия, заманившая его в ловушку.
Это легендарное и страшное место именуется весьма безобидно — «Чудесная долина». Здесь явь оборачивается обманом, здесь путник, пресытившись сполна здешней обманчивой красотой, безвестно погибает, лишаясь последних крупиц рассудка. По слухам, иной раз здесь открываются проходы, порталы в другие миры и вселенные, и своим чёрным оком на всё величественно взирает вечность и создания, у которых нет имени. Многие слабые духом, да и сильные сгинули в этих гибельных, навевающих пагубный морок местах, и не счесть душ, бессмысленно, слепо скитающихся по туманным, фантастическим городам, зелёным долинам и холмам, по берегам синих рек и изумрудных озёр, на дне которых покоятся сапфиры и бриллианты, и где порой слышен призрачный женский смех и таинственные, зазывающие шепотки. Но погибель ждёт того, кто пойдёт навстречу зову, купится на красоту драгоценных камней, засмотрится удивительными по красоте и форме цветами, и вступит под арки городов-красавцев. Тысячи костей рассыпаны по просторам, овеваемым далёкими ароматными ветрами, и множество черепов тускло светятся на полях, подобно бледным звёздам на ночном небе. Мудрецы, колдуны и маги предостерегают заходить в Чудесную долину — место заманчивых тайн, сказочных, но гибельных чудес, пристанище теней, фантастических цветов и несбыточных желаний.
Но я, один из духов, некогда бывший человеком, поведал вам о Чудесной долине и о судьбе того, кто, очарованный и обманутый, однажды тут пропал. Теперь мне нечего бояться — ведь здесь моя обитель. И рассказал я вам о собственной судьбе.