Ночной скрипач

Как-то в воскресенье после обеда в кабаке «Золотая рыбка» за кружкой доброго золотистого пива собрались местные завсегдатаи. Присутствовали Генрих Брух, Альфред Брагенштайн, Гуго Бреннер и Отто Хенрици. Чуть позднее, ближе к вечернему часу, когда притомившееся за день солнце купало в своём золотом свете дальние поля, и удлинились тени, в заведение старины Готта пожаловал Генрих Хайнер. Это был коренастый, уже лысеющий мужчина, с большими волосатыми руками. Работал Хайнер сторожем небольшого местного кладбища Хиггельберг и горазд был травить разные байки и занятные истории. Кое-что он умел рассказать так увлекательно и смешно, что слушатели едва ли не лопались со смеху и давились пивом.
«Ну, что сегодня расскажешь, Хайнер?» — спрашивали его. — «Как там твои покойнички?»
«Рассказать есть что», — усмехался Хайнер и озорно подмигивал. — «А что покойнички? Их всё устраивает!»
Если вы как-нибудь проездом загляните в наше маленькое городишко и, проходя мимо кабачка «Золотая рыбка», вдруг услышите взрывы дружного хохота, можете не сомневаться: смеются над словами Генриха Хайнера, и смеются, надо признать, от всей души. Дружная компания «Золотой рыбки» не страдала суеверной болезнью — потому-то в их кругу подчас можно было услыхать самые невероятные, почти фантастические истории, балансирующие на грани между действительностью и вымыслом, однако приправленные щедрыми порциями утончённого юмора, отчего у слушателей потом болели животы и бока — так сильно они надрывались со смеху.
Едва Хайнер ступил через порог, как из-за дальнего столика поднялся угрюмый Генрих Брух. Его клочковатая борода свалялась в грязные космы и давно не ведала расчёски. Он сидел одиночкой в самом сумрачном углу заведения и мрачно глотал своё пиво. Полгода назад Брух похоронил свою скончавшуюся от чахотки жену Хильду. С тех пор он не переносил кладбищ, разговоров о покойниках, и потому, завидев Хайнера, как по сигналу покинул кабак — сторож невольно напоминал ему о покойной жене.
За историями, которые рассказывал Генрих Хайнер, все присутствующие вскоре позабыли о замкнувшемся в себе Генрихе Брухе и печальной судьбе его безвременно ушедшей супруги.
— Ей-ей, говорю, — повторил Хайнер, сделав несколько больших смачных глотков пива из своей огромной кружки. — Я услышал скрипку…
— Кто ж это даёт концерты на кладбище? — хрипло усмехнулся Альфред Брагенштайн, низенький, горбатый и лопоухий старичок с деформированными артритом пальцами. — Ведь надо иметь смелость…
— Странная затея — пиликать на скрипке среди могил, — подал голос рыжеусый, здоровенный как бык, Гуго Бреннер.
Хайнер попросил хозяина подать ему ещё кружку пива, на этот раз последнюю, и заявил.
— Это Генрих Брух играл.
Таким образом, рассказ кладбищенского сторожа делал интересный поворот. Были все причины, чтобы история эта превратилась в местную легенду. Завсегдатаи «Рыбки», страдающие ревматизмом и подагрой выпивохи, обожали подобные истории и очень ценили Хайнера как рассказчика. Этих старцев никакой чертовщиной и дьявольщиной нельзя было отогнать от кружки доброго янтарного пива, что томилось в пузатых бочонках хозяина Готта, державшим своё золотистое добро в глубоком погребе. На этот раз рассказ представлялся слушателям особенно захватывающим и интригующим.
От Хайнера требовали продолжения, однако тот не торопился выкладывать всё сразу, и таким образом интерес только подогревался. Следовало лишь довести товарищей до нужной кондиции, а уж затем продолжать рассказ. Сторож медленно поглощал своё пиво, смаковал во рту каждый глоток, проводил языком по сухим, шершавым губам.
Все опять вспомнили угрюмого Бруха, зашептались о нём. Нутро кабака подёрнулось табачной дымкой, все предметы выглядели несколько иначе в неверном желтоватом свете, в голову лезли самые причудливые мысли и видения. Казалось, будто среди завсегдатаев, за их спинами, повисли какие-то смутные, призрачные силуэты — на самом деле то была причудливая игры приглушённого света и теней. Посетители разомлели от добротной выпивки Готта, от ароматного августовского вечера.
Вообще про кладбищенскую скрипку Хайнеру поведал Гельмут Кохандер, его сменщик. Кажется, тогда Кохандер рассказывал эту историю тихо, сиплым шёпотом — в тот раз он вроде бы простудился. Однажды Кохандер помер прямо на кладбище. Прибывшие на место полицейские были поражены жуткой перемене, произошедшей с лицом сторожа: оно дико исказилось в гримасе необъяснимого ужаса. Даже у видавших виды полицейских пробежал холодок по коже, что уж говорить о простых посетителях кладбища, случайно проходивших мимо в тот момент. Доктор Вёльке, не без содрогания глядя на покойного, установил, что смерть сторожа наступила от разрыва сердца, вызванного каким-то неожиданным происшествием, внезапным потрясением, которого несчастный не сумел вынести.    
После внезапной и жуткой кончины Кохандера стали плодиться самые невероятные слухи, которые, едва родившись, тут же расползались по городу и обсуждались едва ли не в каждом кабаке или лавке. «Нечистая сила», — говорили одни. «Дьявольские происки», — шептали другие. Третьи твердили, дескать, «кладбище Хиггельберг проклято и мёртвые, что там лежат — не совсем мёртвые». Но Генрих Хайнер вот уже год работал на кладбище. Он не боялся ни живых, ни мертвецов, и за свою долгую жизнь многое повидал. Все эти россказни его живая фантазия быстро преображала, из-за чего они казались ещё более поразительными и невероятными. Чего уж там — сторожу доставляло действительное удовольствие рассказывать подобное, ему льстило, что его считают отличным рассказчиком.
По случаю серьёзной травмы Хайнеру пришлось уйти с предыдущей своей работы — у него была должность лесоруба — и устроиться сторожем на кладбище. За работу ему обещали платить неплохое жалованье. Жил он один, бобылём, однако с умом использовал заработок: вон и крышу подлатал в своей хибарке, и прикупил кое-чего по хозяйству. Все другие кандидаты в сторожа отказывались от работы — и молодые, крепкие, вроде, и здоровьем пышут, а твердят «нет».
«Пущай только сунутся ко мне черти», — говорил Хайнер своим подвыпившим приятелям. «Я им так задницу надеру, что отправятся туда, где им и место…». И кабак ходуном ходил от хохота.
— Так это и в самом деле оказался Брух? — вопрошал здоровяк Бреннер, почёсывая рыжую щетину на щеке.
— Именно, — отозвался сторож, делая последние глотки из своей кружки.
Все придвинулись поближе к Хайнеру, им не терпелось услышать продолжение.
— В ту ночь стояла полная луна, — заговорил между тем Хайнер. — Как и сейчас был август. Я дремал в своей сторожке. Сначала было тихо, но тут я услышал звук скрипки. Мне показалось, что всё это сон, но затем, привстав с кровати и тряхнув головой, я удостоверился в том, что скрипка звучала на самом деле. «Надо посмотреть, кто это», — сказал я сам себе и встал. Накинул вот эту самую куртку, что на мне сейчас — всё же августовские ночи бывают довольно прохладными — и вышел из сторожки.
— Что ты увидел, Хайнер? — торопили сторожа товарищи.
— Кладбище полнилось людьми, — продолжал свой рассказ Хайнер. — И они не просто стояли или ходили. Они танцевали. Представляете? А кто-то в тёмном балахоне с капюшоном играл на скрипке чуть поодаль.
— Да ну! Кто танцевал?
— Мертвецы!
— Брось! Отчего ты так уверен? — пьяно ухмыльнулся Альфред Брагенштайн.
Надо признать, собравшиеся были поражены услышанному. Именно тем вечером в маленьком кабачке «Золотая рыбка» родилась дошедшая едва ли не до столицы легенда о Скрипаче кладбища Хиггельберг или Ночном Скрипаче.
— А сам видел, дружище Альфред, ответил сторож, обращаясь и ко всем сразу. Его глаза дико сверкнули в жёлтом свете наполненного табачно-алкогольными миазмами помещения. Воздух загустел, казалось, его можно было пощупать руками.
— Я был трезв как стёклышко, ей-ей, — говорил Хайнер. — Когда я такое увидел, сон как рукой сняло. Уж мертвецов от живых я могу отличить, по крайней мере, когда не пьян в доску. А на работе я себе напиваться не позволяю.
— Ну, я как-то собственную жену испугался, когда проснулся ночью после хорошей пьянки, — во всеуслышание заявил Брагенштайн.
— Да это и неудивительно! — усмехнулся хозяин заведения, покручивая кончики своих пышных чёрных усов.
Все прыснули. Даже старик Брагенштайн — его жена, перед смертью превратившаяся в сварливую каргу, давно ушла в мир иной. Затем потребовали от сторожа продолжения: «что было дальше?»    
— Дальше… — пробормотал Хайнер. — Дальше я стал наблюдать за ними. Добрых полчаса мертвяки танцевали, а этот чудной скрипач наигрывал тоскливую мелодию. Потом музыка прекратилась, и все как по команде разошлись по могилам, устроились поудобнее и затихли.
В компании раздались сдавленные смешки, покашливание.
— Слушайте. Я нарочно не зажигал света в сторожке — чтоб себя не выдать. В общем я решил проследить за скрипачом и, крадучись, прячась за надгробиями и склепами, последовал за этой каланчой в балахоне. Капюшон опустился — тогда-то я увидел Генриха Бруха.
— Вот те на, — покачал головой Брагенштайн. — Ни за что бы не подумал, что Брух умеет играть на скрипке…
Об этом не мог помыслить и никто другой из присутствовавших. Несколько лет Брух рубил лес на севере, частенько выходил в море на своей старой посудине. Мужиком он был сильным, широким в кости, пальцы его были мощными и крепкими, казалось, ими он мог кромсать дерево, выжимать из древесины сок. И только после смерти супруги Брух сник, осунулся, стал как-то ниже ростом. Это был уже другой человек.
— Иногда, когда светит полная луна, — между тем продолжал Хайнер. — Брух заявляется на кладбище в своём странном одеянии, достаёт скрипку и начинает играть. Мертвецы словно бы по взмаху дирижёрской палочки поднимаются и начинают танцевать. Только так страдалец может повидаться со своей жёнушкой-покойницей.
Эта неслыханная, потрясающая, вселяющая трепет, история, переходила из уст в уста, всё больше распространяясь по германским землям. А после памятного рассказа Генриха Хайнера завсегдатаям «Золотой рыбки» тем вечером мерещилось всякое: старику Брагенштайну, пока он плёлся домой из кабака, казалось, что его преследовала целая ватага мелких и косматых чертенят; рыжий Бреннер вдруг ощутил подозрительные сквозняки по всему дому и усилившуюся ночью возню крыс под половыми досками; хозяину кабачка Готту в верхнем окне давно покинутого соседского дома померещилась перекошенная, уродливая харя с диким оскалом. И только пожилому похоронщику Генриху Хайнеру и молодому, бравому моряку Отто Хенрици ничего не мерещилось и не чудилось: оба они спали мёртвым сном.
***
Как-то в августе Отто Хенрици решил пойти к Генриху Хайнеру и провести со сторожем целую ночь на кладбище Хиггельберг. Хенрици дерзнул взглянуть на Кладбищенского скрипача, послушать его игру. К тому времени умер старик Альфред Брагенштайн: его больше не терзал проклятый артрит и, если верить историям, в полнолуние он присоединялся к своим танцующим могильным товарищам.
Перед тем, как переночевать на кладбище, молодой Хенрици полдня и весь вечер протаскался по продажным девицам, тиская и смачно целуя округлые зады и налитые персиковые груди. Одной из них, Марте, он даже предложил отправиться вместе с ним, но та сказала, что ни за какие обещания и удовольствия не пойдёт на кладбище.
— Ты свихнулся, Отто? — говорила они, натягивая нейлоновые чулки. — Решил поиграть в героя. Может, лучше останешься у меня?
— Нет, милая Марточка, — Хенрици легонько толкнул девушку, и та плюхнулась на измятую постель. Груди её завораживающе колыхнулись. — Сегодня ночью я слушаю скрипичный концерт. Ты ничего не смыслишь в тонком музыкальном искусстве, дурочка.
— Зато я смыслю кое в чём другом, — улыбнулась Марта. — Тебе ведь понравилось? На черта переться на это чёртово кладбище?
Отто ничего не ответил. Он чмокнул Марту в шейку и щёчку и отправился навстречу новым приключениям. 
***
Отто Хенрици бодро шагал по городской окраине и был настроен на любые приключения. Он насвистывал морскую мелодию и то сходил в низину, то поднимался из неё на возвышенность. За свои двадцать четыре года юноше ни разу не доводилось нести дежурство на кладбище, да к тому же ночью. Для него это будет первый опыт. Уже завтра товарищи окружат его плотным кольцом и примутся с жаром расспрашивать о ночной вылазке, а он будет хвалиться перед ними — дескать, вот я какой смелый! В общем-то никто и не сомневался в его смелости: не раз со старшими наставниками он выходил в далёкие плавания, не раз попадал в сильный шторм, когда ревёт и клокочет кругом буря, вздымая огромные морские валы, и ни зги не видать вокруг. Зато было чем потом похвастать перед красавицами фраулинами.
Смеркалось быстро, по низовьям стелился седой туман. Сменив багряное солнце, на небо взошла луна, ещё пока тусклая и нечёткая. Терпкий воздух уютного августовского вечера был богат на запахи: издалека тянуло костерком, душистыми булочками и густым, прелым ароматом скошенной в поле травы. Угомонились мухи и прочая живность. Похолодало, и Хенрици застегнул на все пуговицы свою плотную куртку. Игривая мелодия лилась в полумраке над пыльной дорогой в ухабах.
Они расположились в низенькой, тесной сторожке, у самых кладбищенских ворот. Старый Хайнер вскоре задремал, и Хенрици услышал его мирный храп. Свет был погашен. Снизошедшая на всё ночь зажгла первые звёзды, окутала мир тёмной вуалью. Своим чёрным оком, молча и таинственно, ночь заглядывала в маленькие окна сторожки. А молодой моряк всматривался в ночь, прислушивался к каждому звуку — будь то шёпот листвы или песнь сверчка в кустах акаций. Туман уже испарился, и в свете полной луны, властно сиявшей на небосводе, всё выглядело поразительно отчётливо и ясно. Хенрици готов был поклясться, что даже может различить имена покойных на заросших мхом, выщербленных непогодой и временем могильных плитах и крестах.
«Альберт Гроот… Франк Гитль… Ханс Херманн… Гертруда Кирх…», — читал Хенрици имена и фамилии когда-то здоровых и живых людей.
Глядя на сладко спящего сторожа, Отто улыбался, думая про себя: «посмотрите-ка на него — ишь храпит, старый филин».
Внезапно старик прекратил храпеть, отвернулся к стенке и затих. Храп и посапывание сторожа предавали молодому человеку бодрости и уверенности, слушая их, Хенрици знал, что не один здесь сидит. Теперь же, когда звуки эти прекратились, он почувствовал себя одиноким, даже покинутым. Говорят, что тот, кто сидит возле спящего, особенно уязвим и слаб.
Впереди, за могильными плитами и покосившимися крестами, Хенрици заметил какое-то шевеление. В лунном свете двигались, похрустывая, ветки разросшегося кустарника. Может, это был кто-то из малолетней шайки Гейни? А может со стороны рощи на кладбище пробралось какое-то крупное животное…
Но мысли разом выветрились из головы Хенрици, когда над ночным кладбищем полились звуки скрипки. Молодой моряк тряхнул головой, дабы убедиться в реальности этих поразительных звуков. Нет, это не был морок: где-то вдалеке, за заросшими родовыми склепами, играла скрипка.   
— Хайнер! — Хенрици принялся тормошить сторожа. — Подымайся!
— А?! Что?! — воскликнул Хайнер, резко приподнявшись на локте.
— Тихо! Слышишь? — Хенрици вскинул палец, призывая к тишине.
Оба замерли, вслушиваясь. Невидимый скрипач продолжал наигрывать свою мелодию. Генрих Хайнер вдруг ощутил, как по спине его скользнул колючий морозец, как предчувствуя беду, тревожно сжалось в груди сердце. Хайнер отчётливо вспомнил занятные истории в «Золотой рыбке», хриплый смех, подвыпившие физиономии старых товарищей, жёлтое от табака зубоскаление. Только теперь стало не до смеха, и пиво совсем не полезло бы в глотку. В душе сторожа шевельнулось нечто сродни чувству стыда, смешанное с подспудным страхом и нарастающей тревогой. Даже в полутьме можно было различить его побелевшее, застывшее лицо.
Они тихо приблизились к окошку и выглянули наружу, в посеребрённую луной и звёздами замечательную августовскую ночь, обещавшую сытое блаженство и вместе с тем что-то ещё, смутное и трудное уловимое. Сторож и моряк стояли и глядели во все глаза, не смея говорить и шевелиться.
Кладбище Хиггельберг тяжело вздыхало, словно пробудившееся ото сна существо. Теперь движение было заметно повсюду. Среди надгробий, плит и крестов зашевелились смутные тени — их становилось всё больше и больше, и вскоре они заполнили собой всё пространство. Как раз сейчас луну скрыли облака, когда же ночная хозяйка вновь выплыла из их плена, перед поражёнными людьми всё предстало как на ладони, и тогда ни с чем не сравнимый ужас сковал их своими ледяными путами, а сердце омыло волнами страха.
Под странную мелодию по кладбищу медленно кружили люди в старомодных нарядах. Здесь были женщины и мужчины; старики и совсем ещё дети; богатые и бедные; чиновники и простые рабочие. Всех их объединяло одно — они уже когда-то умерли.
— Господь всемогущий… — глухо пробормотал оцепеневший сторож. Он судорожно пытался припомнить хоть какую-то, даже самую короткую и нехитрую молитву, но так и не вспомнил ни одной — словно бы ему отшибло всю память.
А по щедро окроплённой росой траве, цепляясь истлевшей одеждой за ветки, вальсировали мертвецы — медленно и завораживающе. У иных мох был заместо волос, у некоторых перекошенный рот набит травой и землёй. Двигались они безмолвно, поскольку нечем им было произносить звуки — всё сгнило и распалось.
Старый Хайнер вдруг ощутил безумную потребность выйти из сторожки и присоединиться к жутким танцорам, по-джентльменски подать руку какой-нибудь, изрядно подгнившей даме, облачённой в поросшее грибком ветхое платье.
«Ну нет!» — одёрнул он сам себя. — «Ни при каких обстоятельствах я не стану плясать с этой ветошью!». Собственные мысли показались Хайнеру абсурдными и нелепыми. Как мог он вообще о таком думать?
— Я хочу взглянуть, действительно ли это играет Брух? Идёшь со мной? — вдруг произнёс Хенрици, и слова его были безумны. Моряк был молод, на его стороне оставались сила и ловкость. Если эта дряхлая орда полезет на них, он справится с ней — удар моряка был крепок и точен.
— Так ты идёшь? — поторопил Хенрици.
Стараясь подавить страх и неуверенность, сторож через несколько мгновений кивнул. Он боялся, очень боялся, но в то же время и не хотел выставить себя трусом перед Хенрици. В конце концов их двое, а это уже сила. Сторож вспомнил, как рассказывал ему о ночной скрипке и мертвецах Гельмут Кохандер, и он не потерял голос от простуды, а на самом деле говорил шёпотом — чтобы кто-то ненароком не услышал. А потом Кохандер внезапно скончался, бедняга. И скончался не где-нибудь, а прямо здесь, на кладбище.
Хайнер прихватил тяжёлый лом, отпер засов на двери, и оба выскользнули из сторожки. Они двигались вдоль заросшего мхом и диким виноградом забора, стараясь придерживаться гутой тени, дабы не привлекать лишнего внимания. Но танцующие, казалось, были всецело и глубоко поглощены своим занятием — они продолжали медленно и жутко кружиться под ночным небом.
Таким образом сторож и моряк, скрытые тенями и зарослями кустарника, сумели добраться до старинного, потрескавшегося от времени и непогоды фамильного склепа Гугенбергов: здесь покоилось не одно поколение этого обширного и почтенного семейства.
На склепе, озарённая луной, возвышалась сутулая фигура в чёрном одеянии с капюшоном. Смычок неуловимо двигался по тонким струнам, извлекая завораживающие, чарующие и вместе с тем наполненные каким-то необъяснимым трепетом звуки.
Какое-то время двое мужчин просто слушали, наблюдая за скрипачом и гротескными танцорами через переплетения веток густого кустарника. Хайнеру казалось, что минуло полчаса, а быть может даже и больше, прежде чем смелый молодой моряк вскарабкался на высокий склеп, подкрался со спины к фигуре в чёрном и заглянул в закутанное капюшоном лицо. Сбросив оцепенение, Хайнер собирался, было, остановить безумные действия Хенрици, но не успел.
— Брух… — поразился Хенрици и застыл на месте.   
Но что-то было не так с лицом Генриха Бруха. Бледное, едва ли не мертвенное, ничего не выражало это лицо. В глазах как на дне глубокого омута застыл густой чернильный мрак. Мертвецы остановили свой подлунный танец и повернули пустые глазницы в сторону склепа Гугенбергов. Брух перестал играть и оставался недвижим. Затем длинные бледные пальцы приблизились к безучастному лицу, скомкали его будто какую-то ткань и обнажили перед поражённым Отто Хенрици бездну.
Хенрици почувствовал вдруг, как земная твердь предательски ускользает из-под ног, а он словно бы начинает парить в пустом пространстве. Ночь, распространяя свои мрачные длани, вдруг сделалась чернее и шире. Она с головой накрыла ничтожного человечка своим липким покрывалом, окутала, спеленала в кокон. Моряку показалось, будто его нагишом бросили в снег во время лютой стужи — холод пронизал его до костей. Чьи-то ледяные длинные пальцы ощупывали его, медленно и жадно. Хенрици попытался призвать на помощь сторожа, но крик застрял у него в глотке, голосовые связки отказывались подчиняться.
Хайнера обдало волной холода, он не мог ни шевельнуться, ни вскрикнуть, даже страх застыл в нём — он сам превратился в страх. Исчезло кладбище, могучие дубы и клёны, каменная изгородь и вековая роща за ней. Сторож очутился посреди тёмного полотна бесконечности, повис в пространстве космоса. А потом он увидел Хенрици: парень хищно улыбался, а через его искривлённый рот бесконечной линией тянулся распрямлённый кишечник; лоснящиеся, влажные сердце, лёгкие и мозг моряка непостижимым образом оказались вне его тела, а он чудом жил и, продолжая ухмыляться, словно бы парил в невесомости в окружении собственных парящих органов.  Туловище и конечности молодого человека были невообразимо перекошены, перекручены, вывернуты чьей-то неведомой, чудовищной волей. Всё это освещали холодном светом злобные, колючие звёзды, дико танцующие в бесконечной ночи. Подобную картину не смогло бы воспроизвести даже самое извращённое, бредовое сознание сумасшедшего. И ещё играла музыка, но звуки, рождаемые касанием смычка скрипичных струн, вызывали болезненный диссонанс, издевались над слухом, сводили с ума, выворачивая трепещущую душу наизнанку: казалось, вскрикивали и вопили десятки демонических глоток. Дьявольская мелодия вливалась в уши Хайнера, и теперь глаза его не выражали ничего, свет сознания померк в них, а вместе с ним навсегда ушёл и рассудок. Неведомые руки тащили безвольного старика прямо к краю бездны.
Близился рассвет. Ночь прошла, забрав с собой старика-сторожа и молодого моряка, а вместе с ними — все ужасы и запредельные тайны.
***
С тех событий прошло много лет. Однако порой, тёмными августовскими ночами, при свете полной луны, над старым кладбищем Хиггельберг льётся, поднимаясь к небу, странная, неземная мелодия. И тогда местные обитатели подымаются со своих земляных постелей и идут танцевать странный ночной танец. Мелодия долго ещё звучит над кладбищем — она иссякнет лишь когда небо начнёт светлеть, возвещая о приходе нового дня.
Это играет Ночной Скрипач.