Длань Ордена

Летний день клонился к закату, на лесной прогалине вокруг костра сидели трое солдат. Над костром на перекинутой через рогатины жерди кипел походный котелок. Форма всех троих была грязна, стеганые доспехи продраны во многих местах, впрочем, нигде не было видно бурых пятен, свидетельствующих о серьёзных ранениях.
– Надо идти в деревню, – устало сказал Рой, молодой русоволосый парень в стеганом доспехе лучника. Он сидел на земле слева от костра.
Гвэл – такой же молодой лучник, сидевший напротив него – без всякой нужды ворошил жердью угли в костре, никак не реагируя на сказанное.
Бран – третий солдат, лет на десять постарше их обоих, облаченный в кольчугу легкой пехоты, со снятым шлемом и кольчужными сапогами, сидел между ними и тихонько играл на простой деревянной дудке. Инструмент выглядел неказисто, будучи явно вырезанным самостоятельно, либо смененным у крестьян, что не мешало Брану вполне достойно выводить аккорды спокойной, слегка печальной мелодии. Услышав слова Роя, он прекратил играть, устало, но довольно твёрдо сказал:
 – Мы это уже обсуждали. Если мы туда сунемся – нас объявят дезертирами.
Рой покривил лицо в негодовании, но промолчал. Гвэл всё так же безучастно ворошил угли в костре. Все трое были уставшие и голодные: сил на долгие споры не было. В котелке булькала жидкая похлебка из грибов и кореньев, собранных в лесу недавними деревенскими крестьянами – Роем и Гвэлом.
После паузы Бран всё же добавил:
– Битва…то, что лагеря нет, это ещё не значит, что всё герцогство разбито. Мы тут, все, относимся к его войску, вот и надо идти туда, где точно есть другие отряды. В Беренштадт.
После этих слов, с той стороны прогалины, куда падал взгляд Барана, раздался неожиданный шелест листвы и хруст веток – незнакомец в полном тяжелом доспехе с закрытым забралом, ведущий доспешного коня в поводу, вышел из-за деревьев.  Воинских знаков различия на нём не было, но по всему своему облику и доспеху это был рыцарь или состоятельный простолюдин, способный позволить себе подобное облачение. Рой, испугавшись, попытался дотянуться до лука и стрел, лежащих рядом на земле, но получил чувствительный пинок от незнакомца. Согнувшись, он всё же увидел, что тот успел отбросить колчан на несколько ярдов. Гвэл встрепенулся, бросил жердь и повернулся в сторону своего лука, но тут раздался голос незнакомца:
— А ну тихо, деревенщины!
 Неуловимым движением он вытянул длинный меч из ножен. Рой моментально осознал, что незнакомец мог единым взмахом полоснуть их с Гвэлом по горлу, и стёганный доспех не остановил бы его. Всё это время Бран не шевелился, молча изучая фигуру в доспехах.
– Вот так-то, не трепыхаться! – прорычал он. – Было бы мне надо, давно вас всех перебил бы!
 Всё так же, с мечом в руках, не поднимая забрала, он обвел всех троих взглядом затем, убедившись, что троица не делает резких движений, быстро попятился к коню, убрал меч и залез в седло.
– Негоже мне стоять, когда деревенщины сидят, – насмешливо бросил он, откинув забрало. – Ваши споры слышны на всю округу, и мне есть что добавить. Этот вот, с дудочкой, несомненно прав. Если вы прыснете по деревням, то вас тут же запишут дезертирами. Даже в родной деревеньке вам уже рады не будут. И спрятаться не удастся: в Беренштадте есть Шар, и есть Мастер, ловкий с этим Шаром. Ради вас, троих олухов, никто б не стал этим заниматься – дело это чреватое, смотреть в Шар…Но они захотят узнать, как прошла битва, и где сейчас войско; и Шар послушно покажет всех: сдохших, раненых, сбежавших. И не просто покажет, но поставит на вас клеймо, что будет для Поисковой Дружины горящим факелом в безлунную ночь. Когда Дружина вас найдёт, потащат вас обратно, закованных в колодки, а будете драться – перебьют насмерть.
На вид ему было лет тридцать, вытянутое правильное лицо, тонкий нос и опрятная недлинная борода, модная среди знати в последние года составляли разительный контраст с видом солдат. Говорил он теперь не очень громко, с отчётливо выраженными презрением и насмешкой.
– Простите, милорд, не знаю вашего имени, – вежливо заговорил Бран, – но не похоже, что вы из нашего начальства. Почему судьба деревенщин волнует вас?
– Обращайся ко мне милорд Морфольк, – тем же тоном ответил рыцарь. – Да, сейчас я не воинский начальник, но для вас, висельники, слово дворянина – закон. К тому же когда это слово полностью соответствует вашему уставу.
Надменно оглядев их, он добавил:
– Как вы видите, я сейчас один, без свиты. Еду я также в Беренштадт – вот и поедем вместе. Послужите мне немного, не бесплатно, а там глядишь и в городе пригодитесь.
Он снял притороченный к седлу бурдюк, отпил глоток, и, завязав его обратно, кинул троице под ноги.
– Это задаток, вино. Пейте, завтра по рассвету идем к Тракту. Ночевать я буду отдельно, за мной не ходить.
 Он скрылся в лесной чащобе.

                ***

Первый раз Рой пил вино два дня назад – в погожий июньский день перед своим первым сражением. В деревне, где он жил, вина не было отродясь: виноград не рос на их почвах, на ярмарках его продавали за серебро или даже золото – приходилось довольствоваться брагой, которую можно сделать самим.
Вино не было похоже на брагу, а главное – оно притушило страх и волнение. Рой отлично стрелял из лука, с малых лет бил мелкого зверя по лесам – по закону крестьяне не могли охотиться, но рыцарь, которому принадлежали деревни в их округе, закрывал глаза, на мелкие прегрешения, понимая, что иначе крестьяне просто издохнут с голода – однако он никогда не стрелял в людей. Два месяца муштры в отряде научили его стрелять в шеренге и прочей войсковой премудрости, но определённые вещи требовали опыта.
“Ваше дело быстро стрелять! Время на прицеливание не тратить! Положил на тетиву, дождался очереди, выпустил стрелу в сторону врага – свалил назад, там наложил новую стрелу! – он вспомнил слова сержанта, – А если дело будет к рукопашке – будем отступать, но не драпать, отстреливая самых ретивых!”
Он не видел всех войск, перемещающихся на огромном безымянном поле, но понимал: их отряд расположен удачно – холм, хоть и невысокий, но ни пешему ни конному быстро не забраться – опасаться нужно только таких же лучников противника. Вдобавок солнце ещё несколько часов будет бить врагам в глаза.
Когда отряд легкой пехоты противника оказался достаточно близко, разрываемый с другой стороны герцогской конницей, сержант скомандовал атаку. Не было уже ни паники ни волнения; казалось, он стал частью одного большого механизма, утратил на время свободу воли: выпускал стрелы одновременно с соседями слева и справа по шеренге, отбегал с ними назад, брал новую стрелу, вставал в строй и так опять и опять…Стрелять было не страшно: он не видел лиц врагов, закрытых шлемами, в какой-то момент просто перестал думать о них как о людях, выпуская стрелы в их сторону, но все же замечая, что время от времени те падали – от его стрел или нет он не знал.
Потом в войске противника стало что-то меняться: арьергард обстреливаемого отряда расступился, и оттуда вышла четверо, с ног до головы одетые в чёрное, напоминающие чем-то монахов. На плечах они несли носилки, закрытые плотной и тяжелой, темной тканью. Стрелы не долетали так далеко, конницы вокруг почему-то не было – четверка беспрепятственно удалялась от своего отряда. Что было дальше Рой не видел – ушёл за очередной стрелой, но Бран рассказал ему об этом, когда вся троица сбилась вместе: “Встали эти четверо так, чтоб быть подальше от своих, аккуратно так опустились на колени, и сдернули ткань с носилок, а дальше…”.
А дальше Рой осознал, что он бежит. Он не знал куда он бежит и почему, но все вокруг него тоже бежали – кто-то покатился кубарем с холма, кто-то удержался на ногах. Ясное небо заволокло черным дымом, но вокруг ничего не горело, из памяти выпали минуты или часы – когда он пришёл в себя он уже не бежал – медленно брёл по полю. Вокруг никого не было. Оглянувшись, он понял, что холм стал совсем маленькой точкой. Рой со стоном упал и забылся сном прям там, где он был, – благо трава была мягкая.
Когда он открыл глаза, солнце ярко светило, наступил другой день. Рой встал, огляделся – вокруг было всё также пустынно – мимолётом он понял, что он жив и практически цел. Шлем он потерял, но лук со стрелами, кинжал и мех с водой уцелели.
Вспомнился наказ сержанта перед боем: “Если мы оставим поле боя – все должны вернуться в дальний лагерь, вы все знаете где он находится и как его найти!” Это было правдой – в этом лагере Рой провёл два месяца, выходили они оттуда без спешки и паники, будучи на своих землях, спокойно шли к полю боя – запомнить, как выглядели окружающие леса и поля для выросшего в деревне не составило сложности. Отпив воды из меха и сориентировавшись, он пошёл в сторону лагеря.
Гвэла – такого же вчерашнего крестьянина, уже знакомого ему по лучному отряду, даже в какой-то мере приятеля, – он заметил минут через сорок. Он сидел на траве и озирался с видом человека, который не понимает, где он находится. Увидев Роя, тот оживился и, перекинувшись парой фраз, дальше они пошли вдвоём.
Еды у обоих не было, но были меха с водой, а до лагеря был день хода. Они шли весь день, заночевали под пологом леса, и, на следующий ден ь, к полудню вышли к месту, где должен быть лагерь. Поле там сужалось, теснимое с одной стороны лесом, с другой стороны – рекой. И над всем этим тянулся уже изрядно рассеявшийся дым… Видны были перевернутые телеги, лошади, застывшие на земле в неестественных позах, и тела людей. Лагеря не было – идти дальше было некуда.
Брана они встретили через несколько часов в лесу, когда они искали хоть какое-то пропитание, второй день мучимые голодом. В отличие от них, тот был с заплечным мешком, в котором позвякивал походный котелок и ещё кое-какая полезная утварь, наподобие огнива.

                ***

 Все трое уже были на ногах, когда Морфольк на своем коне возник словно бы из ниоткуда:
– Отлично, деревенщины, идите за мной, в сторону Тракта, а завтрак будет потом – всё равно жрать вам нечего.
Рой и компания с утлым видом последовали за ним. Лес не был непроходим, но для всадника кусты и низко висящие ветки представляли неудобства, поэтому ехал Морфольк не быстро –пешком они поспевали за ним.
Шли молча: Морфольк ничего не говорил, солдаты испытывали робость в его компании – он никогда не оглядывался, будто был уверен, что они последуют за ним.  Неожиданно он остановился, повернул коня, подъехал к держащимся на расстоянии солдатам, буркнул:
– Дай-ка сюда.
Ловко взяв у Гвэла лук и стрелу, он тут же быстро выстрелил, послав стрелу куда-то навесом –раздался короткий крик и звук удара тяжелого тела о землю. Морфольк ткнул пальцем в направлении звуков.
– Вот и завтрак!
Вскоре, удивленный Рой вернулся, неся в руках жирного тетерева, – он мог поклясться, что не слышал никаких птичьих звуков до выстрела, и не мог и рассмотреть птицу в плотной листве, хотя он был умелым охотником.
Завтрак вышел добротным. В притороченном к седлу мешке нашлась небольшая жестяная тарелка и вилка с ножом. Морфольк сидел на земле с прямой спиной, будто был в своей замковой зале, и без спешки ел. Остальные быстро сглодали свои доли, побросав кости в костёр. Морфольк извлек новый мех вина, сделал большой глоток и кинул мех Брану, сказав:
– Через пятнадцать минут едем дальше.
После завтрака и выпитого вина настроение немного поднялось. Когда Морфольк сел на коня, солдаты всё так же в безмолвии, но уже не так понуро последовали за ним. Двигаясь с прежней скоростью, часа через три они вышли на Тракт – широкую, мощенную камнем дорогу, по которой могли разминуться две телеги, запряженные парой лошадей.
– Ну вот что, не с руки мне ползти с вами, – Морфольк повернулся и махнул рукой налево. – Город там. До ворот вряд ли остановят, а если и остановят, скажите всё как есть, но про меня – ни слова. И та же история для стражи у ворот.
Последние слова он произнес с особым нажимом, положив руку на эфес меча.
– В городе я вас найду сам.
   
                ***

До города они добрались без происшествий, не встретив ни одного человека или повозки, идущих навстречу, но обогнав несколько компаний раненных солдат в повозках, идущих в город, –офицеров было мало, их никто не окликнул.
Беренштадт – столица одноименного герцогства – был расположен на высоком речном берегу, с остальных сторон был охвачен кирпичной стеной высотой около трёх ярдов и рвом. Издали была видна крепость из желтого песчаника – многоэтажная и много башенная она была городом в городе, построенная в самом высоком месте, над обрывом, защищенная собственной стеной с бойницами и пушками. У её подножья вольготно располагались особняки знати, затем, всё ниже и ниже шли купеческие кварталы, кварталы мастеровых и, наконец, у самых стен – кварталы бедноты, чьих низких крыш не было видно из-за стены.
Подъёмный мост был опущен, обе створки ворот широко распахнуты, но в проходе стояла пара стражников, за их спинами виднелся монашек в коричневой рясе, сидевший перед бочкой. На бочке, как на импровизированном столе, разместились свеча, чернильница и пергамент.
На воротах стража остановила их, коротко выспросив откуда они идут, сочувственно покивала их истории, – было ясно, они не первые из войска, кто дошёл до города. Один из стражей махнул рукой в сторону расположенной неподалеку сторожки и сказал: “Идите туда. Оружие оставите у входа. Там сидит лейтенант, он скажет, что вам делать дальше”. Монашек слегка кивнул им, взял перо и коротко записал что-то; солдаты уважительно склонили головы в ответ, и, не мешкая, вошли в дом.
Внутри, несмотря на узкие окна, было светло, на столе горела свеча, в углах были подвешены дорогие масляные фонари. За столом сидел лейтенант, без доспехов, в новом шикарном камзоле, с дворянскими перстнями на пальцах, и монах – высокий крепкий мужчина средних лет. Перед лейтенантом лежал меч, перед монахом топор и принадлежности для письма. Лица обоих были сосредоточенны, без тени праздности.
Солдаты сначала замялись, затем встали по-строевому перед начальством — сидеть было не положено, да и не на чем. Лейтенант коротко, по-деловому, произнёс: 
— Имена, отряды, имена командиров, — после короткой паузы добавил, — и историю, как вы тут оказались.
Бран назвал имена, кивая в сторону то одного, то другого лучника, затем, после небольшой паузы повторил всё ту же, обрезанную версию правды, что и стражникам — рассказать о Морфольке, не сказав о том, что Рой подбивал их спрятаться в деревне было невозможно, но подобные вещи начальству говорить было никак нельзя. Оставалось только промолчать.
Пока Бран говорил, монах старательно, без всякой суеты, записывал в лежащую перед ним книгу, иногда перелистывая страницы, затем, опустив перо в чернильницу, странно посмотрел на Брана, задержав взгляд на заткнутой за пояс дудочке, но ничего не сказал. Огонек свечи немного заколыхался должно быть от ветра, либо от дыхания монаха, но ни он ни офицер не задали больше никаких вопросов.
– На Углежогскую их, – сказал лейтенант монаху. Тот взял отдельный лист пергамента, написал несколько фраз и отдал его Брану.
 
                ***

Таверна на Углежогской улице, получившей своё название из-за многочисленных мастерских углежогов, расположенных на ней, подобно всем остальным тавернам в кварталах бедноты, была местом неказистым – простые деревянные столы без скатертей, жесткие табуреты, разбавленное водой пиво, узкие окна. Впрочем, Рой никак не мог знать об этом: в их деревне и в соседских – таверн не было. Сидя за столом и запивая краюху пивом, мысленно он возвращался к своей прежней жизни и к тому, как неожиданно она завершилась.
…Зима закончилась, стоял апрель, и посевная вот-вот должна была начаться. Земли у них было немало на четверых – Роя, его отца и брата, тощего пацана лет двенадцати, и маленькую сестренку лет семи – но каменистые почвы родили плохо. Раздели такой участок пополам – и семья уже не прокормится. Отец говорил, что раньше урожаи были лучше, но на памяти Роя они всегда были скудны. Вся деревня состояла из десятка похожих по размеру и бедности дворов. Соседские деревни, мало отличались, кроме той, где жил рыцарь, милорд Гросхом, – три десятка дворов побогаче здешних, мельница, поставленная на небольшую речушку, и церковь.
В тот день Гросхом, в доспехе и на коне, заявился в их деревню с несколькими десятками солдат. Один из них протрубил тревогу, и крестьяне – кто из дома, кто с полей – с тревожными лицами потянулись к рыцарю и его людям. Оброк они платили по осени – зерном, свозя его к мельнице, –поэтому Гросхом никогда раньше сам не приезжал к ним. Подойдя к отряду, крестьяне стали узнавать соседей из других деревень – молодых парней, одетых в стеганные доспехи или в простенькие воинские камзолы. Предупреждая неизбежные перешёптывания меж крестьян, Гросхом громко, насквозь официальным тоном, явно цитируя по памяти указ, сказал:
– Наш герцог, достославный милорд Фридрих Готторг, был облыжно обвинен в ереси! Посему мне велено собрать отряд и двигаться в расположение армии.
После чего добавил уже обычным голосом:
– С ваших десяти дворов мне нужен один доброволец. Не кривой и не косой, ловкий с луком. Или выберите сами, но быстро, или я сам выберу.
Человек он был не злой, но насквозь практический, и, имея указ, намеревался следовать ему дословно.
Крестьяне молча переводили взгляд с рыцаря на друг друга: говорить было не о чем – на всю деревню в подходящем возрасте были только Рой и Шон, но Шон, после смерти отца, был старшим в семье. Шон хотел было что-то сказать – Рой опередил его, нетвердо произнеся:
– Я… я пойду.
Прощание было недолгим: он крепко обнял сестру, потрепал по голове брата, мало что понявших из случившегося. Отец – крепкий, ещё не старый человек, грустно смотря на него, произнёс:
– Пускай тебе повезёт.
 Сборы же были ещё короче: взяв мех с водой, снеди на пару дней и мелкий скарб, он покинул дом. Несмотря на расставание и грозную речь Гросхома, возможность увидеть мир за пределами с детства знакомых деревень, пускай и в составе войска, поднимала настроение.
Уже гораздо позже, в тренировочном лагере, он услышал недосказанное Гросхомом: король обвинил герцога Готторга в ереси – а последний тут же обвинил в ней самого короля…
Сам Рой церковь посещал исправно и любил проповеди Отца Григора – доброго невысокого старичка с абсолютно седыми волосами. Часто после основной службы тот брался рассказывать детворе разные небылицы: о землях, где солнце никогда не заходит и снег никогда не тает, о диковинных зверях с жёлтыми шкурами, которые быстрее волка и сильнее медведя, о реках столь бескрайних, что от берега до берега можно плыть неделями. Чему-то Рой верил, чему-то – нет. Их церковь была небогата – витражей не было, но на стенах были красивые фрески. Иногда, если очередной малец не верил в диковинных зверей, Отец Григор показывал костлявым пальцем на фреску и говорил: “Не стали б в церкви малевать небывалое”.
Про ересь на памяти Роя он говорил лишь однажды, много лет назад, когда его мать ещё была жива. В особо суровый и неурожайный год Отец Григор прочёл проповедь о Судном дне: “…В тот год солнце пропадёт с небосклона, освященного кровавой звездой. Каждый погрязнет в ереси своей и каждый назовёт еретиком другого. Реки высохнут, зерно не взойдёт, мёртвые восстанут и обретут власть над живыми, живые будут бродить бессонно по истерзанной земле и не найдут нигде ни крова, ни покоя. Четыре Всадника поскачут с Четырех сторон света и мир утонет в пламени…”
Дети плакали, взрослые сидели с каменными лицами – эту проповедь, в отличие от остальных, он никогда больше не повторял. Не говорил он и о могуществе церкви: о многочисленных святых орденах, причастностью к которым гордились многие знатные рода, об архиепископах, одним росчерком пера меняющих судьбу стран…
Гвэл и Бран сидели за тем же столом, потягивая дешевое пиво. В городе были казармы для гарнизона, но сейчас они, как и лазареты, были полны – солдат квартировали по тавернам и домам попроще, селя по трое, а то и больше человек в комнатенку. На выданном им монахом клочке пергамента было расписано положенное довольствие, когда трактирщик попытался их обмануть, Бран довольно яростно пообещал доложить всё начальству – к удивлению Роя и Гвэла, он умел читать – выругавшись, трактирщик выдал положенное.
За соседними столами сидели похожие солдатские компании. Стоял лёгкий гомон.
Все трое были обязаны каждое утро являться к городским казармам для тренировок и дальнейших указаний. Рой и Гвэл возвращались после стрельб к полудню, Бран – приходил позже. Остаток дня проходил в таверне – выходить без веского повода, такого как сигнал общей тревоги, было запрещено. Так минуло несколько дней.
Морфольк вновь возник словно бы из ниоткуда: только что его ещё не было, и вот, он, одетый в этот раз довольно простое дворянское платье, быстро пересек залу, присев за их стол. Без доспеха было заметно, что он довольно сухопар.
– Вот и свиделись, – спокойно сказал он.
Гвэл поперхнулся пивом, Рой вытаращил глаза, у Брана было лицо человека, с трудом сдерживающего проклятия. Морфольк негромко рассмеялся:
– Пошли наверх.
В комнату Морфольк вошёл последним, плотно закрыл дверь, опустив немудренную щеколду, и немного постоял у двери, как будто прислушиваясь.
– Я буду краток, — повернувшись к солдатам, сказал он. — Мне нужно, чтобы вы сделали одну мелочь, небольшую услугу. Заплачу я щедро. Если откажетесь или не сделаете — подам рапорт начальству. Слово дворянина — против слова деревенщины. Кому из нас поверят?
 Стола в комнате не было — он бросил тугой кошель с серебром на спальную лавку.
***
В тот день, когда Рой впервые вступил в бой, Морфольк был там — в лагере королевских войск, рядом с походным шатром командующего. Время от времени он смотрел в отделанную золотым узором подзорную трубу и посмеивался: всё шло по плану, победа будет за королем. Вот только победа эта ничего не даст: чтоб заманить войска герцога в ловушку пришлось пожертвовать частью своих людей, а убитых на той стороне будет не так и много — большая часть просто разбежится. Все понимали, что нужно взять Беренштадт как можно скорее.
Король был посредственным правителем, но давним и верным покровителем колдовских ковенов и тайным адептом одного из них. Много лет шли беспрестанные споры с герцогами о том, кому и в каком количестве должны идти подати. Всё это время ковены росли и множились, золото текло рекой в их тайные тигеля, рекою же текла кровь жертв — скрыть всё не мог и сам король.
Когда Архиепископ почуял нешуточную угрозу своей безопасности и вознамерился отлучить короля от церкви, объявив его еретиком, и сбежать вместе со всей свитой в одно из герцогств — король понял, что терять уже нечего. Выпустив прокламацию о мнимых и подлинных прегрешениях Архиепископа, он назначил на его пост марионетку. Новый Архиепископ тут же отлучил от церкви старого и трёх из четверых герцогов королевства; четвёртый — родной дядя короля — остался его единственным союзником. Совокупная военная сила трёх герцогов больше, чем вдвое превышала силы короля — королевский доминион не был столь велик — но инициатива была на стороне короля. Действовать нужно было быстро и решительно, прежде чем герцоги сумеют договориться и соединить свои силы.
Морфольк должен был сыграть не последнюю роль в этой войне, но сегодня он собирался лишь наблюдать: за врагом, что б понять его силу, и за работой тех четырёх в чёрном — каждый ковен и каждый колдун имели свои собственные секреты.
…Слухи о Мастере и его Шаре ходили давно: многие синьоры, подобно королю, держали на своей службе колдунов, никогда широко не афишируя их личностей, и тем более их сил. Во время боя Морфольк не ощутил серьёзного присутствия ни магии, ни святых орденов на стороне Готторга — иначе солдаты бы не разбежались так легко.
Сразу после сражения, оседлав коня, он поскакал в Беренштадт, легко миновал стражу у ворот — видя богатого дворянина без знаков воинского различия, те лишь почтительно поклонились. Монашек, чьей задачей было не только отмечать количество пришедших и ушедших, но и бить тревогу, завидев незнакомого колдуна, ничего не поучаствовал: Морфольк умел прятаться от таких, запирая в себе силу, как опытный пловец задерживает дыхание во время нырка.
Путь к крепости не занял много времени: спешившись на брусчатку главной площади он ощущал готовые сорваться с её стен молнии — для его взгляда та была укутана лазурным сиянием, уходящим в небеса и там сливающимся с ними.
Морфольк мог перекинуться зверем или птицей, исчезнуть и мгновенно возникнуть другом месте, в сотне ярдов от первоначального. Вопреки расхожему мнению о колдунах, он был ловок с мечом — будь крепость защищена только гарнизоном он незаметно бы проник туда ближайшей же ночью. Выпад меча или попадание стрелы были для него столь же опасны, как для обычного человека, но, в отличие от последних, он видел своих врагов сгустками эмоций, намерений, и, как выражались алхимики из иных орденов, кровяных телец, и мог управлять ими, сея панику, вызывая неожиданную слабость или рвоту. Но крепость, чьи главные ворота были открыты для многих знатных господ, а черные ворота — для множества служащих в ней простолюдинов, для него была закрыта наглухо — заклятие, в котором чувствовалась и мощь Шара, и благословление святого Ордена, он преодолеть не мог. Оставалось искать ключ.
Когда он встретил Роя и его спутников — он уже знал, что делать.

                ***

Трое медленно шли по темным улицам — ночь была безлунна, улицы бедных кварталов скудно освещались редкими факелами, ставни на окнах домов были плотно закрыты — идти быстрее было бы опасно. Временами, слыша патрули, они замирали совсем, вжимались в стены домов, или сворачивали в боковые проулки.
Бран шёл впереди — не привыкшие к городу Рой и Гвэл могли легко заплутать — за ним шёл Гвэл; Рой был замыкающим.
Рой заметно нервничал: темнота казалась живой, давящей, каждый шаг отдавался пульсацией в висках; жары не было, но по его спине катил пот, руки мелко тряслись. За каждым поворотом ему мерещилась притаившаяся стража, в каждой подворотне — бродяга, норовивший пырнуть ножом и забрать последнее. Гвэл и Бран выглядели спокойнее, лучше скрывая тревогу.
Инструкции Морфлька были просты. Вылезти ночью через окно, идти медленно и тихо, всячески опасаясь патрулей, на безымянную улицу в плотницком квартале. Открыть дом ключом, который он дал, отыскать небольшой, обитый черным бархатом сундук, забрать его, и так же тихо вернуться обратно в таверну, закинув сундук в их комнату через окно.
Все вопросы или возражения он подавил одним мрачным взглядом — всех троих прошиб холод, отбив любое сопротивление. Было понятно, что этот человек не станет писать докладных начальству, а попросту убьёт всех троих в случае малейшего неповиновения.
Когда Гвэл, споткнувшись, вскрикнул и почти упал в сточную канаву, у Роя не выдержали нервы. Давление в висках стало нестерпимым, сам того не заметив, он достал кинжал и коротко, без замаха, ударил Гвэла в спину. Бран, обернувшись, успел подхватить Гвэла, увидев Роя с кинжалом, рефлекторно попытался отбить удар кольчужным кулаком, но лезвие полоснуло бок Гвэла, прорезав стеганный доспех. Со стоном он осел на грязную улицу. Через прижатую к ране ладонь потекла кровь.
Лицо Брана стало абсолютно белым, он не издал ни звука — лишь глаза выдавали его ярость.
Одной рукой он больно вывернул запястье Роя, заставив уронить кинжал, другой сильным и ловким движением схватил его горло, сжав облачённые в кольчугу пальцы, слегла придушил, тихо и зло сказал:
– Что ты делаешь идиот? Теперь нам придётся бежать, мы не можем бросить начатое, а его скоро найдёт стража!
 У Роя выкатились глаза от нехватки воздуха, но пульсация в висках утихла. Смотря на лежавшего в грязи Гвэла, он испытал жгучий, всё разъедающий стыд — если бы не железная хватка Брана и его яростный взгляд, он бы кинулся бежать, не разбирая дороги и не думая, как это может закончиться. Постояв так ещё несколько секунд, Бран отпустил Роя, толчком, давая понять, что он должен идти впереди. Его кинжал он заткнул себе за пояс.
Рою всюду грезилась кровь: она стекала по кривым стенкам домов, текла бесконечной темно-багровой рекой по дорожным камням, покрывала его руки и лицо, стояла красным туманом в глазах, отдавала железным привкусом во рту — его тошнило. Странное дело — несмотря на это, теперь он шёл как по наитию, уверенно выбирая правильные повороты, и ловко переступая препятствия.
Узкие улицы быстро сменяли друг друга. Дома стали чуть повыше, улицы чище — они вошли в мастеровые кварталы. Вот и искомый дом — небольшой двухэтажный и совсем непримечательный. Бран посмотрел на Роя, молча отдал ему кинжал. Вытащив ключ из поясной сумки, он медленно вставил его в замочную скважину и повернул, так же медленно потянул дверь на себя, опасаясь скрипа, но его не последовало. Внутри было ещё темнее чем снаружи. Бран собирался войти в дом, но Рой опередил его — исчезнувшая пульсация в висках вернулась с новой силой,он едва понимал, что он делает. Тихо выругавшись Бран, рванулся следом за ним.
Свет ударил их по глазам — комната была пуста, не было ни обычных для мастеровых инструментов, ни материалов. У стены стояла спальная лавка, посередине небольшой стол за которым сидел монах, тот же самый что был в сторожке. В его взгляде не было сонливости или удивления, а вместо рясы он был одет в доспех. Зажегши масляную лампу, он подхватил со стола заряженный арбалет и, моментально наведя его на Брана, нажал курок.
Рой видел всё как во сне: к тошноте и кровавому туману прибавилось что-то ещё, что-то донельзя мерзкое, что залезало ему в голову, пускало свои щупальца вдоль позвоночника, приводило в движение его мышцы. Против своей воли он вскинул кинжал и бросился к монаху, который уже выскочил из-за стола с топором в руках. Драться кинжалом Рой не умел — двух месяцев в лагере было слишком мало — краешком сознания он понимал, что его атака самоубийственна, но ничего не мог сделать.
Он ещё успел удивиться, когда монах аккуратным движением выбил кинжал из запястья, которое и так изрядно ныло, а сзади кто-то навалился на плечи, обрушив его на пол. Сознание померкло и наступила темнота.

                ***

 – Он опасен, – негромко сказал комтур Ульрих. – Он ходит по городу, что-то делает, а никто из братьев до сих пор ничего не почувствовал – значит, это серьёзный игрок.
Бран молчал, ожидая, когда он продолжит.
Они сидели на спальных лавках в монашеской келье. Ставни были плотно захлопнуты, но пламени свечей хватало, чтобы разглядеть задумчивое и серьезное лицо Ульриха — худого, довольно высокого мужчины лет пятидесяти в скромной рясе. На пальце у него тускло поблескивало большое золотое кольцо с эмблемой ордена, украшенное рубином.
Перед бегством из столицы, Архиепископ написал много писем иерархам герцогств и Ордену. Понимая, что дело идёт к войне, Орден захотел иметь своих людей на передовой. Врать вербовщикам Брану не пришлось — он и правда был третьим сыном в купеческой семье, умелым с оружием. Семейство их не принадлежало к самым богатым, но и бедным не было — грамоте и счёту отец научил их сам, а чтоб выучить всех сыновей обращению с оружием и конем — нанял опытных людей.
В орден его привёл приходской священник — Бран раздумывал бросить семейное дело, примкнув к одной из дворянских дружин, — духовник смог подсказать ему лучший выход.
Морфольк вызывал подозрение — Бран был обучен распознавать колдовство. После разговора в таверне сомнений не было — только колдун способен был сделать так, чтоб окружающие смотрели сквозь него, да и его “просьба” …
— Мастер не выйдет из замка, — продолжил Ульрих. — Внутри он неуязвим, и, главное, они не знают, что им ожидать от него…
Он замолчал, собираясь мыслями, испытующе посмотрел на Брана и медленно заговорил:
 — Я не могу этого от тебя требовать…но это наш единственный шанс. Я хочу, чтоб ты понимал — дело рисковое, если не повезет — он убьёт и тебя и этих мальчишек. Но иначе нам не схватить его. Я не могу просто отправить за ним людей — такой вмиг их почувствует, обернётся зверем или тенью — сбежит, а потом перережет их по одному.
Ульрих пересел к Брану на скамью и шёпотом продолжил:
— Есть способ застать его врасплох…
***
От дома в плотницком квартале шёл подземный ход в крепость — Морфольк потратил несколько дней, чтоб убедиться в этом. Под землёй защитное заклятье не действовало.  Дом, как и крепость, был окружен лазурной завесой, но чары не были так сильны — он мог разрушить их и перебить орденскую стражу, притаившуюся внутри.
Однако, это могло обрушить своды хода, замуровав его. Пробиться внутрь завала магией он не мог, пришлось бы отступить, снова потеряв драгоценное время. Оставался вариант, когда дорогу ему откроет один из тех солдат.
Той ночью он не спал — на полу, исписанном кабалистическими узорами, горели чёрные свечи, скрестив ноги, он сидел меж ними.  Перед ним стояла большая чаша с водой, больше в просторной комнате ничего не было. Закрыв глаза, он читал заклятье: длинный речитатив, полный ломанных рифм то взлетал почти к визгу, то опускался до звериного рыка.
Вода в чаше вскипела белой пеной, затихнув, стала темной. Перед его внутренним взором проступила улица с идущими по ней солдатами — он ощущал испуг, душным зеленоватым маревом окружающий Роя и Гвэла, чуял мрачную собранность Брана, видел творившееся вокруг. Патруль, намеревающийся свернуть на встречу солдатам, — должно быть, услышав что-то, вдруг развернулся и быстро исчез в другой стороне. Бродяги вжались в мостовые, сами не ведая почему.
Темп речитатива изменился, на лице Морфолька выступили капли пота — он ломал волю Роя, влезал в его сознание, превращая его в медиума, — живого проводника своей силы. Когда Гвэл оступился, Морфольк усилил раздражение Роя, заставил его ударить — вода в чаше вскипела вновь, в этот раз жутким багрянцем. Теперь Морфольк всё больше и больше был там, внутри Роя, пока что незримой и неощутимой тенью, чтоб не помешать Рою открыть замок и войти внутрь, как обычному человеку.
Когда Рой вбежал внутрь дома, Морфольк собрался использовать его как тонкий незримый мост, перекинутый между его комнатой и местом, где было спрятано начало подземного хода.
Вода в чаше бешено кипела, разбрасывая капли на горящие рядом свечи, те слегка шипели от этого. Пот ручьями тёк по лицу Морфольк, он не утирал его. Оставались считанные секунды — он должен был закончить пока Рой жив.
Плотно запертые деревянные ставни бесшумно рассыпались пеплом, внутрь влетело несколько фигур, в доспехах, покрытых рунами, с серебряной сетью в руках.

                ***

Лёгкий ветер раскачивал кроны деревьев, играл зелёной листвой. Июльское солнце заливало светом большой, ухоженный сад, окружающий орденский лазарет.
В палате на своих койках сидело трое солдат, одетых в простые белые рубахи.
На лице Гвэла была лёгкая улыбка — он глядел в широко распахнутое окно. Сад напоминал ему родную деревню, покидать которую он никогда не хотел. Снаружи зрели ещё небольшие в начале июля яблоки, колосились травы — стен, окружающих храм, из окна видно не было. Невзгоды последних месяцев источились в его памяти — он вспоминал, как обычно они в это время заготавливали ягоды, косили траву, а также белокурую соседскую дочку.
Его рана затянулась за один день — орденский лекарь, не чета деревенскому, сняв повязку, сказал:
 — Да, это просто царапина, кость не задета, — прочёл короткий наговор и ушёл. К вечеру Рой с удивлением обнаружил на том месте заживший шрам.
На соседних койках сидели Бран и Рой. Арбалетная стрела выпущенная в Брана была с тупым наконечником. Ударив его в грудь, она сломала несколько ребер и оставила синяк — спектакль для Морфолька собирались разыгрывать до самого конца. У Роя ран не было — только шишка на голове от падения на пол.
Бран играл на дудочке, исполняя на сей раз нечто лёгкое и весёлое, будто бы перекликающееся с третью птиц за окном, время от времени соскальзывая в слегка бравурные военные марши.
Сломанные ребра уже почти не болели. Пришедший с утра комтур Ульрих рассказал, что они помогли схватить опасного еретика — ныне заточенного и лишенного сил. Он зачитал приказ, отправленный их войсковому начальству, согласно которому все трое переходят под власть и отеческое благоволение Ордена, добавил, что после лечения они вольны выбирать, вернуться ли им домой или поступить в Орден. Про особую роль Брана он умолчал.
Для Брана громче его слов говорила прорывающаяся время от времени через маску орденского послушания искренняя улыбка — осада и штурм города королевскими войсками неизбежны, но теперь они обернутся грандиозной ловушкой для нападающих. Морфольк же, скованный по рукам и ногам и опутанный лишающей сил сетью, под присмотром четырёх опытных монахов и взвода стражи той же ночью был доставлен в крепость, куда он так стремился, где его допрашивали комтур, герцога Готторг и Мастер.
С тех пор как комтур ушёл, они сидели молча. Рой был бледен и выглядел старше своих лет — лекарь уверял, что наговоры полностью исцелили его, изгнав все последствия колдовства Морфолька. Однако, мысленно он постоянно возвращался к событиям той ночи, наползающему кровавому туману и жуткому чувству, как что-то чужое и донельзя мерзкое пробиралось в его голову. Происходящего вокруг он не замечал.
Лишь одна подспудная мысль не давала покоя Гвэлу — он отгонял её как бывало отгонял назойливую муху, работая в поле.
Ветер за окном усилился, бросил на подоконник не по сезону выгоревший лист. Гвэл неожиданно для самого себя повернулся и посмотрел на Брана, улыбка исчезла с его лица — не доиграв ноту, Бран опустил дудочку. Рой встрепенулся, переводя взгляд с Брана на Гвэла.
Тихо, но зло Гвэл спросил:
— Бран, а что, если бы Рой меня убил?