Разговор по душам

Вечер. Зима. Двое мужчин сидят на кухне. Того, что постарше на пару лет, все звали Леонидом Петровичем — не из уважения, а потому что в свои сорок один он выглядел на все шестьдесят. Тот, что помладше — Серёга. Фамилия у него была странная — Ушатай-Ковырин, поэтому он любил представляться просто: Сергей.

Они сидели пятничным вечером и слушали через колонку, подключённую к телефону, радио. Играл какой-то хит-парад — просто для фона, чтобы не так глухо было. А вообще повод собраться был уважительный — у Серёги родился сын.

На столе стояла уже пустая бутылка хорошего коньяка и больше половины дешёвой водки, купленной в магазине у дома — времени было за одиннадцать. На закуску — сервелат, нечто вроде салата в пластиковой банке, сыр и дольки лимона с сахаром — «чисто для вкуса», как любил повторять Петрович.

Вообще, Петрович был мужик интересный. Рано женился. Рано развелся. Сходил в армию, устроился старшим механиком в автосервис. Там же и познакомился с Серёгой. С тех пор — не разлей вода. За исключением дней, когда сервис забивался машинами.

Леонид Петрович — невысокий, с лёгкой небритостью, аккуратно зализанными остатками волос и пузиком мужчина. Серёга — как звезда турецкого сериала. Крепкий подбородок, густые брови, чёлка из-под кепки. Учился в техникуме на электрика, в сервис попал по знакомству — отец знал директора. Работал уже пять лет, но будто бы всегда там был.

— Ну, Серёга, давай за твоего малого. Пусть растёт большой и крепкий, — бодро проговорил Петрович, будто отгоняя хмель.

— Спасибо, дорогой. Пьём, — поддержал Серёга.

— Вот сидим мы тут, хорошо нам. Чего ещё человеку надо? Мясо есть. Пойло есть. Да, бормотуха, но есть же, — размахивая руками, продолжал Петрович. — Я вас, молодёжь, не пойму. Чего вам не сидится? Всё вам двигаться надо, что-то мутить. Вот мой, — показал Петрович мутное фото сына на телефоне, — всё в Москву рвётся. Или в Питер. А мог бы нормально — выучился бы тут. Родители рядом. Работа в сервисе. Чего ещё надо?

Серёга усмехнулся — горько.

— Я, может, и рад бы на месте посидеть… Только знаешь, когда твой пацан орёт ночью, а у тебя завтра смена — думаешь, не рвануть ли куда-нибудь, куда глаза глядят. Но не рвусь. Не могу. Слишком многое держит.

— Э-эх… — Петрович опустил глаза. — А у меня сын два года не звонит. Сказал: «не лезь в мою жизнь». А я и не лезу.

Серёга кивал, молча. И видно было, что сейчас в голове у него щёлкнуло.

— Ты помнишь Витальку? — неожиданно спросил он.

— Какого Витальку? — нахмурился Петрович.

— Ну, паренёк у нас год назад работал. Белобрысый такой. Он ещё с домкратом накосячил и на деньги попал к Артур Санычу.

— А! Помню! Молчун такой, с глазами как у побитой собаки. Что с ним?

— Исчез тогда. А я его во ВКонтакте не удалял. Слежу иногда. Он вроде как блогером стал. Потом начал писать странные посты, вот такие, смотри…

Серёга достал телефон, пролистал ленту.

«Я всё время думаю: а если бы меня не было — кто-нибудь заметил бы?»
«Мы плывём по жизни как в пластиковых тазиках. Кто-то — по течению. Кто-то — вверх по водопаду. А я просто тону».
— С ума сошёл? — Петрович закашлялся, беря стопку. — Это что ж с ним было?

— Вот, я его недавно встретил. В инвалидной коляске. Лысый. Кожа в морщинах, как у старика. Глаза… знаешь, будто смотрят из другого мира. Я сначала не признал. Он сам меня окликнул. И рассказал всё как на духу. Хочешь — расскажу?

Разговор по душам, изображение №1
— Давай. Только налей. Чую, история будет не для трезвых.

Витальке было двадцать три. Высокий и худой, будто его нарисовали одним штрихом. Жил с бабушкой. Родителей не было рядом — уехали в другую страну, оставив ключи и детские фотографии. Курить начал в девять. Водку попробовал в шестом классе. Девственности лишился по глупости и без особых чувств. Но даже это казалось нормой.

Армия? Было. Пошёл сам, «как мужик». Попал в рязанское ВДВ. Больше печатал, чем стрелял. Парашют — два раза. Автомат — ни разу.

После армии бабушка его буквально затолкала в университет: или учись, или с вещами на выход. Денег не было. Выбора — тоже. Пошёл на «менеджера по персоналу». Учёбу прогуливал. Как все. На втором курсе появился в автосервисе «У Саныча».

Разговор по душам, изображение №2
Работа — грязная, тяжёлая. Платили — мало. Но хватало на пиво и сигареты. И на клуб. Виталька там был звездой. Местные называли его «Джимми» — за танцы, как в одноименном индийском кино. Он двигался так, как будто в нём жила безумная энергия. Он не просто танцевал — он выплёскивал себя наружу в этих танцах.

Однажды в клубе он познакомился с Ритой. Красивая такая. Была чуть моложе Витальки, светленькая, грудь маленькая, задница с кулачок, зато мордашка у нее была очень выразительной и милой. Шумная, будто сделанная из ведра с болтами. Миниатюрная, но с характером. Один раз пришла в автосервис пьяная и разбила Витальке бровь связкой ключей.

Они встречались. Иногда. Не по-настоящему. Она фоткалась для Инсты. Он думал, что это любовь.

Жизнь начала разваливаться не сразу. Сначала — по швам. Потом — по нервам. Потом — по костям.

Виталька случайно забыл закрепить домкрат. Машина уронила своё пузо на бетон, погнула раму, пробила картер. Саныч — зверь, когда злой. Орал, как будто ему ногу оторвало.

— Ты мне на двести тысяч влетел, идиот! — кричал он, плевался, бил кулаком по столу.

Виталька ушёл без слов. Даже куртку не надел. На улице был мороз, который щипал лицо, как спирт кожу после бритья.

Он шёл по двору и думал:

«Что, если я просто исчезну? Никому ведь хуже не станет. Никто не вспомнит. Разве что бабушка — но она уже почти не помнит, кто я. А Рита… Рита точно не заплачет».

Он пришёл к своему подъезду. Ключи остались в куртке. Бабушка уехала. Дом — пуст. Улица — чёрная. Достал телефон, набрал номер Риты. Не дозвонился. Тогда пошёл к ней. Свет в окне горел. Домофон молчал. Виталька позвонил в соседнюю квартиру, представился курьером. Старый трюк сработал.

Он стоял у её двери, слушал — тишина. Потом звонок. Потом гудки. Потом гнев.

Он начал петь. Сочинял на ходу.

— Рита, ты как пицца Маргарита… — голос ломался, как стекло под сапогом.

Рита не открывала. Пришла смска:

«Уходи. Не надо. Не ищи меня. Я вызову полицию. Это конец.»

Он не дочитал. Заколотил в дверь. Кричал.

— Я не уйду! Рита! Ну выйди хоть на минуту!

— Я не одна, — услышал он сквозь щель.

— Кто с тобой?

— Это не твоё дело.

— Ты чё, шалава…?

Дверь открылась. На пороге — «Брюс Ли». Местный. Когда-то каратист. Глаза, как у питбуля. Поговаривали, что он даже кого-то убил возле клуба. Но это было не точно. В любом случае на районе с этим парнем было принято считаться.

— Я не ожидал, что ты такая, — выдохнул Виталька и убежал по лестнице.

Хлопнул домофоном так, что эхо разнеслось по всему подъезду. И всё внутри него тоже хлопнуло. Надломилось. Затрещало.

Разговор по душам, изображение №3
— Вот и всё. — Серёга вздохнул. — Любви нет. Работы нет. Жизни… вроде бы тоже.

— Слушай, — Петрович наливал, не поднимая глаз, — а ведь это мой сын мог быть. У него тоже характер тяжёлый. Тоже ВКонтакте всякую херню пишет. Я ему два года не писал. Думаешь, стоит?

Серёга кивнул:

— Стоит. Пока есть, кому писать.

— После всего этого он пошёл в сервис, — продолжил Серёга, глядя в пустую рюмку, будто там были кадры того вечера. — Подгадал момент, когда Саныч уехал. Зашёл. Там Димон с Саней — ночную дежурят.

Угостили его дошираком. Виталька ел молча. Потом выпили из заначки так, что лапша быстрого отравления попросилась наружу. Виталька не говорил, зачем пришёл. Они и не спрашивали. В такие моменты лучше просто молчать.

— Всё нормально, пацаны, — сказал он на прощание. — Вы — нормальные. Спасибо.

На часах было часа три утра. Телефон давно умер. Зарядки не нашлось. Он вышел в ночь.

Мороз резал руки, как нож. Тихо. Пусто. Ни одной машины. Он шёл по рельсам, как по грани — ровной, длинной, вечной.

«Интересно, — думал он, — поезд больнее или тише? А может, я просто упаду, и никто даже не услышит?»

О последнем он ошибался. Услышали. Но поздно.

Разговор по душам, изображение №4
Очнулся.

Воздух — спертый. Потолок — облупленный. Боль — режущая, но не ясная. Больше не физическая, а внутренняя. Та, что жжёт изнутри, не оставляя ожогов.

Он открыл глаза. Вены жгло — катетер. Желудок — в спазмах. Под кроватью — лужа рвоты. Подушка сырая, хоть руками выжимай. Он попытался пошевелиться.

Ничего.

Ноги?

— «Где мои ноги?», — громко про себя закричал Виталька.

Он схватился за простыню. Ладонью нащупал бедро. Ниже — пустота.

Мир сужался. Картинка поплыла.

В палату вошёл человек в форме.

— Семёнов Виталий Георгиевич?

— Да… Что случилось?

— Поездом тебя переехало. Ног нет. Рассказывай.

Он хотел смеяться. Или орать. Но даже это было недоступно. Просто смотрел в потолок, будто там появится инструкция — как теперь жить.

Полицейский выдохнул, достал блокнот.

— Напишем, что сам не заметил. По неосторожности. Так проще. И тебе, и нам. В психушку ведь не хочется? Там тебя обколют и под себя ходить будешь.

Врач зашёл позже. Сел на край кровати. Посмотрел честно, без маски.

— Виталий. Ты взрослый. Поэтому я с тобой как со взрослым буду. Договорились? Всё, что ниже пояса — не твоё. Мы пытались. Но всё было в хлам. Месиво. Фельдшеры собрали по кускам, но сшить — не вышло.

Пауза.

— И ещё. Мы взяли анализы. Стандартная процедура. У тебя ВИЧ. Запущенный. Кололся?

— Нет…

— Значит, от девушки. Бывает. Хреново, конечно. Сейчас оформим инвалидность. Потом наблюдение. Лекарства. Группу. Как-нибудь справишься. Ты не первый и не последний.

«Я не первый… Но почему я?», — прозвучало в голове.

Доктор встал, молча вышел.

Полицейский протянул ручку.

Он поставил подпись.
Чернила впитались, как кровь в бинт. Всё. Заверено. Он — инвалид. Он — пациент. Он — тишина.

— Вот такие вот дела, — сказал Серёга, не глядя на Петровича. Он словно проглотил шершавый камень. — А мы тут… жалуемся.

Петрович молчал. Лицо, как после удара. Рука дрожит, но не от выпитого — от того, что под кожей. Он налил, не чокаясь, выпил.

— Слушай, — сказал он наконец. — Я ведь тоже отцу не писал. Год. А сыну своему — два. Всё думаю: чего лезть? Пусть сам… А ведь если завтра что — не успею.

Он посмотрел на свой телефон. На заставке — старая фотка сына с выпускного. Чёрный костюм, дурацкая прическа, счастливые глаза.

— Он ведь тоже, как Виталька. Высокий, худой. Сидит в этих ваших соцсетях, пишет всякое. А я читаю, и вроде тревожно, а вроде — «молодёжь чудит». А вдруг это не чудит?

Серёга кивнул:

— А вдруг?

Петрович смотрел, не моргая. Потом поднялся. Молча подошёл к двери. Оделся. На прощание сказал:

— Береги сына. Береги себя. Всё это… не просто байка. Это мы.

Серёга кивнул.

Он проводил Петровича. Закрыл дверь.

На кухне остались две пустые рюмки. Немые. Хрупкие. Стеклянные сосуды памяти. Они смотрели в темноту — как глаза тех, кто ушёл и не успел сказать чего-то очень важного этому миру.