Кладбищенский пленник

       Дорога через кладбище оказалась самой короткой — не было надобности идти почти квартал по Сибирскому тракту вдоль стены из красного кирпича, а потом еще минут двадцать аккуратно обходить лужи на кое-как мощенной булыжником дороге, мимо кирпичного завода, до ворот лечебницы Божией Матери Всех Скорбящих, как именовалось место нынешней службы Леонида Андреевича, молодого человека лет двадцати семи, успешно окончившего в этом году кафедру душевных болезней медицинского факультета Казанского императорского университета.

       Владимир Михайлович будет очень недоволен, коли узнает, что я опоздал на дежурство, думал Леонид Андреевич и вздыхал — можно было бы нанять извозчика, но кто ж в такой час потащится на край города.

       Надо сказать, что причина, вынудившая молодого человека так торопиться теперь, была весьма значимой для него и именовалась Елизаветой Александровной Ф. Послеобеденные часы теплого субботнего дня были потрачены молодыми людьми на прогулку по тенистым тропинкам Русской Швейцарии — уютного холмистого парка, протянувшегося вдоль берега Казанки от Подлужной слободы чуть ли не до Троицкого леса. Теплый весенний воздух, напоенный запахами только что распустившихся цветов, юной листвы проснувшихся после зимнего сна деревьев, мокрой после вчерашнего дождя земли, кружил голову, словно шампанское, а присутствие рядом симпатичной молодой девушки, смешно смущающейся при каждой остроумной реплике Леонида Андреевича, будоражило его горячую молодую кровь и будило его красноречие. Елизавета Александровна внимала его речам, распахнув васильковые глаза и чуть приоткрыв коралловые губы, однако не забывала поправлять золотые локоны, что норовили выскочить из-под модной шляпки. Время летело незаметно, и солнце уже стало клониться к закату, тут Елизавета Александровна спохватилась, что маменька ругаться изволят, коли она домой поздно вернется, и Леонид Андреевич отправился провожать ее до дому.

       Молодые люди не торопясь шли по недавно заново мощеной Грузинской, мимо промышленного училища, остановились на время полюбоваться новым зданием художественной школы — Леонид Андреевич не преминул подметить, что обращение к историческим традициям и их творческое переосмысление позволили создать красивейшее общественное здание в городе, — повернули на Жуковского. Там, вдалеке от центральных улиц, стоял небольшой двухэтажный деревянный дом, принадлежащий родителям Елизаветы Александровны. Долго прощались, договариваясь обязательно встретиться в понедельник, и Леонид Андреевич даже осмелился взять в свои руки хрупкую кисть Елизаветы Александровны и слегка прикоснуться губами к тонкой полоске белой кожи между шелковой перчаткой и рукавом. Щеки девушки зарделись, но руки она не отняла, что молодой человек счел за хороший знак.

       Пару раз Леонид Андреевич замечал колыхание занавески в окне второго этажа, словно бы кто-то подходил и смотрел из комнаты на улицу; он понимал, что пора уходить, но какая-то неведомая сила лишала его воли, когда он смотрел в бездонные голубые глаза Елизаветы Александровны.

       Сумерки уже окончательно спустились на город, когда молодые люди наконец-то расстались, договорившись встретиться послезавтра. Леонид Андреевич поспешил в больницу, уже понимая, что опаздывает к вечернему осмотру, поэтому и решил сейчас срезать дорогу, пройдя через Арское кладбище.

       Конечно, про кладбище ходили самые мрачные слухи. Фантазия у людей была настолько богатой, что Леонид Андреевич слышал бесчисленное количество жутких легенд. Помнится, тетушки его рассказывали про призрак невесты — девушки, погибшей под самым венцом. Жених ее убивался по своей возлюбленной, чуть было не сошел с ума, но поправился и каждый месяц приносил ей на кладбище букет белых цветов. Говорили, что спустя пару лет после трагедии он, как обычно, отправился навестить ее могилу. И вдруг среди теней, отбрасываемых голыми осенними деревьями, мрачными склепами и тяжелыми памятниками на могилах, он увидел свою любимую в белоснежном подвенечном платье. Она позвала его за собой, заворожила, закружила в смертельном танце, и он, околдованный мороком, решил остаться с ней навсегда. Наутро обнаружили его хладное тело, распростертое на мраморном надгробии могилы его невесты.

       Были и более новые, менее романтичные, но еще сильнее леденящие кровь истории. Теперь уж знакомые дамы в свете шептались о таинственном человеке в черном, нигилисте и атеисте, который беспощадно расправляется с нищими попрошайками с паперти кладбищенской церкви. Мол, ночью устраивает он на них настоящую охоту. Гоняет меж могил как хищник добычу, а коли настигнет — разрубает своим огромным топором. А потом бросает изуродованные куски плоти в овраг возле Русской Швейцарии, где их жадно пожирает стая одичавших собак.

       Как современный и образованный человек, Леонид Андреевич никоим образом не верил подобным россказням. Будучи студентом, он и сам в обществе любил иногда рассказать байку-другую, желая эпатировать присутствующих. Приятно, знаете ли, устроившись на мягком уютном диване с чашечкой крепкого цейлонского чая, чувствуя внимание сидящих рядом молоденьких симпатичных девиц, рассказать спокойно и несколько отстраненно историю о давно умершей бабке-ведьме, проклявшей мальчиков, игравших на кладбище, только лишь за то, что их звонкие голоса раздражали ее своей жизнерадостностью. И, пораженные этим проклятьем, дети заболели, почернели как головешки и сгорели в огне лихорадки менее чем за неделю. Надо только обязательно упомянуть, что твоя тетка лично знала соседку этих мальчиков, так что история достоверная на все сто. С тех пор Леонид Андреевич все же стал намного взрослее (как ему казалось) и серьезнее и подобного легкомыслия уже не допускал.

       Тем временем солнце окончательно скрылось за горизонтом, о чем явственно свидетельствовал чернильный цвет неба, чуть размытый со стороны Волги до темно-синего, словно на акварель капнули водой. Ветер усилился и невесть откуда-то нагнал облаков, которые укрыли восходящую луну. Погода этой весной капризна, думал Леонид Андреевич, подходя к кладбищенским воротам, вчера прошел дождь и сегодня ночью, похоже, опять будет, а я даже не взял с собой зонт.

       Центральная аллея кладбища была погружена в темноту, и единственными источниками света служили слабые огоньки уличных фонарей и бледная луна. Кладбищенская стена вырисовывалась на фоне ночного неба, ее зазубренные края отбрасывали жуткие тени. Воздух был каким-то тяжелым и затхлым: смесь запахов влажной земли, прошлогодней гниющей листвы, не убранной, похоже, где-то на боковых аллеях нерадивым сторожем, и ладана, оставшегося, видимо, после недавних похорон.

       Леонид Андреевич поежился. Странно, почему же так холодно? Он взглянул на небо — усилившийся ветер гнал оборванные лоскуты туч, сквозь их дырявое покрывало выглядывала уже высоко висящая луна, чей стылый свет заставлял мертвенно отблескивать вчерашние лужи. Холод студеными пальцами медленно вползал через воротник, через рукава под одежду, и его безжизненные прикосновения заставляли бегать по телу мурашки.

       Леонид Андреевич поднял воротник пиджака, ссутулил плечи и быстрее зашагал вперед. Где-то в Подлужной слободе брехливо лаяли собаки, но звук этот был отдаленным и слабым. Тишину нарушал лишь ветер, шевелящий ветви старых кленов и юных рябин, растущих меж могил, и гулкие шаги молодого человека. Иногда ветер стихал, шелест листвы исчезал и...

       Тихий звук шагов за спиной.

       Сердце Леонида Андреевича екнуло, холодная испарина выступила на лбу, руки внезапно заледенели, ноги налились свинцовой тяжестью. Бог мой, воскликнул он про себя, что же это такое? Все самые фантасмагорические истории, что он слышал, внезапно всплыли в памяти. Что делать? Бежать?

       Но недаром он был человеком просвещенного двадцатого века. Вдохнув пару раз полной грудью тяжелый кладбищенский воздух, Леонид Андреевич слегка успокоился и постарался собраться с мыслями. Он крадучись пошел вперед, постоянно прислушиваясь. Было в звуке преследующих его шагов что-то странное. Тот, кто шел за ним, двигался как-то неуверенно, осторожно, приостанавливаясь, будто бы сам боялся. Да и звук был какой-то специфичный, звонкий и высокий.

       Это же каблуки женских ботинок, догадался вдруг Леонид Андреевич. За ним шла женщина. Какими же судьбами оказалась она в столь поздний час в таком мрачном месте? Не случилось ли с ней чего? Или, может быть, ей нужна помощь?

       Леонид Андреевич тут же остановился и оборотился в сторону, откуда шел.

       Шаги приближались, и, наконец, женская фигура вынырнула из-за памятников. В этот момент ветер в очередной раз порвал пелену облаков, и хлынувший в дырку холодный лунный свет залил преследовательницу с головы до ног.

       Ничего неожиданного и странного. Симпатичная молодая девушка, в строгом темном платье с воротником-стойкой, но без корсета и с коротким, всего лишь до лодыжек, подолом (уж не эмансипе ли она, мелькнула в голове Леонида Андреевича шальная мысль). Головку украшает шляпка с вуалью. Она замерла, увидев стоящего молодого человека, ее руки взметнулись к груди и сжались в кулачки.

       — Не бойтесь, mademoiselle, — поспешил сказать Леонид Андреевич, — у меня и в мыслях не было напугать вас. Просто я услышал ваши шаги за спиной, и мне подумалось, что, возможно, вам понадобиться помощь...

       — О, вы мой спаситель! Я таких страхов натерпелась! — девушка стремительно шагнула вперед и вдруг схватила его руки своими и подняла голову, чтобы взглянуть в его глаза.

       Теперь, когда лицо ее было залито светом луны, Леонид Андреевич, даже сквозь вуаль, смог разглядеть ее черты. Глаза ее были темны, а губы казались почти черными, и такими же черными были выбившиеся из уложенной прически локоны.

       — Я посещала могилу своей матери, — сказала девушка доверительно, — мы были очень близки с ней, она умерла полгода назад, и мне ее так не хватает… — Голос ее прервался, но она судорожно вздохнула и продолжила: — Погрузившись в сладкие воспоминания своего детства, я не заметила, как наступила ночь. А теперь я, кажется, еще и заблудилась.

       Леонид Андреевич заметил, как на ее ресницах заблестели крохотные капельки слез.

       — Успокойтесь, — как можно более мягко сказал он, — где вы живете?

       — В Кошачьем переулке, — ответила девушка.

       Ого, подумал про себя Леонид Андреевич, этак я не просто опоздаю к осмотру, но и вообще пропущу его. Тут до Кошачьего идти почти час, да и обратно столько же.

       — Поступим так, — сказал он вслух, — я сейчас иду в больницу, ну, ту, что на Сибирском тракте. Там обогреетесь, выпьете чаю, и мы решим, как вас доставить домой.

       Какое-то время они шли молча — Леонид Андреевич, несмотря на свою природную живость и красноречие, все не мог подобрать правильной темы для разговора, а незнакомка была погружена в свои мысли. Но с каждым шагом она словно бы приближалась к нему ближе и ближе, пока почти не прижалась. В эту минуту она взяла его под руку (все-таки эмансипе, подумал Леонид Андреевич), и он почувствовал, что ее сотрясает легкая дрожь.

       — Простите меня, — сказала она, — здесь так холодно, и мне все еще немного страшно.

       Леонид Андреевич тоже чувствовал, что какой-то озноб все сильнее одолевает его. Он, в общем-то, никогда не считал себя мерзляком, но сегодня воздух был особенно стылым и словно бы вытягивал тепло из тела. Раз он уже испытал подобное — в детстве, когда ему было еще шесть лет, как-то осенью бегал он с другими мальчишками по только что вставшему льду Казанки и внезапно ухнул в полынью. В первое мгновение вода обожгла его, но уже спустя секунду ледяной холод сковал плоть, каждая клеточка словно бы оказалась проткнутой студеной иглой, и через эти проколы тепло отчаянно принялось утекать из него. Страх и ужас затопили тогда его сознание, он напропалую принялся молотить руками вокруг и продолжал молотить, когда сильная рука ухватила его за воротник и принялась тащить из ледяной воды. Сейчас это ощущение вдруг снова накатило внезапно, но тут же отступило.

       — И часто вы посещаете могилу своей матушки? — спросил Леонид Андреевич, чтобы хоть как-то нарушить гнетущую тишину.

       — Нет, что вы. Я навещаю ее всего лишь раз в месяц. Пока она была жива... — девушка снова запнулась, отвернула лицо, но тут же справилась с охватившим ее волнением. — ...Пока она была жива, я доверяла ей все свои тайны, все переживания. Вот и сейчас прихожу рассказать ей о том, что со мной происходит.

       Что-то неправильное было в ее словах. Вроде бы говорила она так, как любая знакомая Леониду Андреевичу девушка. С другой стороны, платье ее явно намекало, что хозяйка его чуть ли не суфражистка. Внешний вид и слова как-то не гармонировали, словно бы... девушка играла какую-то роль? Но не до этих тонкостей было Леониду Андреевичу сейчас — ветер усиливался, становилось все холоднее и холоднее, и следовало поспешить.

       — А не боитесь вы одна ходить на кладбище? Все-таки место упокоения, мертвые вокруг?

       — Мертвых не стоит бояться! — Луна на миг вспыхнула, озарив ее лицо, и Леониду Андреевичу почудилось, что на губах ее мелькнула зловещая улыбка. — Мертвые — они уже бессильны. Живых — вот кого стоит опасаться, ведь они несут в себе угрозу, которую не всегда возможно предугадать!

       — Вы имеете в виду эти рассказы салонных дам о нигилистах, бродящих по кладбищу с топором?

       — О, это все детские страшилки. Есть те, кого действительно стоит опасаться, и о них обычно никто не знает.

       Леониду Андреевичу на секунду показалось, что она хочет его напугать. Он искоса взглянул на девушку: миловидное лицо, чуть вздернутый носик, глаза с длинными ресницами, пухлые губы — ни тени насмешки. Казалось, она прислушивается к чему-то.

       И в то же мгновение она резко остановилась, как будто с разбегу налетела на невидимую стену.

       — Вы слышали? — обеспокоенно прошептала она. Ее глаза распахнулись, она словно сомнамбула водила головой по сторонам, как если бы пыталась разглядеть что-то. — Вы слышали?

       Леонид Андреевич напряг слух до предела. Ветер неистово скрипел ветвями кленов, словно пытаясь их сломать, и безжалостно трепал еще нежную листву, которая лишь недавно раскрылась. Остатки дождевой воды разбивались о камни мостовой стремительными и звонкими каплями, словно выстрелы, срываясь с памятников и деревьев. Калитка в заборе, до которой оставалось всего метров двести, скрипела протяжно и зловеще, как будто предупреждая о чем-то грядущем. Где-то пугающе завыла собака.

       — Нет, — Леонид Андреевич понял, что голос его против воли дрожит. Она что, пытается заморочить мне голову, или серьезно говорит? Не хватало мне еще с экзальтированными девицами возиться, подумал он. Надо поскорее успокоить ее и увести отсюда. Доведу до больницы — а там уже разберемся, что делать дальше. Но точно дать успокоительного. И чаю, горячего чаю всенепременнейше, и сам тоже...

       — Вот, опять! — она повернулась в сторону одной из аллей, словно обнаружила источник звука.

       — Послушайте. Здесь никого... — и тут Леонид Андреевич тоже услышал. Или почудилось? Он не мог понять, откуда идет этот звук, — казалось, он рождается прямо в голове, этот жалобный плач, похожий на детский.

       — Это ребенок! — даже не оглянувшись, его спутница внезапно сорвалась с места.

       — Стойте!!! Какой ребенок на кладбище??? — Леонид Андреевич вынужден был побежать следом за ней.

       Что происходит? В его голове, вместе с пульсацией крови в сосудах, стучали мысли. Да ну ее к черту!.. Бросить!.. Пусть в одиночку с ума сходит!.. Heт... Не брошу ведь... Пусть незнакомка... Человек... Доверилась... Потом буду мучиться... Черт!

       Леонид Андреевич бежал в темноте, не разбирая дороги, ориентируясь на звонкий стук каблуков девушки, вяло удивляясь где-то на периферии сознания, как она еще не споткнулась и не покатилась кубарем. Насколько он помнил, они двигались в самую старую часть кладбища, заброшенную и никем не посещаемую уже много лет, и камни нехоженой дорожки здесь уже тонули в жирной земле. Кроны деревьев переплетались тут в зловещие арки, создавая мрачный свод над головой. Кусты, как неумолимая живая стена, тянули свои ветви к дорожке, хватая за одежду, словно когтистые руки древних чудовищ. Они безжалостно хлестали по лицу и рукам, оставляя на коже жгучие следы, и молодой человек уже ощущал солоноватый привкус крови на своих губах.

       Впереди стало светлее — видимо, деревья там расступались, образовывая что-то вроде поляны.

       Не снижая скорости, Леонид Андреевич выскочил на открытое место и остановился, пытаясь понять, что происходит. Глаза его, привыкшие к почти полной темноте за время стремительной пробежки по извилистым аллеям, различили застывшую стену деревьев вокруг, мрачные, угловатые, высокие глыбы камня и остроконечные решетки, густо заросшие диким бурьяном, лебедой и крапивой. Невесть откуда взявшийся густой туман поднимался над землей. В центре этого зловещего пейзажа на коленях стояла девушка. Леонид Андреевич медленно продирался сквозь непокорную растительность, не сводя глаз с коленопреклоненной фигуры. Тучи вновь окутали небо плотной пеленой, и окружающий мир превратился в жуткий дюреровский офорт. Шелест и зловещий скрип деревьев, капли дождя, далекие звуки слободы вдруг исчезли — мир вокруг застыл в устрашающей тишине, как будто само время остановилось.

       При каждом выдохе изо рта Леонида Андреевича вырывалось облачко пара, пальцы рук и ног кололи ледяные иглы. Какое-то животное чувство внутри него требовало повернуть обратно, но долг вел вперед.

       — Что случилось? — добравшись до девушки, Леонид Андреевич протянул руку, намереваясь коснуться ее плеча. И тут же ледяная молния словно пронзила его тело, он почувствовал резкий холод, попытался отступить...

       Сознание погасло мгновенно.

       Как-то Леониду Андреевичу довелось увидеть, как проявляется фотопластинка. Медленно на абсолютно прозрачном стекле начинает проявляться изображение, сначала неясные контуры, потом оно становится все более и более четким, и больше деталей появляется на картинке, и вот уже перед нами в какой-то момент возникает полная копия реальности. Сейчас то же самое происходило с ним, из полной темноты возникли какие-то неясные тени, потом зрение его стало фокусироваться, и он начал медленно различать окружающее.

       Где я? Что это за копья торчат прямо перед глазами? Это же ограда. Я на кладбище. Точно. Ага, а вот и эта экзальтированная девица. Сидит на земле, над чем-то склонилась. Сейчас я приду в себя и выскажу, все выскажу, что думаю. Что, кстати, она там рассматривает? Матерь божья, там же кто-то лежит. Что здесь вообще делается?

       Он захотел приблизиться и разглядеть того, кто лежал перед девушкой, но внезапно осознал, что тело его словно заковано в оковы. Он связан? Леонид Андреевич дернулся, но не смог даже пальцем пошевелить! Каждый мускул, каждый сустав оказался в плену невидимых уз. Темный, как бездна, страх медленно поднимался из глубин его существа, угрожая захлестнуть сознание, и он вновь, с отчаянием утопающего, дернулся, пытаясь сбросить эти проклятые путы.

       Безрезультатно!

       Первобытный ужас накрыл его, как лавина. Подобно загнанному в ловушку дикому зверю, Леонид Андреевич с остервенением принялся биться о невидимую преграду, напрягая мышцы до изнеможения, пытаясь разорвать цепкие вериги. Он кричал, разрывая голосовые связки, но ни единого звука не доносилось до его слуха. С каждой отчаянной попыткой он ощущал ужасную боль: тысячи игл вонзались в его мышцы, сухожилия трещали под невыносимым напряжением, сердце колотилось, как паровой молот, гоня адреналин по его жилам.

       Дикое напряжение не далось даром — яростный приступ измотал силы Леонида Андреевича, и вскоре он затих и перестал дергаться. Девушка перед ним даже не повернула голову в его сторону, хотя его сумасшедшие крики, казалось, должны были разбудить полгорода. А еще этот странный ракурс, с которого он все видит, — его что, привязали к надгробному памятнику?

       Внезапно человек на земле пошевелил рукой и дернулся. Девушка склонилась над ним, заботливо просунула руку ему под голову и приподняла ее, а другой рукой принялась гладить его по лицу. Человек какое-то время полежал, потом уперся руками оземь и стал неуверенно подниматься. В эту минуту из-за туч вновь вышла луна и осветила сцену.

       Леонид Андреевич тупо смотрел на встающего мужчину. Сейчас я проснусь... проснусь... схожу попить воды... перевернусь на другой бок... чтобы только не видеть этот сон... КОГДА ЖЕ Я ПРОСНУСЬ?

       Мысли бежали как-то вяло, но бесконтрольно, как вода из дырявого ведра. Странно было видеть себя со стороны. Не в зеркале, не на портрете. Леонид Андреевич видел, как он сам — его тело? — медленно, неуверенно поднимается, ласково поддерживаемое девушкой, как опирается на ограду могилы. И вот он — или кто? — стоит, слегка пошатываясь, а руки девушки обвивают его — или не его? — шею, и она нежно прикасается к его — господи, к чьим же? — губам своими. И тут Леонид Андреевич вдруг понял, что глаза человека, который как две капли воды походил на него, Леонида Андреевича, смотрят прямо в его, Леонида Андреевича, глаза, и этот человек его ВИДИТ.

       — Я вижу вас, — вдруг сказал стоящий. Леонид Андреевич как-то в доме знакомых познакомился с новомодной игрушкой — фонографом. И даже записал свой голос и потом долго удивлялся, что в записи он звучит вовсе не так, как он привык его воспринимать. И сейчас Леонид Андреевич снова ощутил странное чувство — услышал свой голос со стороны. Этот голос должен был принадлежать ему. — Я не только вижу вас, но и страх ваш чувствую. Вам сейчас страшно, очень страшно.

       («Я проснусь сейчас... Надо напрячься и вынырнуть... Вынырнуть в явь...»)

       — О, любезный сударь, наперво меня охватил неописуемый ужас! Когда я осознал, что уж никогда более не смогу пошевелиться. Что тело мое замуровано в этой мрачной темной могиле, погребено под массой земли, что давит на грудь даже сквозь крышку гроба, и мерзкие могильные черви начали свое дело. Что дух мой, навечно заточенный в этом жутком холодном камне, до скончания времен обречен взирать лишь на крохотную часть сего зловещего кладбища. И что даже глаз не дано мне прикрыть. О, как страшно, как невыносимо страшно это было!

       («Просыпайся уже...»)

       Он усмехнулся и продолжил уже другим тоном.

       — Представляете, даже молил бога о скорейшей смерти. Согласитесь, странное желание для того, кто и так уже умер.

       Он повернулся к девушке.

       — Благодарствую тебе, мое счастье. Не в силах описать я, какие чувства меня сейчас переполняют, не в силах выказать тебе свою бесконечную благодарность. Знаешь, какое это блаженство — снова иметь возможность двигаться после стольких лет заточения в камне?

       («Ну скорее... Выныривай из этого сна...»)

       — Смотри, я могу вращать головой, двигать руками, ходить! Я наконец-то смогу обнять тебя, почувствовать нежность твоей кожи и покрыть поцелуями твое прекрасное лицо! Как долго я об этом мечтал.

       — Постой-ка, — он внезапно принялся разглядывать себя, — это хорошее тело? Оно нравится тебе?

       Девушка лукаво улыбнулась.

       — О, да, оно симпатичное. Это тело молодого врача, что работал в клинике недалеко от кладбища. Регулярно он ходил мимо ограды, именно тогда я и заприметила его. Пару раз он проходил и напрямик, к дальней калитке. А сегодня сама судьба привела его к нам. В любом случае, это тело гораздо лучше мрачного надгробного камня, — она кивнула в сторону Леонида Андреевича.

       — Пойдем, дорогая моя. Не будем мешать глубоким размышлениям нашего друга, ему есть о чем подумать, да и ничего более ему не остается, — он бросил быстрый взгляд на Леонида Андреевича, хищно улыбнулся, потом обнял девушку за плечи, и они медленно пошли по аллее.

       В тот момент, когда они покинули поле зрения, Леонид Андреевич завыл, как обреченный на смерть зверь, осознавший невозможность спасения, завыл от отчаяния, страха, ненависти, понимая, что это не сон и что его беззвучного воя не услышит ни одна живая душа.
      
       ***

       С той поры прошло уже немало лет. Нельзя сказать, что Леонид Андреевич смирился со своим положением. Он многому научился, понял, что чувствует людей, идущих по его кладбищу, понял, что может иногда слышать их мысли. Также он понял, что и его иногда могут слышать. Эту историю он нашептал одному молодому человеку, прогуливающемуся праздно по кладбищенским аллеям, просто для того, чтобы убедиться в своих силах.

       И он ждет. Ждет, когда кто-нибудь заглянет в старую, забытую богом и людьми часть кладбища и встанет напротив замшелого, потрескавшегося обелиска.