Затмение

1

Лондон. 13 января 1939 г.

мои деяния вовсе не убийства а спасение спасение от уродства и безумия этого мира от войн и болезней от тщеты человеческого существования но если слово спасение вам не по душе то можете считать это убийством во благо аз есмь тот кому приказано освобождать страждущих от темницы их плоти

По левому берегу Темзы, в тени Лондонского моста, медленно проплывал одинокий рыбак. Его фигура, окутанная утренним туманом, напоминала перевозчика Харона.
В этот ранний час Лондон только начинал просыпаться, а рыбак уже занимался своим привычным делом. Его лодка тихо скользила по чёрной воде, когда внезапно в свете бледного фонаря он заметил что-то красное. Приглядевшись, рыбак увидел тело молодой женщины, наполовину скрытое водой. Её насквозь промокшее красное платье контрастировало с тёмными водами реки.
С берега, с высоты Лондонского моста, открывался потрясающий вид: величественный Вестминстер с его готическими шпилями, оживлённый Саут-Бэнк с его современными инсталляциями, огромное колесо обозрения «London Eye», сверкающее в первых лучах восходящего солнца. Ниже по течению возвышались небоскрёбы финансового центра Сити и знаменитый Канари Ворф.
А дальше, на горизонте, терялись в утреннем тумане тусклые лондонские дома, погружённые в глубокий сон. Бледный свет фонарей едва достигал поверхности воды, растворяясь в густой пелене лондонского тумана.
Лицо девушки, застывшее в немом оцепенении, казалось одновременно отрешённым и умиротворённым. Она словно приняла своё решение и теперь следовала ему неуклонно. В её левой руке поблёскивал кулон на цепочке — единственное, что осталось от её прежней жизни. Изображение на фотографии, зажатой в руке, почти стёрлось от долгого пребывания в воде. Возможно, это был портрет любимого человека или ребёнка.
Рыбак осторожно прикоснулся к холодной как лёд руке девушки. От неожиданного холода он отшатнулся, но это прикосновение пробудило в нём чувство долга. На берегу он заметил смятую записку, которую поспешно развернул. Строки, написанные дрожащей рукой, заставили его содрогнуться: «Мои деяния вовсе не убийства, а спасение...»
В этот момент рыбак понял, что стал свидетелем чего-то большего, чем просто несчастного случая. Прервав чтение, он бросился к ближайшей телефонной будке. Его руки дрожали, когда он набирал номер полиции.
— Полиция! Боро-оф-Ламбет! На берегу найден труп! — задыхаясь, выпалил он в трубку.
Через короткое время на набережной появились полицейские машины. Пока криминалисты осматривали тело, инспектор Смит опрашивал свидетеля.
— Здравствуйте, мистер Томпсон, — произнёс инспектор, показывая своё удостоверение.
Билл Томпсон, пожилой рыбак с многолетним опытом, стоял перед инспектором, пытаясь собраться с мыслями.
— Здравствуйте, инспектор.
— Как я могу к вам обращаться?
— Билл Томпсон.
— Мистер Томпсон, расскажите, пожалуйста, что вы видели.
Рыбак глубоко вздохнул и начал свой рассказ. Он описал, как заметил что-то красное сквозь густую пелену тумана, как подплыл ближе и обнаружил тело девушки.
— Её рука была холоднее льда, — добавил он, — и эта записка...
— И больше ничего странного не заметили? — уточнил инспектор.
— Нет, сэр. Такой густой туман. Да и зрение уже не то, что раньше, — с усмешкой произнёс Томпсон, потирая свою седую бороду.
— Спасибо, мистер Томпсон, — с облегчением произнёс инспектор. — Вы нам очень помогли!

***

— Кто там, Джо? — устало спросил Мэтт Каррингтон, поворачивая вправо старенький серый «кадиллак». Мотор натужно ворчал, словно жалуясь на сырость и холод этого промозглого утра. Мэтт щурился, пытаясь разглядеть хоть что;то сквозь мутную пелену тумана, плотно окутавшего улицы Лондона.
— Похоже, наши! — ответил напарник, всматриваясь в густую мглу, где то и дело мелькали огоньки фонарей, вспышки камер и смутные тени людей. В этой зыбкой полутьме фигуры казались призрачными, будто сошедшими со страниц готического романа.
А позади, словно зловещий страж, высился Лондонский мост. В утреннем тумане он напоминал скелет гигантского чудовища, чьи рёбра и кости проступали сквозь завесу инобытия. Его арки и опоры терялись в сиреневой мгле, создавая ощущение, что мост не просто пересекает реку, а служит границей между двумя мирами — живым и мёртвым.
— Что-то они рановато сегодня, — пробормотал Мэтт, потирая уставшие глаза.
— Да это просто мы припозднились, — отозвался Джо, открывая дверь и выпрыгивая из машины. Он сразу же направился к экспертной группе, которая уже вовсю работала на месте происшествия.
Криминалисты мельтешили в густом тумане, точно муравьи, окружившие красавицу;бабочку, или крикливое вороньё, слетевшееся на падаль. Они сновали туда;сюда, фиксируя каждую деталь, фотографируя, собирая улики, словно пытаясь поймать ускользающие нити истины в этой вязкой, непроглядной мгле.
Каррингтон не торопился. Выйдя из машины, он захлопнул за собой дверь с глухим, тяжёлым стуком, который эхом отозвался в тишине раннего утра. Судорожно вынув из помятой пачки сигарету, он чиркнул зажигалкой. Пламя на мгновение вспыхнуло, осветив его усталое, изборождённое морщинами лицо, и тут же погасло, поглощённое туманом. Глубоко затянувшись, Мэтт повернулся в сторону Темзы. Над рекой стояла непроглядная сиреневая мгла, вода казалась чёрной и бездонной, словно поглощающей любой свет, любую надежду.
Какое;то странное и тревожное чувство овладело им в эту минуту. Оно было не просто предчувствием беды — это была тяжёлая, давящая уверенность, что сегодняшний день перевернёт его жизнь. В груди нарастала тупая боль, а в висках пульсировала нарастающая тревога, словно сама атмосфера этого места шептала о трагедии.
— Мэтт! Мэтт! — крикнул Джо, махая рукой, чтобы привлечь внимание напарника.
— Иду, — спокойно ответил Каррингтон, докурив сигарету и раздавив окурок носком ботинка. Пепел смешался с сырой землёй и мгновенно растворился в тумане.
Тем временем вдалеке слышался приглушённый разговор Джо и инспектора Смита. Их голоса звучали отрывисто, будто пробивались сквозь ватную стену тумана.
Мэтт направился к экспертной группе. Его шаги были тяжёлыми, словно каждый шаг давался ему с трудом, будто земля под ногами стала вязкой и неподатливой.
— Ну что там? — спросил он, подходя ближе.
— Да ничего, Джо, — отозвался один из криминалистов, нервно поправляя очки. — Только эта грёбаная записка с вклеенными буквами из газеты! Так себе зацепка, я тебе скажу. Да и в целом выглядит как преступление на религиозной почве, если, конечно, в этом нет никакого подвоха.
— Чёрт! — выругался Джо, проводя рукой по лицу, словно пытаясь стереть с него усталость и напряжение.
И чем ближе Мэтт подходил к экспертам, тем оглушительнее и интенсивнее казалось то чувство, которое возникло ещё пару минут назад. Оно нарастало, словно волна, готовая обрушиться на него всей своей мощью. В голове звенело, этот звон становился всё громче и пронзительнее, заглушая даже шум ветра и плеск воды.
Впереди был туманный берег Темзы, мрачный силуэт Лондонского моста, мерцающие раздражающие вспышки фотоаппаратов, которые разрезали тьму резкими, болезненными импульсами света. В глазах темнело, а перед внутренним взором всплывали обрывки образов: седой песчаный берег, тёмная вода, неподвижное женское тело...
Картинка расплывалась, как во время сильного дождя, когда капли бьют по стеклу, стирая очертания мира. Но через мгновение всё начало проясняться: лицо, тёмно-каштановые волосы, прилипшие к бледной коже, фигура в алом платье, которое теперь казалось не ярким, а зловещим, пропитанным холодом реки. И золотой кулон, тускло поблёскивающий в свете фонарей.
Нет, не может быть! Это не она! Это не может быть правдой! Сердце Мэтта сжалось в ледяной комок, дыхание перехватило, а мир вокруг на секунду замер, словно время решило остановиться, чтобы дать ему возможность осознать ужас происходящего.
— Мэтт, мне очень жаль... — тихо произнёс Джо, коснувшись его плеча. Его рука была тяжёлой, словно пыталась удержать напарника от падения в бездну отчаяния.
— Эх, молодая, красивая... и такое... — в недоумении произнёс один из экспертов, разговаривая с женщиной в белом халате, стоявшей за спиной Мэтта. Её лицо было бесстрастным, профессиональным, словно она привыкла видеть смерть каждый день и научилась скрывать свои эмоции за маской равнодушия.
— Очевидно, самоубийство. Такое нередко происходит из;за тайных связей, — добавил эксперт, слегка пожав плечами.
— Вы так думаете? — спросила женщина, слегка наклонив голову.
— Да, одна моя знакомая так закончила. Сбросилась с моста, пока её муж был в отъезде. Кажется, накануне они поссорились, — продолжил эксперт, будто делясь обыденной историей, а не трагедией чужой жизни.
Но Каррингтон ещё пребывал в шоке, потому и не мог ничего ответить. Слова застревали в горле, а мысли путались, словно нити, разорванные резким порывом ветра. Он был оглушён, как тогда, во время битвы на Сомме в 1916 году, когда земля дрожала от разрывов снарядов, а крики раненых сливались в единый, невыносимый вой.
В голове Мэтта неожиданно стали воскресать воспоминания его потерянной юности: как троих разнесло на части одним взрывом, как другому оторвало ноги вместе с нижней частью туловища, и как они потом складывали всех убитых в большую воронку, чтобы хоть как;то скрыть масштабы этой кровавой бойни. Земля была пропитана кровью, а воздух — запахом смерти и пороха.
А через пару дней война забрала и Алана Бейтса — его школьного друга, с которым они сидели за одной партой и были влюблены в одну и ту же девушку.
То было светлое время, полное надежд и юношеских грёз. Время, которое безвозвратно ушло, кануло куда-то глубоко-глубоко и будто бы уже давно скрылось за многовековым слоем дёрна.
Бейтс хранил во внутреннем кармане своего кителя фотографию возлюбленной.
Ту самую фотографию, которую Мэтт позднее от него унаследовал. Она-то, в конце концов, и помогла ему выжить. Иной раз товарищ Каррингтона снимал фуражку и доставал этот потёртый снимок с изображённой на нём девушкой. И, долго вглядываясь в её милое и светлое лицо, не мог оторваться, точно очарованный каким-то сказочным существом, — прекрасной феей.
Ей была Элизабет Голден. Да, если феи и впрямь существовали, то они, вероятнее всего, имели её облик.
А ещё в неё был тайно влюблён сам Каррингтон. С тех самых пор, как она перешла в их класс и озарила собой всё вокруг. Что бы она ни делала, что бы ни говорила — всё походило на музыку и приобретало невероятную лёгкость. Она переехала из Чилтерна, где жила с матерью, сестрой и тётушкой. К этой пташке тянулись все, и со всеми она общалась, ко всем была добра.
И особенно ласковой она была с Аланом, которого местные дети часто задирали из-за его мягкого характера. Все, кроме Мэтта, которому приходилось за него заступаться. Неудивительно, что эта девушка, это воплощение доброты, нередко являлось юному Мэтту во снах.
Её тёмно-каштановые волосы заливало вечернее солнце, а большие лазурные глаза и вишнёвые губы всегда радостно блестели и как бы обещали всё самое заветное и желаемое.
Перед уходом на фронт друзья поклялись друг другу: что кто бы из них ни вернулся с войны, он должен жениться на Лиззи и сделать её счастливой, если, конечно, она ещё будет свободной.
И вот во время неожиданной атаки Алан получает смертельное ранение, когда Каррингтон и другие солдаты поют весёлую песню и громко шутят, раскуривая крепкий английский табак.
Алана принесли с разворочённым животом, из которого, точно немецкие сосиски, вываливались кровоточащие кишки. А он кричал и кричал. Звал свою мать, отца и сестёр.
Это была душераздирающая картина, в которой солдат сгорал от лихорадки и умер через сутки. На глазах у своего школьного товарища.

2

Тяжёлый, вязкий туман, словно густая серая пелена, стирал очертания Лондонского моста, превращая его в призрачный силуэт, едва проступающий сквозь мрак. Безлюдная улица исчезала в темноте наступающей ночи, будто растворяясь в ней без следа. Лишь редкие огни от проезжающих мимо «опелей» и «мерседесов» иногда мелькали на фоне чёрной, зловещей Темзы. Её воды, холодные и безмолвные, хранили в себе вековую тайну, и вид этой реки так часто вселял первобытный ужас в тех, кто долго вглядывался в её тёмную гладь, пытаясь разглядеть в ней отражение собственной судьбы.
В одном из припаркованных автомобилей сидел мужчина в шляпе. Он облокотился на руль, погружённый в свои мысли, и задумчиво выпускал кольца сигаретного дыма. Они медленно поднимались вверх, смешивались с холодным воздухом и растворялись в темноте, словно призраки невысказанных слов. В его взгляде читалась глубокая меланхолия, отстранённость от всего мира — будто он давно перестал быть его частью. Но в глубине глаз таилось что-то ещё, нечто тёмное и затаённое, что ждало своего часа.
В это же время на мосту появилась невысокая рыжеволосая девушка. Она двигалась так тихо и плавно, что казалась не живым человеком, а мраморной статуей, осыпанной опавшей листвой. Листья, всё ещё сохранившие запах осеннего дождя, прилипли к её платью, словно пытались удержать её в этом мире. Её фигура была хрупкой, почти невесомой, и в этой хрупкости было что-то до боли трогательное.
Глаза мужчины внезапно изменились. Меланхолия и отстранённость исчезли, уступив место чему-то иному — настороженному, хищному, притаившемуся, подобно зверю, который наконец почуял добычу. В его взгляде мелькнуло то самое скрытое, тёмное чувство, которое он так долго подавлял.
Он резко вышел из автомобиля, выбросив сигарету. Красный уголёк на миг вспыхнул в темноте, словно крошечная искра надежды, и тут же погас, поглощённый ночной мглой. Не теряя ни секунды, мужчина направился в сторону девушки. Он видел, как свет от неоновых фар проезжающих машин иной раз озарял её маленькую головку, опущенную, как у скорбного ангела на кладбище. В этом образе было столько печали и смирения, что на мгновение даже его холодное сердце дрогнуло. Но лишь на мгновение.
Было в ней что-то притягательное, что-то зовущее, будто она спряталась от всего мира в крошечную, хрупкую раковину, и только он мог её оттуда достать. Или разрушить.
Её тонкие, посиневшие от холода руки слабо цеплялись за грязные металлические перила, будто она пыталась найти в них опору, которой не существовало. Длинные рыжие волосы, казавшиеся ещё ярче в сравнении с её мертвенно;бледной кожей, трепал безжалостный лондонский ветер. Он свистел, завывал, проникая под одежду, обжигая кожу ледяным дыханием.
Она молила Бога о смерти. Она призывала её, шептала едва слышно, так, что даже ветер не мог унести эти слова. О да, она призывала смерть, словно долгожданного гостя, который наконец освободит её от невыносимой тяжести бытия. В её душе царили пустота и отчаяние, и она была готова шагнуть в эту пустоту, лишь бы больше не чувствовать боли.
И вот тень мужчины наконец дотянулась до неё. В воздухе повисло напряжённое, звенящее молчание, нарушаемое лишь шумом ветра и далёким гулом города. Одним резким, отточенным движением руки он столкнул её с моста. Столкнул в ту самую бездну, из которой ещё никто не возвращался.
Девушка не успела даже вскрикнуть. Её силуэт на мгновение замер в воздухе, словно пытаясь осознать, что происходит, а затем исчез в тёмной пучине реки. Вода приняла её беззвучно, лишь несколько кругов расплескались по поверхности, да лёгкий всплеск нарушил ночную тишину. И через мгновение всё снова стало спокойно, будто ничего и не произошло.
Мужчина стоял на краю моста, глядя вниз, в чёрную бездну. Его лицо оставалось бесстрастным, словно он только что совершил самое обычное дело, не заслуживающее ни сожаления, ни раздумий. Туман медленно окутывал его фигуру, стирая из памяти города ещё одну тень, ещё одну историю, которая никогда не будет рассказана.

3

Мэтт Каррингтон был человеком довольно сдержанным, если не сказать холодным. Эта холодность не была врождённой чертой — она выковалась в горниле войны, закалилась в полицейских буднях, где смерть, как и на фронте, была постоянной гостьей, будничной и оттого ещё более невыносимой. Он научился прятать эмоции за маской невозмутимости, словно это был единственный способ не рассыпаться на части под тяжестью того, что приходилось видеть.
Он жил к югу от Темзы, в той части города, которая словно существовала в параллельном измерении по отношению к блистательному, шумному северу. Пока на севере бурлили полным ходом политические страсти, гремели парады, происходили разного рода катаклизмы, возводились дворцы и открывались роскошные памятники, на юге всё было, как и всегда: здесь жили работяги, всю неделю трудящиеся на заводах, а выходные проводящие за пинтой в пабе. Здесь время текло иначе — медленнее, тяжелее, будто само пространство сопротивлялось любым переменам.
Отсюда и все развлечения рабочего класса: алкоголизм, проституция и криминал, которые пустили глубокие корни вокруг вокзалов и со временем пробрались вглубь Лондона, оплетая его улицы, как ядовитый плющ. Этот район жил по своим законам, суровым и безжалостным, и Мэтт знал их наизусть — не по книгам, а по собственному опыту, по шрамам, оставленным жизнью.
После утраты близкого человека он почти каждый вечер стал захаживать в бар «Devil’s Tavern», который находился на проспекте Уитби, прямо на берегу Темзы. Это место стало для него чем-то вроде убежища — или, точнее, чистилища, где можно было снова и снова переживать свою боль, не боясь, что кто-то осудит или не поймёт. Он садился за стойку и сквозь горький сигаретный туман, похожий на тот, что окутывает угрюмый Лондонский мост, пытался заглушить звенящую и острую, как зубная боль, тоску по умершей жене. По милой Лиззи, как он любил её называть. Её имя он произносил только про себя, боясь, что вслух оно рассыплется, потеряет свою теплоту, растворится в этом холодном, равнодушном воздухе.
— Гарри, вот скажи мне, почему жизнь так несправедлива? — обратился Каррингтон к бармену, уставившись в свой стакан, будто надеялся разглядеть в янтарной жидкости ответ на этот вечный вопрос.
— Не знаю, приятель, — спокойно ответил Гарри, не отрываясь от своего занятия. Он методично вытирал барную стойку, ставил в ряд чистые бокалы, поглядывая время от времени в окно, за которым сгущались сумерки, а река становилась всё темнее, почти чёрной.
— Гарри, Гарри... Добрый Гарри... Мы все так несчастны! — продолжал Мэтт, словно не слыша ответа. — Нами точно кто-то управляет!
— Кто? — прервал его бармен, слегка приподняв бровь.
— Какая-то злая и неведомая нам сила... — продолжил Мэтт, осушив бокал с холодным виски и закатив глаза, будто пытаясь унять внутреннюю дрожь. — Над нами непременно кто-то издевается. Мы как эти... слепые и безвольные марионетки в руках тирана... в руках лживого бога, который и мир-то этот создал ради своей забавы... из тщеславия. Из грёбаного тщеславия, понимаешь? И в этой куче грёбаного тщеславия тонет человек. Мы с тобой, жители Лондона, правительство... и весь мир! И война, война, война...
О да! Поначалу нам казалось, что мы сражаемся за правое дело, что с нами Бог и Правда! Но всё это не более чем фальшивка. Какие-то там один или два шиллинга, тогда как банкиры за смерть каждого британского солдата получали десятки тысяч долларов. Забавно, не правда ли?
Наши умы и нашу кровь отравили речами, сладкими, но насквозь лживыми речами о доблести воина, возрождении героизма и ещё чёрт знает чем! Боже, Гарри... мы купились на зазывающий и обманчивый голосок шлюхи, что зовётся Победой!
Чёрт побери, мы как те матросы, не способные любить, которым только и остаётся, что довольствоваться продажной любовью.
Подумать только, какой-то приказ... какой-то чёртов приказ превратил эти безмолвно стоящие тени в наших врагов, в то время как другой приказ мог бы превратить их в наших друзей. Слова Мэтта звучали горько, с надрывом, будто он наконец позволил себе выпустить наружу то, что годами копилось внутри, разъедая душу, как кислота.
В этот момент в бар вошёл посетитель — невысокий мужчина в сером пальто и шляпе. Он сразу сел за дальний столик, положив на него свою шляпу, и замер, словно прислушиваясь к тишине, нарушаемой лишь тихим гулом разговоров и потрескиванием радиоприёмника.
— Кто это? — спросил Мэтт, слегка повернув голову, но не проявляя особого интереса.
— А, этот новенький. Кажется, Эйден Браун, — ответил Гарри, на мгновение оторвавшись от протирания бокала.
— Из местных?
— Из Чилтерна. Приехал пару дней назад, всё присматривается, принюхивается, будто ищет что-то. Или кого-то.
Затем по радиоприёмнику, который стоял рядом с Гарри, после очередной джазовой композиции, объявили спецвыпуск:

«Внимание! Ещё одна жертва в районе Лондонского моста! Сегодня, 15 января 1939 года, на Боро-оф-Ламбет был найден очередной труп молодой женщины. Было установлено, что это была официантка из «Devil’s Tavern» — Виктория Митчелл. В данный момент ведётся расследование».

Голос диктора звучал буднично, почти равнодушно, будто сообщал о погоде, а не о чьей-то оборванной жизни.
— Ну и дела! — выкрикнул посетитель, резко поднявшись из-за столика и подойдя к барной стойке. Его лицо было взволнованным, глаза блестели от возбуждения, смешанного с ужасом. — Не иначе как новый серийный убийца. Не успел Лондон оправиться от одного, как на смену пришёл другой. Прошло-то всего ничего с момента появления мифического Джека-потрошителя, не побоюсь этого слова, настоящего чудовища... чудовища из Уайтчепела. Вот только почерк этого убийцы сильно отличается от того, кто буквально кромсал женские тела и вырезал детородные органы. Этот действует иначе — холоднее, расчётливее...
— Ви-ви-киии? — заикаясь, протянул бармен. Его рука дрогнула, и бокал, который он держал, едва не выскользнул из пальцев. — Не может быть!
— Эй, Гарри, всё в порядке? — забеспокоился Каррингтон, мгновенно переключаясь с собственных страданий на чужую беду. Он быстро налил в стакан воды и протянул его бармену.
— Это наша новенькая, — хлюпая носом, проговорил старик Гарри и осушил стакан одним глотком, будто вода могла смыть ужас услышанного. — Второй день у нас. Сегодня должна была в ночную смену работать, а оно вот как вышло! Бедная девочка! — с горечью произнёс он и закрыл лицо руками, словно пытаясь спрятаться от реальности, которая вдруг стала слишком жестокой.
— А родители? — тихо спросил Мэтт.
— Нет у неё родителей. Сирота. Совсем одна была, — прошептал Гарри, и его голос дрогнул.
— Чёрт, что же за тварь на такое способна! — выругался Каррингтон, сжимая кулаки. — Да ещё такой весь осторожный... Ну точно тень какая-то, или фантом!
— Ну да, или просто пытается показаться оригинальным, — заметил посетитель, лениво жуя зубочистку.
В баре повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь тихим шипением радио и редким всхлипом Гарри. Казалось, даже воздух стал тяжелее, пропитанный горем, страхом и предчувствием чего-то ещё более страшного, что только ждало своего часа.

4

Двумя днями ранее...

Похороны жены Мэтта Каррингтона проходили на Сток-Ньюингтон-Хай-стрит, N16, в Эбни-парке — старинном кладбище, которое давно перестало быть просто местом упокоения и превратилось в тихий, заросший уголок, где время будто застыло между эпохами. Здесь старые надгробия, покрытые мхом и лишайником, стояли вперемешку с пышными клумбами, а вековые деревья склоняли свои ветви, словно скорбели вместе с живыми.
Элизабет Каррингтон лежала в гробу, как все усопшие — с бледным и отрешённым лицом, в котором уже не было ни боли, ни страха, ни надежды. Только покой — холодный, окончательный, пугающий своей необратимостью.
Тогда ещё лил сильный дождь. Тяжёлые свинцовые тучи нависли над кладбищем, и вода стекала по лицам присутствующих, смешиваясь со слезами, делая горе ещё более осязаемым, почти физическим. Все стояли в траурных одеждах, укрывшись под чёрными зонтами, которые казались маленькими островами в этом море скорби.
Все, кроме её пожилой и больной матери, миссис Голден, которую поддерживала её единственная живая дочь — Дженни. Они стояли рядом, тесно прижавшись друг к другу, будто только эта близость могла удержать их от падения в бездну отчаяния. И Мэтта. Он находился по другую сторону от них, словно между ними пролегла невидимая, но непреодолимая пропасть. Мэтт нервно сжимал в руках свою мокрую чёрную шляпу, пальцы его побелели от напряжения, а ткань шляпы пропиталась водой, став тяжёлой, как сама вина, которую он нёс в себе.
В то время как Лиззи лежала в гробу, обитом фиолетовым бархатом, который казался одновременно роскошным и неуместным в этой сырой, мрачной обстановке. Её светлое, ангельское лицо с едва заметными, проступающими на лбу и руках жилами казалось сделанным из хрупкого дорогого фарфора — такого тонкого, что одно неосторожное прикосновение могло расколоть его на тысячи осколков.
А в тон фиолетовому бархату покойница держала небольшой букет скромных фиалок. Это были её любимые цветы — неброские, нежные, с едва уловимым ароматом, который Мэтт всегда ассоциировал с ней. Он сам положил этот букет в её руки, пока никто не видел, стараясь сделать так, чтобы всё было именно так, как она любила. Ничто более не волновало Лиззи Каррингтон. Точно это была мраморная статуя, или сама Галатея, в которую ещё не вдохнули искру жизни. Она была прекрасна и неподвижна, и в этой неподвижности было что-то невыносимо трагичное.
В это время молодой священник, едва сдерживая дрожь в голосе, медленно читал молитву. Его слова звучали торжественно и одновременно беспомощно, будто даже священные тексты не могли проникнуть сквозь толщу горя, окутавшего всех присутствующих:
«Господь — Пастырь мой; я ни в чём не буду нуждаться: Он покоит меня на злачных пажитях и водит меня к водам тихим, подкрепляет душу мою, направляет меня на стези правды ради имени Своего. Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мной; Твой жезл и Твой посох — они успокаивают меня. Ты приготовил предо мною трапезу в виду врагов моих; умастил елеем голову мою; чаша моя преисполнена. Так, благость и милость да сопровождают меня во все дни жизни моей, и я пребуду в доме Господнем многие дни».
Когда же гроб с девушкой начали опускать в тёмную и сырую могилу, перед остекленевшими глазами Мэтта возник её милый образ: ещё живая, она стояла на холму в лёгком белом платье и, улыбаясь, часто махала ему рукой. Её тёмно;каштановые волосы золотились в лучах заходящего солнца и развевались на ветру, словно живые языки пламени. В тот момент она была воплощением счастья, свободы, самой жизни — всего того, что теперь было безвозвратно потеряно.
Но чем глубже опускали её тело в могилу, тем призрачнее и тусклее становилось это сладостное и близкое его сердцу воспоминание. Оно таяло, как утренний туман под лучами солнца, оставляя после себя лишь пустоту и холод. Мэтт чувствовал, как с каждым сантиметром, на который уходил гроб, из него уходила частичка души, и он ничего не мог с этим поделать.
После церемонии захоронения все стали расходиться, прячась от дождя и от собственной боли. Люди уходили быстро, почти бегом, будто боялись, что кладбище заберёт и их, если они задержатся слишком надолго. Мэтт, пользуясь случаем, подошёл к скорбящей матери усопшей, которая ещё стояла у могилы и тихо плакала, утираясь платком, уже насквозь промокшим от слёз и дождя.
— Миссис Голден, поймите, это не было несчастным случаем или самоубийством... — взяв за руку женщину, произнёс Каррингтон, стараясь, чтобы его голос звучал твёрдо, хотя внутри всё дрожало. — Её убили, и я непременно найду убийцу вашей дочери!
— Отойдите от меня! — одёрнув руку, злобно проговорила миссис Голден. Её глаза, покрасневшие от слёз, горели яростью, которая была страшнее любого крика. — Это из-за вас моей доченьки больше нет! Кто, скажите, теперь вернёт её? Кто?
А Мэтт только стоял и молчал. Да и что он мог ответить убитой горем матери? Слова казались пустыми, бессмысленными, неспособными хоть немного облегчить её боль. Однако ему и прежде доводилось выслушивать подобные вещи от других женщин — от тех же матерей солдат, которым не суждено было вернуться с той ужасной войны.
Ещё тогда Каррингтон чувствовал вину за то, что он жив, а они там — в земле, пожираемые червями и крысами. Вину за то, что смог вернуться, когда другие остались лежать в окопах, в грязи, под дождём, который не прекращался неделями.
Вот она — вопиющая несправедливость этого мира: лучшие люди... люди, живущие честно, по-настоящему любящие жизнь, — гибнут на войне, умирают от болезней, а преступники и прочие подлецы — живут. Живут как ни в чём не бывало.
Эта вина въелась в него, стала частью его существа, и теперь, стоя перед миссис Голден, он чувствовал её с новой силой, будто время не стёрло её, а только сделало острее.
Дождь продолжал лить, стекая по его лицу, смешиваясь с горечью поражения и тяжестью невыполненного обещания. Мэтт знал, что должен найти убийцу Лиззи, не ради миссис Голден и не ради себя — а ради той девушки на холме, которая когда;то махала ему рукой, полная надежд и мечтаний, которые теперь никогда не сбудутся.

5

— Шеф-инспектор, я это... В общем, решил уйти, — тихо, но твёрдо произнёс Каррингтон, стоя в проёме открытой двери кабинета майора Ричарда Купера. Его голос прозвучал непривычно глухо, будто слова пробивались сквозь толстую завесу усталости.
Купер сидел за своим столом, склонившись над бумагами, и как раз прикуривал очередную сигарету — пламя зажигалки на мгновение осветило его усталое, изборождённое морщинами лицо. Кабинет был завален открытыми папками с делами, которые давно нуждались во внимании: края документов торчали из папок, некоторые листы лежали поверх стопок, испещрённые пометками красным карандашом. На подоконнике выстроился ряд пустых чашек из;под кофе, а воздух был тяжёлым от табачного дыма и запаха старой бумаги.
— Эй, Мэтт, не горячись! — резко перебил его начальник, нервно затушив сигарету о бронзовую пепельницу в форме лотоса. Пепельница была старой, с потемневшими лепестками, и Мэтт помнил, что она стояла здесь ещё до его прихода в отдел. — Лучше сходи в отпуск, попей бурбона там, поезжай куда-нибудь, где нет ни дел, ни трупов, ни газетных заголовков… Мы же все понимаем, что у тебя сейчас горе. Конечно, нет ничего хуже, чем чувствовать бессилие. Понимать, что ничего не можешь сделать, на что-то повлиять. Мэтт, чёрт возьми, но ты же один из лучших сыщиков в нашем отделе!
— Был когда-то, — едва слышно ответил Мэтт, глядя куда;то в сторону, будто не в силах выдержать пристальный, полный сочувствия взгляд Купера.
— У всех бывают кризисы, — настаивал шеф, подавшись вперёд и опершись локтями о стол, среди беспорядочных стопок бумаг. — Это не значит, что ты перестал быть хорошим детективом. Просто сейчас тебе нужно время.
— Но не у всех убивают жён в день годовщины свадьбы, — произнёс Мэтт, и в его голосе прозвучала такая боль, что Купер на мгновение замер, словно слова ударили его физически.
— У вас была годовщина? — тихо переспросил майор, и в его глазах мелькнуло искреннее, неподдельное сострадание.
— Да, шеф-инспектор, — коротко кивнул Каррингтон. — Десять лет. Мы собирались поужинать в том самом ресторане, где когда-то впервые встретились. Лиззи даже платье новое купила... — Он запнулся, будто сам испугался того, что чуть не выдал свои воспоминания, и поспешно добавил: — В общем, я больше не могу. Не могу смотреть на эти папки, не могу слушать эти доклады, не могу снова и снова пытаться найти хоть какую-то зацепку там, где её, возможно, и не было никогда.
— Ну, ты там держись, сынок, — мягко произнёс Купер, и на этот раз в его голосе не было ни начальственного тона, ни попыток переубедить. Только тихая, почти отеческая забота. — И да, если надумаешь... Допустим, ты надумаешь вернуться, то для таких профессионалов, как ты, наши двери всегда открыты! А пока к нам прислали одного человечка из Скотланд-Ярда. Говорят, какой;то новый метод. Буквально с минуты на минуту должен прибыть.
— Спасибо, шеф-инспектор. Прощайте, — спокойно сказал Мэтт и, не дожидаясь ответа, повернулся и вышел, тихо прикрыв за собой дверь.
Спускаясь по лестнице, он машинально провёл ладонью по холодным металлическим перилам, чувствуя, как с каждым шагом тяжесть, давившая на плечи, становится чуть менее невыносимой — или, возможно, он просто привыкал к ней. Внизу, у входа в здание, Мэтт обратил внимание на припаркованный автомобиль и на мужчину, который как раз выходил из него. На незнакомце были круглые очки в тонкой оправе, а в руке он держал небольшой чемоданчик, явно видавший лучшие дни.
— Извините, — обратился незнакомец к Каррингтону, слегка наклонив голову. Голос у него был мягкий, интеллигентный, с едва уловимым акцентом. — У вас огоньку не найдётся? Видимо, я свою зажигалку потерял где-то. Уже весь портфель перерыл, а её всё нет.
Мэтт подошёл ближе и протянул мужчине коробок спичек. Тот благодарно кивнул, жадно прикурил сигарету, и от резкого перепада температур у него тотчас же запотели линзы очков. Он смущённо протёр их клетчатым платком, который достал из кармана пиджака, и только после этого снова посмотрел на Мэтта.
— Я так понимаю, вы тот самый новый инспектор из самого Скотланд-Ярда? — поинтересовался Мэтт, чуть приподняв бровь.
— Психолог-криминалист, если быть точнее, — ответил мужчина, слегка улыбнувшись, хотя улыбка вышла немного натянутой, будто он сам не до конца верил в то, что делает. — Альберт Джонсон. Из Вестминстера.
Они пожали друг другу руки — рукопожатие у Джонсона оказалось неожиданно крепким, совсем не таким, каким Мэтт ожидал от человека с интеллигентной внешностью.
— Мэтт Каррингтон. Брикстон;роуд, — представился он, коротко кивнув. — И, как видите, я собираюсь покончить со всем этим.
— С чем именно? Я вас не совсем понимаю, — слегка нахмурившись, произнёс Джонсон, будто пытался уловить скрытый смысл в словах Мэтта.
— Пытаться законным путём изловить опасного преступника, — прервал его Каррингтон, закуривая очередную сигарету. Дым поднялся тонкой струйкой, растворяясь в прохладном воздухе. — Серийного убийцу, которого половина Лондона уже считает чем;то вроде призрака. Того, кто оставляет эти жуткие записки и будто растворяется в тумане, прежде чем кто;либо успевает его заметить.
Как там вас?.. Джонсон?
— Да. Альберт Джонсон, — повторил тот, слегка кивнув.
— Так вот, я вам не завидую, Джонсон, — продолжил Мэтт, глядя прямо в глаза новому сотруднику. — И не факт, что ваш метод поможет раскрыть это дело. Говорят, у вас там какие-то новые теории, профили, психологические портреты... Может, оно и работает на бумаге, но здесь, на улицах Лондона, всё куда мрачнее и грязнее. Тут не графики и диаграммы нужны, а крепкие нервы и умение не сойти с ума от того, что видишь каждый день. Но в любом случае удачи. Она вам точно потребуется! Не так ли?
Психолог-криминалист ничего не ответил. Вместо этого он просто кивнул, его лицо на мгновение стало задумчивым, будто он пытался осмыслить всё, что только что услышал. Затем, слегка ссутулившись и прижимая к себе чемоданчик, он с несколько неуклюжим, но решительным видом пошагал в сторону здания.
А Мэтт остался стоять у входа, провожая его взглядом. Он глубоко затянулся, чувствуя, как горький дым обжигает горло, и подумал, что, возможно, это и есть тот самый момент, когда одна глава заканчивается, а другая только готовится начаться — но уже без него.

6

По воскресеньям Мэтт Каррингтон неизменно приезжал на кладбище — не по обязанности, не по привычке, а потому, что только здесь, среди старых надгробий и пожухлой травы, он мог снова почувствовать себя рядом с женой. Это было его единственное убежище от мира, который казался ему чужим, холодным и несправедливым. Он приезжал сюда, чтобы хоть на несколько минут вернуть себе ощущение, что Лиззи всё ещё где-то рядом, что её смех, её тихий голос, её тёплые руки — всё это не исчезло бесследно, не растворилось в пустоте.
Каждый раз, едва ступив на узкую тропинку, ведущую к её могиле, Мэтт будто лишался последних сил. Ноги становились ватными, дыхание сбивалось, а в груди разрасталась такая тяжесть, что казалось, ещё немного — и она просто разорвёт его изнутри. И всякий раз, добравшись до тёмно-серого надгробия, он склонялся перед ним, словно перед святыней, и касался пальцами высеченных букв, будто они могли передать ему тепло её кожи, вернуть хоть крупицу того, что было безвозвратно утеряно.
«Как жаль, что жизнь твоя была такой короткой, но вечной будет память о тебе...» — эти слова, выбитые на камне, каждый раз впивались в его сердце, как острые осколки стекла. Они были одновременно и утешением, и самой жестокой насмешкой судьбы: да, память будет вечной, но разве этого достаточно, чтобы заглушить боль потери? Разве можно заменить живое, тёплое, дышащее существо холодной надписью на сером камне?
— Боже, милая, кто же с тобой это сделал? — с отчаянием кричал он, и его голос, хриплый от сдерживаемых слёз, разносился по безмолвному кладбищу, нарушая его вековую тишину. Он проводил дрожащей рукой по заснеженной фотографии, прикреплённой к надгробию, стирая с неё тонкий слой инея. Под ним проступало её милое лицо — лицо, которое, казалось, всё ещё светится от счастья, от той самой радости, которую она умела находить даже в самых простых вещах: в чашке горячего чая, в первом весеннем цветке, в его неловкой улыбке. И от этого контраста — между её безмятежной улыбкой и той страшной правдой, которая оборвала её жизнь, — боль становилась почти невыносимой.
Затем его безутешный голос затихал, словно сам воздух кладбища забирал у него силы кричать. Устремив взор к серому, затянутому тяжёлыми облаками небу, он продолжал уже не криком, а шёпотом, в котором слышалась не просьба, а горький упрёк:
— Как ты мог допустить это? Как? Ты же сам говорил, что ни один волос не упадёт с её головы! Ты обещал защиту, обещал, что добро восторжествует, что справедливость рано или поздно восторжествует! А что в итоге? Что?!
Мэтт Каррингтон не мог понять, как такое могло произойти с его женой... с его любимой Лиззи. В его сознании это не укладывалось ни в какие рамки, не поддавалось никаким объяснениям. Она была самой доброй, самой светлой, самой искренней из всех, кого он знал. Она никогда никому не причинила зла, всегда старалась помочь. И вот теперь её нет. Просто нет. Как будто кто;то взял и стёр её из этого мира, не оставив даже шанса попрощаться.
Своим голосом он сотрясал небеса и крушил невидимые стены, пытаясь достучаться до чего;то большего, до той высшей силы, которая, по всем канонам, должна была оберегать таких, как Лиззи. Но небо оставалось глухим к его крикам. Облака плыли по нему так же равнодушно, как и в тот день, когда он впервые пришёл сюда, ещё не веря, что это происходит на самом деле. Ветер шелестел сухими листьями, словно шептал: «Время идёт, жизнь продолжается», но для Мэтта время остановилось в тот самый миг, когда он узнал страшную новость.
Он опускался на колени прямо на промёрзшую землю, не чувствуя холода, не замечая, как снег пропитывает ткань брюк, как мороз обжигает кожу. Он прижимал лоб к холодному камню, будто надеялся через этот холод почувствовать её присутствие, уловить хоть малейший отголосок её тепла.
— Прости меня, Лиззи... Прости, что не смог уберечь тебя. Прости, что был слишком занят своими делами, своими демонами, своими старыми ранами...
Слова лились из него потоком, бессвязные, рваные, полные горечи и самобичевания. Он винил себя за каждую мелочь, за каждое мгновение, когда мог бы быть рядом, но не был. Винил за то, что остался жив, когда она ушла. За то, что его сердце всё ещё бьётся, а её — остановилось.
Но уже ничто не могло вернуть ему ту женщину, то прекрасное и бесконечно светлое создание, которое он любил больше всего на свете. Ни молитвы, ни упрёки, ни обещания найти убийцу, ни даже сама смерть, которая казалась порой единственным выходом из этой бесконечной боли. Могила Лиззи оставалась единственным местом, где он мог позволить себе быть слабым, где мог плакать, не стыдясь своих слёз, где мог разговаривать с ней, зная, что никто не услышит его безумных слов.
И каждый раз, уходя с кладбища, он оборачивался на её надгробие, словно надеялся, что она вдруг встанет, улыбнётся и скажет: «Всё хорошо, Мэтт, я здесь». Но надгробие оставалось неподвижным, фотография — холодной, а слова на камне — неизменно горькими напоминаниями о том, что жизнь бывает несправедливо короткой, а любовь — бесконечно долгой, даже если того, кого любишь, уже нет рядом.

***

Над бесконечным рядом мрачных, прижатых друг к другу жилищ точно нависла атмосфера апатии и недовольства — тяжёлая, густая, словно пропитанная запахом сырого камня, угольной пыли и безысходности. Дома стояли плечом к плечу, будто пытались согреться друг о друга в этом холодном, равнодушном городе, а их серые стены, покрытые копотью и въевшейся грязью, казались единой монолитной стеной, отгораживающей этот район от остального Лондона.
Несколько рабочих — Роберт Бредли, Оливер Рэмси, Чарли Бэнкрофт и другие, весь кружок завзятых картёжников, — сидели у холодной стены, прислонившись к шершавому кирпичу. Их привычные воскресные посиделки давно утратили прежний азарт: теперь они не резались в карты, потому что у них не было ни гроша медного, даже на кружку дешёвого пива. Вместо этого они с хмурым видом наблюдали за пролетающей над ними ласточкой, чья стремительная свобода казалась им насмешкой над их собственной несвободой. Птица то взмывала вверх, то резко падала вниз, выписывая в сером небе изящные виражи, и рабочие следили за её полётом с какой;то тихой завистью — ведь даже эта маленькая птица могла улететь куда угодно, а они были прикованы к этому месту нищетой, долгом и тяжёлым трудом.
Вдруг из;за угла, откуда тянуло сыростью и запахом речной воды, вышел молодой человек в растёгнутой куртке и остановился прямо перед ними. Это был Джеймс Эванс — парень с горящим взглядом, в котором смешивались горе, гнев и непокорность. Он бросил свою серую фуражку на землю, и этот резкий, почти вызывающий жест заставил рабочих встрепенуться. Взгляд парня был полон решимости и выдавал в нём человека отчаянного и вместе с тем справедливого — того, кто не умел молчать, когда видел несправедливость, и не боялся говорить правду, даже если она могла стоить ему свободы или жизни.
Картёжники поднялись со своих мест, стряхивая с плеч невидимую пыль, и начали его внимательно слушать. В воздухе повисло напряжённое ожидание — будто все понимали, что сейчас прозвучат слова, способные изменить что;то в их привычном, унылом существовании.
— Все вы, конечно, знаете мою подругу детства Викки Митчелл, — обратился к этим рабочим Джеймс Эванс, и голос его прозвучал твёрдо, но в нём чувствовалась едва сдерживаемая дрожь от переполнявших его эмоций. — Её недавно нашли на берегу Темзы мёртвой. Знайте же, братья, эта смерть лежит на совести правительства и её слуг — полицейских. Это правительство может простить воров, убийц, насильников, — громко и с каким;то даже надрывом продолжил гордый молодой человек уже перед стоящими вокруг него рабочими, и его слова, словно камни, падали на мостовую, оставляя после себя гулкое эхо. — Но не тех, кто бросил вызов этому всеобщему произволу, угнетению!
Он сделал паузу, обводя взглядом собравшихся, и в этот момент казалось, что даже ветер стих, прислушиваясь к его словам.
— Многие из вас были участниками Фландрийского сражения, воевали на Сомме и знают не понаслышке, что такое верденская мясорубка, в которую попали многие из ваших товарищей, куда попал мой старший брат Вилсон, чьей смелостью и самоотверженностью вы так восхищались! Разве не вы выбросили все награды, что вручило вам это прогнившее правительство? Нежели вы снова покорно пойдёте, куда вам скажут? Не вы ли, братья мои, знаете, что такое война и что она творит с людьми? Вы видели, как разрывает на части лучших из нас, как земля впитывает кровь, а небо остаётся таким же равнодушным, каким оно было до начала боя. Вы знаете, что значит терять друзей, видеть, как угасает в их глазах свет, и понимать, что никто не ответит за эту бессмысленную бойню.
Его голос становился всё громче, наполняясь страстью и болью, и рабочие невольно подались вперёд, будто хотели впитать каждое слово, как глоток свежего воздуха в душном подвале.
— И если нас пристрелят на месте или вздёрнут на виселице, как собак, то так тому и быть! Мы готовы! Признаем поражение. Не правда ли? Но только они не пойдут на это. Они скорее нас раздавят, как насекомых, как клопов! А перед этим они уничтожат нас, как личностей, смешают с грязью нашу с вами честь, растопчут наши мечты и заставят забыть даже имена тех, кто пал за правду. Уж не лучше ли восстать? Лично я предпочту умереть свободным, чем влачить жалкое существование раба. Во имя Свободы, Справедливости и Братства! Во имя Вилсона! Во имя Викки!
На мгновение воцарилась тишина — тяжёлая, звенящая, наполненная невысказанными мыслями и воспоминаниями. В этой тишине каждый из рабочих, наверное, вспоминал что-то своё: кого-то из павших товарищей, несправедливость, с которой сталкивался каждый день, пустоту в желудке и пустоту в душе.
— Братья, а Джеймс дело говорит! Свобода! Справедливость! Братство! Свобода! Справедливость! Братство! — воскликнул один из товарищей Эванса, и в его голосе прозвучала такая искренность, что остальные не смогли остаться равнодушными.
— Урааа! Свобода! Справедливость! Братство! — подхватили остальные рабочие, снимая свои фуражки и подкидывая их вверх. Головные уборы взмывали в воздух и падали обратно, словно символизируя их готовность сбросить с себя оковы привычного смирения. — Свобода! Справедливость! Братство!
Их крики эхом разнеслись по узким улочкам, нарушая привычную тишину и заставляя редких прохожих оборачиваться. В этих криках звучала не просто поддержка слов Джеймса — в них слышался стон измученных людей, которые наконец решились поднять голову и заявить о своём праве на достойную жизнь. И пусть пока это был только крик, только слова, только поднятые фуражки — но в тот момент они почувствовали себя не просто рабочими, не просто бедняками, а братьями, объединёнными общей болью и общей надеждой на лучшее будущее.

7

Тем временем в Управлении по борьбе с преступностью, где ещё недавно работал Каррингтон, проводили очередное совещание. В комнате стоял тяжёлый запах табака и старого кофе, а воздух был настолько густым от напряжения, что, казалось, его можно было резать ножом. На стенах висели карты города с булавками, отмечающими места преступлений, а на столах громоздились папки с делами, которые, казалось, множились с каждым днём.
— У меня объявление! — произнёс майор полиции Ричард Купер, сидя в своём рабочем кресле. Его поза была напряжённой, а голос звучал твёрдо, но в глазах читалась усталость человека, который слишком долго нёс на себе груз ответственности. — С завтрашнего дня доктор Альберт Джонсон будет работать с нами, а точнее, с сержантом Тейлором... Так, в общем, дело о том серийном убийце, который убил Элизабет Каррингтон и Викторию Митчелл, я поручаю им. А то у нас и без того дел хватает! Можно разгребать до самого Второго пришествия!
— Что? Я с ним?! — резко возразил сержант Тейлор, вскочив со стула так, что тот с грохотом отъехал назад. Его лицо покраснело, а кулаки непроизвольно сжались — в нём кипела смесь раздражения и боли, которую он не умел скрывать.
— Да, сержант... доктор Джонсон теперь ваш новый напарник. И это не обсуждается, — спокойно, но непреклонно ответил Купер, бросив на подчинённого строгий взгляд, который ясно давал понять: спорить бесполезно.
Итак, что мы имеем? — продолжил как ни в чём не бывало майор, стараясь вернуть совещание в рабочее русло. Он взял со стола чёрно;белые снимки жертв — их лица, застывшие в последнем мгновении жизни, смотрели на присутствующих с пугающей отрешённостью — и записку-послание, составленную из вырезанных букв газеты. Буквы были неровными, будто вырезаны дрожащей рукой, но смысл фразы от этого становился только страшнее. Купер передал всё это следственной группе. — Что скажете, сержант Тейлор?
— Ну, преступник умён и скрытен, если судить по характеру совершённых им преступлений... — вздохнув, ответил покрасневший Джо, который нервно крутил в руках чёрную ручку, словно пытаясь найти в этом монотонном движении хоть каплю успокоения. — А потом, ни улик, ни свидетелей! Только эта анонимная записка, от которой мороз по коже.
— Вероятно, он имеет отношение к врачебной практике, — предположил инспектор Смит, поправляя очки и наклоняясь ближе к снимкам. — К примеру, может быть анестезиологом, так как в крови одной из жертв наши судмедэксперты обнаружили знакомое нам всем вещество. Доза была достаточной, чтобы жертва не сопротивлялась, но не настолько большой, чтобы смерть наступила мгновенно.
— А вы что думаете, доктор? — обратился шеф-инспектор к недавно прибывшему психологу-криминалисту. — Извините, как там вас?
— Альберт Джонсон, — спокойно ответил тот, слегка наклонив голову. Он сидел прямо, не скрещивая рук, и смотрел на всех присутствующих с внимательным, чуть отстранённым видом человека, привыкшего наблюдать и анализировать.
— Да;да, можете говорить, доктор Джонсон! — кивнул Купер.
— Начнём с того, что убийца стремится к оригинальности, и это вне сомнения, — начал Джонсон размеренно, словно каждое слово он заранее взвешивал на невидимых весах. — Все его жертвы — это молодые женщины, не больше двадцати пяти лет, по всей видимости, страдающие меланхолией. Возможно, в данном случае имеет место мизогиния... В результате серьёзной психологической травмы.
— Например, супружеская неверность? — перебил майор Купер, подавшись вперёд.
— Да, как раз она и могла стать причиной и мотивом дальнейших преступлений, — согласился Альберт. — Но это лишь одна из возможных версий. Травма могла быть и иного рода — скажем, потеря близкого человека, предательство, публичное унижение. Что-то, что глубоко ранило его самолюбие и заставило видеть в женщинах источник всех своих бед.
— А что насчёт способа убийства? — спросил Купер, постукивая пальцами по столу.
— Вероятно, вводились инъекции... И, как было уже сказано ранее, преступник может быть связан со сферой здравоохранения, что, конечно, не лишено логики... Однако не будем обольщаться: убийца в собственных глазах хитёр и изобретателен... И делает всё, чтобы это выглядело как самоубийство. Будто бы эти женщины сами решались на такой отчаянный шаг. А записка — что-то вроде свидетельства их безумия.
Он сделал паузу, собираясь с мыслями, а затем продолжил:
— Это можно понять по общему религиозному тону записки: «Аз есмь тот, кому приказано освобождать страждущих от темницы их плоти». В этой связи можно вспомнить притчу о десятой казни: «И повелел Господь каждой еврейской семье зарезать ягнёнка, пометить его кровью двери домов своих и устроить пир. Ночью на землю спустился ангел смерти и пошёл по всей земле египетской, убивая в каждом доме первенца. Лишь жилища евреев он пощадил, ибо те были отмечены кровью жертвенной».
Таким образом, религиозным фанатиком может оказаться не кто иной, как сам убийца. Некто, одержимый идеей спасения, убивающий только из милосердия, если хотите, во имя высшей цели. Иными словами, Шахат, Азраил, он же вестник Господа, он же Ангел смерти. Он искренне верит, что совершает благое дело, освобождая души от бренной оболочки.
— Погодите, погодите! А откуда вам всё это известно? — удивлённо спросил инспектор Смит, приподняв брови.
— Просто я сын протестантского пастыря, — коротко ответил Джонсон, чуть пожав плечами, будто это объяснение всё расставляло по местам.
— А, ну в таком случае это многое объясняет, — тяжело вздохнув, проговорил Купер, откидываясь на спинку кресла. — Спасибо, доктор... А что остальные? Ещё какие-нибудь версии будут?
— Что ещё за Ангел смерти? Чертовщина какая;то! — воскликнул сержант Тейлор, резко поднимаясь из-за стола. Его голос дрожал от сдерживаемого гнева. — Я не собираюсь спокойно смотреть, как этот маньяк убивает направо и налево наших женщин!
— Джозеф! — вскрикнул шеф-инспектор Купер. — В смысле, сержант Тейлор... Что вы творите?
— А что я не так сказал? — почти выкрикнул Тейлор, обводя взглядом комнату, будто искал поддержки или оправдания своей ярости. — Пока мы здесь сидим и мило беседуем, это не пойми что продолжает сейчас охотиться, подыскивает себе очередную жертву! Мать вашу, мы же его упустим! Мы должны что;то сделать! Должны!
Затем сержант резко повернулся, схватил со спинки стула свою куртку и, не оглядываясь, вышел из кабинета, громко хлопнув дверью. Звук удара отозвался в комнате глухим эхом, словно подчёркивая всю тяжесть ситуации.
— Извините его, доктор Джонсон, — произнёс унылым тоном Купер, подходя к окну и глядя на серый, затянутый тучами город. Дождь начинал накрапывать, оставляя на стекле тонкие струйки воды. — Сержанту Тейлору сейчас нелегко, ведь он лишился своего лучшего напарника. Мэтт Каррингтон был для него не просто коллегой — он был другом, опорой, человеком, на которого всегда можно было положиться.
Судя по всему, жену Каррингтона убил этот самый маньяк. Если мы хотим разобраться в этом деле, доктор Джонсон, мы должны идти до конца. Вы к этому готовы?
— Да, шеф-инспектор... Разумеется! — ответил психолог, глядя прямо на майора. В его взгляде не было ни страха, ни сомнений — только спокойная решимость человека, который понимал, что впереди их ждёт не просто расследование, а столкновение с чем-то поистине тёмным.

8

Воскресенье. Каррингтон собрался навестить могилу Элизабет. И позднее обычного, будто сам тянул время, откладывая этот неизбежный, но такой мучительный момент, когда придётся снова стоять перед серым камнем и говорить с тишиной. На улице уже темнело, и сумерки, словно густой туман, медленно поглощали очертания домов, размывая границы между реальностью и воспоминаниями.
Мэтт завёл мотор, и круглые фары его автомобиля вспыхнули, точно глаза хищника, высматривающего добычу в наступающей темноте. Свет их был резким, почти агрессивным, и на мгновение выхватил из сумрака мокрый асфальт, поблескивающие лужи и одинокую фигуру прохожего, тут же растворившуюся в тени. Затем он нажал на газ, и его серый, неприметный с виду автомобиль выехал на дорогу, сливаясь с потоком других машин, таких же усталых и потрёпанных, как и сам Мэтт.
Вскоре он остановился у цветочного магазина за углом — того самого, где неизменно покупал цветы жене. Хозяйка лавки, пожилая женщина с усталыми глазами, привычно кивнула ему, будто знала, зачем он приходит каждую неделю. Он выбрал свежие фиалки — не яркие, кричащие цветы, а скромные, нежные, такие, какие Лиззи любила больше всего. Держа букет в руках, Мэтт на мгновение замер, вдыхая их едва уловимый аромат, который тут же пробудил в нём целую бурю воспоминаний. Затем он снова вернулся в машину и продолжил путь, чувствуя, как тяжесть в груди становится всё невыносимее с каждым километром.
Из водительского окна, как обычно, простирался унылый индустриально;урбанистический пейзаж: массивные стены заводов, угрюмые небоскрёбы, крошечные серенькие домики, похожие на спичечные коробки, фигурки людей, спешащих по своим делам, и автомобили, издалека казавшиеся игрушечными, будто кто;то разбросал их по городу, как детали забытой игры. Всё это проплывало мимо, сливаясь в единую картину города, который жил своей жизнью, равнодушной к чужой боли.
Затем впереди показался Лондонский мост, склоняющийся над чёрной и бездонной Темзой, в которой тонуло задымлённое и вечереющее небо города. Вода была тёмной, почти чёрной, и в ней отражались огни города, искажённые и размытые, словно сама река пыталась стереть их, избавиться от этого искусственного света. То и дело мелькали неоновые вывески ночных заведений, извилистые, как небесная зарница, огни фонарей, чьи яркие блики отражались в воде, как в зеркале в ванной — чёткие, но в то же время призрачные, будто принадлежащие другому миру.
А неподалёку, подобно морским водорослям, колыхались искажённые отражения Вестминстера, Саут-Бэнка и колеса обозрения «London Eye». Они то появлялись, то исчезали в ряби воды, словно призраки прошлого, которые никак не могли найти себе покоя.
И, наконец, на горизонте показался Эбни;парк. Ворота кладбища были уже закрыты, но Мэтт знал тайную тропинку, которой пользовался не первый раз. Он припарковал машину в тени старого вяза и медленно пошёл по дорожке, чувствуя, как холодный ветер пробирается под пальто, а земля под ногами становится всё более сырой и тяжёлой.
По пути ему встретился мужчина. Он шёл навстречу, надвинув шляпу на глаза, и лица за полями Мэтт не разглядел. К тому же было уже достаточно темно, и тени, падающие от деревьев, скрывали черты прохожих, превращая их в безликие силуэты. Мужчина прошёл мимо, едва кивнув, и растворился в сгущающейся темноте, оставив после себя лишь лёгкий запах табака и ощущение чего;то неуловимо знакомого.
Добравшись до могилы, Мэтт замер. На сером надгробии лежал целый букет свежих фиалок — таких же, какие он только что купил. Их лепестки были ещё влажными, будто их только что сорвали, и аромат был таким же нежным, как тот, что он помнил. Кто же это мог быть? Кто ещё помнил о Лиззи? Кто знал, что она любила именно эти цветы?
В этот момент Каррингтон оглянулся, всматриваясь в полумрак, пытаясь разглядеть хоть какой-нибудь след, хоть намёк на того, кто оставил букет. Но незнакомца уже не было. Только тишина, нарушаемая далёким шумом города и шелестом опавших листьев, кружившихся в воздухе, словно маленькие призраки.
У Мэтта резко разболелась голова, и перед глазами замелькали обрывки воспоминаний, в которых он ссорился с женой. Они нахлынули внезапно, как штормовая волна, сметая все попытки сохранить самообладание:
«— А что это за тип в «мерседесе», с которым ты приехала? — голос его тогда звучал жёстко, почти грубо, и в нём слышалась не просто ревность, а страх потерять её.
— Мэтти, это мой старый друг. Решил подвести меня после работы, — ответила Лиззи, стараясь говорить спокойно, но в её голосе чувствовалась обида.
— И насколько вы близки? Ты была с ним?
— Чтооо, ты подозреваешь меня в измене? Как ты можешь! Я ведь так люблю тебя...
— Лиззи, отвечай мне! Ты была с ним?
— Всё, я поняла тебя... Я уезжаю!
— Эй, постой! Куда ты собралась?
— В Чилтерн. К тёте Мэри. Побуду у неё, пока ты не остынешь...»
Эти слова, произнесённые тогда в гневе, теперь звучали в его голове, как приговор. Он вспоминал, как стоял у окна и смотрел, как её силуэт растворяется в темноте улицы, как он не пошёл за ней, не остановил, не сказал тех самых слов, которые могли всё исправить. И теперь эти воспоминания терзали его, как острые осколки стекла, врезаясь в душу и не давая забыть ни на минуту.
И вот понемногу в уме начала складываться цепочка: убийство — незнакомец — Чилтерн — фиалки — Чилтерн. Каждое звено этой цепи било по сознанию, заставляя сердце сжиматься от ужаса.
«Чилтерн? Чилтерн?» — повторил несколько раз Каррингтон, и каждое слово звучало в его голове, как удар молота по наковальне. — Так вот к кому она ушла тогда. К тому посетителю из бара, который интересуется серийными убийцами. Проклятие, всё это время он был перед носом!»
Он резко выпрямился, будто его ударило током, и огляделся вокруг, словно ожидая увидеть того самого мужчину снова, но кладбище оставалось безмолвным, а тени деревьев казались теперь не просто тенями, а укрытием для чего;то зловещего. В его сознании мозаика наконец начала складываться в единую картину, и от этого понимания по спине пробежал ледяной холод.
Всё это время ответ был здесь, прямо перед ним, а он не видел его, ослеплённый горем и собственной виной. Теперь же, стоя у могилы жены и вдыхая аромат свежих фиалок, Мэтт понимал: он больше не может просто скорбеть. Он должен действовать. Должен найти того, кто разрушил его жизнь, кто забрал у него самое дорогое. И если для этого придётся пройти через весь Лондон, через все свои страхи и сомнения, он сделает это. Ради Лиззи.

9

— Так, хотите вы того или нет, но я ваш новый напарник! — самоуверенно проговорил Джонсон, обнимая свой маленький чёрный чемоданчик, в то время как сержант Тейлор был за рулём.
— Надеюсь, это ненадолго, — без особого энтузиазма произнёс Джо, то и дело посматривая в зеркало заднего вида.
— Ну мы же хотим найти этого серийного убийцу, не так ли?
— Отодвиньтесь, доктор-мозгоправ! — сделал замечание Джо. — Вы загораживаете обзор.
— В чём дело, сержант? Вас раздражает то, что я замена вашему другу, или что-то ещё?
— Это неважно.
— Нет уж, ответьте!
— Мы с Мэттом давно в полиции, — смягчившись, ответил Джо, — ещё с окончания войны. Мы многих оставили там, на фронте.
— Ах да, война... — задумчиво произнёс Альберт Джонсон. — Сколько жизней она унесла! Сколько матерей, сестёр и жён оставила без добытчиков... а скольких покалечила, свела с ума!

                Love is cooling, friendship is weakening,
                fratricidal strife is everywhere.

И эта мерзость... и эта чудовищная мерзость возникла из чувства собственной правоты, превосходства над другими людьми, нациями, что, безусловно, является злом. Но с другой стороны, справедливости ради стоит отметить: она срывает маски и показывает, кто из нас кто.
— Но какой ценой...
— И то верно! Ладно, думаю, что пиво нам не помешает.
— Пожалуй, ты прав. Ещё надо бы заправиться.
Они остановились у ближайшего паба с неоновой вывеской, на которой ярко светилось название «Devil’s Tavern». Да-да, это было то самое заведение, куда частенько захаживал детектив Мэтт Каррингтон.
Припарковав машину, сержант Тейлор и доктор Джонсон вошли внутрь. Паб встретил их атмосферой, пропитанной духом старой доброй Англии. К потолку было подвешено старое велосипедное колесо, рядом с головой оленя над старым пианино висели картины в золочёных рамах. В помещении царила смесь деревенского уюта и городского шарма: кожаные диваны соседствовали с простыми деревянными скамьями и венскими стульями.
У стойки бара собралась небольшая группа завсегдатаев, оживлённо обсуждавших последние новости. Джо кивнул бармену и, повернувшись к Альберту, заметил, как тот с интересом разглядывает оленя, словно пытаясь найти в нём ответы на свои вопросы.
— Что будем пить, господа? — поинтересовался бармен, протирая бокалы белоснежной тряпкой.
— Две пинты пива, будьте добры, — заказал сержант, и они направились к дальнему столику.
— Сержант, а вы сейчас общаетесь со своим другом? Как там его?.. — начал Джонсон, но бармен, принёсший пиво, прервал его.
— Ваше пиво, господа.
— Спасибо!
— Его зовут Мэтт Каррингтон, — продолжил Джо, сделав первый глоток. — Можно на ты. Полагаю, ему сейчас необходимо побыть одному.
— Мы скорбим по тем, кого потеряли, — начал Джонсон, — а по идее должны радоваться тому, что имели возможность находиться с ними рядом. И пусть то была не целая жизнь, а всего лишь мгновение...
— А что есть наша жизнь? — перебил его Джо. — Разве она не заключена в этом самом мгновении? И, как бы цинично это ни прозвучало, у всего свой срок. Да, со смертью всегда трудно примириться. А со смертью любимых и подавно. Утрата может быть временной или постоянной, реальной или воображаемой, физической или психологической. В любом случае это непросто.
— Эй, эй, полегче, доктор-мозгоправ! — прервал его Тейлор. — Мы ещё даже толком не выпили!
— Извини, профессиональная привычка, — улыбнулся Альберт, поправляя очки.
Время летело незаметно. Около двух часов они провели в разговорах, успев прилично выпить.
— Знаешь, Альби, — начал Джо, наклонившись к собеседнику, — когда мы с Мэттом вернулись с войны, все только и говорили, какие мы герои, защитники Англии... Но всё это отвратительная ложь. Так и подмывало прокричать: «Мы все убийцы!» Убийцы, которые работают в полиции.
— Иронично, не правда ли? Люди охотно рассуждают о войне, о непобедимости своей страны, о «невидимом враге», о трофеях, но мало кто задумывается о последствиях. О том, как она безжалостно ломает и выворачивает наши внутренности, превращая в жалких социопатов и людей, боящихся жизни. Война крадёт будущее у целых поколений. Это вор и убийца в одном лице.
— Ну вот... Одно из двух: либо ты порядочно нажрался, либо я заразил тебя своей страстью к глубоким рассуждениям! — усмехнулся Джонсон, икнув после очередного глотка. — Пфф, мне твой друг что-то сразу не понравился. Мутный он какой-то.
— Он потерял жену! — возмутился Джо.
— Ну и что? — пожал плечами Альберт. — Я бы посмотрел на тебя, если бы твою жену нашли мёртвой у моста. Всё-таки для психолога ты несколько туповат, Джонсон!
— Аха-ха-ха-ха! А ты чересчур импульсивный! И да, у меня нет жены.
— И то верно! А завтра у нас тяжёлый день: придётся обойти пару или тройку местных больниц. Может, даже выпадет счастье... того... это... побывать в морге.
— В морге, говоришь? — удивлённо переспросил Джонсон.
— Ну, видишь ли, такой вариант тоже нельзя исключать... — со смехом произнёс Тейлор. — Вдруг наш маньяк какой-нибудь молодой или не очень молодой патологоанатом.
— Аха-ха-ха-ха! Вот это задачка! — рассмеялся Альберт, и они ещё долго обсуждали возможные версии, пока паб не начал пустеть.

10

Лондон, этот вечно беспокойный город, вновь оказался в эпицентре событий. Эванс, возглавлявший толпу разъярённых рабочих, шёл вперёд, держа в руках горящий факел. Его лицо было искажено яростью и болью, а в глазах читалась решимость. Толпа, следовавшая за ним, скандировала лозунги, требуя справедливости и перемен. Джеймс знал, что это восстание — лишь начало, попытка изменить мир, который, по его мнению, погряз в коррупции и беззаконии.
Люк, его верный друг и соратник, шёл рядом, поддерживая товарища. Они оба понимали, что этот день может стать поворотным в их жизни, но ни один из них не отступал. Полиция, увидев надвигающуюся угрозу, запаниковала. Сирены оглашали улицы, а стражники пытались организовать оборону. Но восстание, подогреваемое гневом и отчаянием, было слишком мощным.
Вскоре здание полиции было окружено, окна разбиты, а внутри царил хаос. Эванса схватили, но его дух оставался непоколебим.
— Давай признавайся, это же ты убил Викторию Митчелл! — прорычал майор Купер, сверля Эванса взглядом. — Мы же знаем, что это ты, ублюдок. Да ещё убийство Элизабет Каррингтон.
Джеймс вздрогнул, но не от страха, а от неожиданности. Он знал, что имя Элизабет прозвучало не случайно.
— Что ты несёшь, шеф! — воскликнул Эванс, стараясь сохранить самообладание. — Я не знаю никакую Элизабет. И я никого не убивал!
— Когда речь идёт о такой идее, можно пожертвовать кем угодно, не так ли? — продолжал Купер, наклоняясь ближе. — Знаешь, что я думаю? Это был повод к государственному перевороту. А что, очень удобно. Но имей в виду, сосунок, тебя ждёт виселица. Я лично буду присутствовать, когда ты, чёртов социалист, взойдёшь на эшафот и будешь повешен. Как говорится, некоторые вещи лучше пресекать в зародыше.
Эванс молчал, лишь его глаза сверкали от гнева и боли.
— Ещё раз говорю, я никого не убивал. Это по вашей милости моей Викки больше нет. Вы в этом виноваты, вы! Проклятые цепные псы! Катитесь вы все к чёрту! — его голос дрожал от эмоций.
— Эй, слышишь, кончай-ка строить из себя Дон Кихота. Ты такой же преступник, как и все те, кто сидит сейчас в наших тюрьмах, — продолжал Купер, теряя терпение.
— Да не убивал я этих бедных девушек... — в который раз повторил Эванс. — Я одно лишь знаю: весь Лондон содрогается от страха перед Ангелом смерти! — произнёс он несколько театрально и громко рассмеялся.
В этот момент в комнате повисла гнетущая тишина. Купер поднялся, подошёл к окну и приказал:
— Так, уведите его! Довольно.
Эванса увели, а Лондон продолжал жить своей жизнью, не подозревая, что на его горизонте появилась новая трагедия.
Роковой день настал. По приказу короля, Джеймса Эванса должны были казнить через повешение.
Палач при костюме и галстуке уже спустился вниз и, приготовившись, положил руку на рычаг. Двое охранников вели юного социалиста на эшафот. А впереди только петля — билет в один конец.
Время для Эванса словно замедлилось и тянулось, подобно ползучей гусенице на стволе гигантского дерева.
А потом вдруг стало ускоряться, по мере приближения к механизму смерти. Джеймс стал озираться по сторонам, пока его блуждающий взгляд не остановился на майоре Купере, который обещал присутствовать при его казни.
— Что бы ты хотел сказать перед смертью? — спросил осужденного начальник полиции и усмехнулся, причёсывая свои тёмные жиденькие волосы.
— Идите к чёрту, мерзкие стервятники! — резко обрушился с проклятиями юноша, на чьём лбу выступил холодный пот. — Вам лишь бы унизить достоинство, смешать с грязью всё самое благородное и честное. Вы охотно согласились бы помиловать убийцу или насильника, чем того, кто осмелился сказать вам что-нибудь неугодное, что-то, что противоречит образу святой короны. Вы питаетесь нашей кровью. Кровью тех, кто дерзнул бросить вам вызов, кто плюнул на ваш фальшивый и кровавый закон! Я не жалею, что ухожу из этого прогнившего мира. Горите в аду!
Майор поморщился, словно ему и вправду плюнули в лицо, а затем махнул рукой. Мужчина в чёрном костюме хладнокровно надел на голову осужденного мешок, накинул на его шею петлю, после чего нажал на рычаг. И хруст, и только хруст от шейных позвонков раздался в гулкой тишине.

***

Полночь. За окном без остановки льёт дождь, и под оглушающие раскаты грома сверкают зловещие зигзаги пламени.
Мэтт Каррингтон лежит в своей полупустой комнате. На полу разбросаны вещи, осколки разбитого стекла, в которых время от времени отражаются вспышки молний. В полутьме тускло светится циферблат настенных часов, словно отсчитывая последние мгновения его беспокойного сна.
На тумбочке рядом с Каррингтоном стоят бокал с виски, открытая пачка сигарет «Chesterfield» и хрустальная пепельница, над которой витает едва заметный сигаретный дым. На письменном столе, неподалёку от чёрного телефона и лампы, стоит в раме их с Элизабет свадебная фотография.
Тем временем Мэтту снится последний день на Сомме. Он вновь переживает ужасы войны: повсюду слышны взрывы от снарядов, тошнотворный запах человеческой плоти заполняет ноздри. Куда ни посмотри — кипящее озеро крови, похожее на один сплошной бульон. Это мясорубка, это сущий ад!
Сквозь дым он видит, как двое несут его раненого друга Алана Бейтса вдоль траншеи. Вытирая грязный пот с лица, Мэтт идёт рядом с ними и пытается его успокоить. Но всё безуспешно.
Его друг то молит, чтобы его прикончили, то до одури начинает звать своих родных. В этот момент Каррингтон достаёт свою флягу с пойлом и подносит её к окровавленному рту Бейтса. Тот пьёт и через какое-то время погружается в забытье.
Затем Каррингтон оказывается в реке, вода стремительно начинает заполнять его лёгкие. А издалека, сквозь толщу воды, до Мэтта доносится, точно лезвие бритвы, голос его Лиззи: «Я хочу умереть! Я не хочу больше жить!»
Внезапно он переносится в послевоенный Лондон и видит снова знакомую комнату, освещённую тусклым светом луны. Силуэт Элизабет едва различим: её тонкая шея, каштановые вьющиеся волосы, плечи, спина в элегантном платье.
Но вдруг это видение растворяется во мраке, словно его никогда и не было. На его месте появляется фигура в шляпе. Некто выходит из знакомого автомобиля, закуривает сигарету и открывает багажник. Из него он достаёт тело женщины. Тень протягивается через всю улицу и сбрасывает тело с моста.
В глазах Мэтта, точно в замедленной съёмке, отражается эта падающая женщина, которая вскоре растворяется в туманных водах Темзы. Каррингтон чувствует, как его сердце замирает, а затем резко начинает биться быстрее.
Он резко просыпается в холодном поту и выкрикивает имя жены. Его дыхание прерывисто, а сердце колотится в груди. Он садится на кровати, пытаясь осознать, что это был всего лишь сон. Но видение падающего тела всё ещё стоит перед его глазами, заставляя его содрогнуться от ужаса и тревоги.
Мэтт встаёт с кровати и подходит к окну, пытаясь прогнать остатки сна. Дождь всё ещё барабанит по стеклу, напоминая ему о том, что это был лишь кошмар. Но так ли это?

11

А между тем детектив Тейлор и психоаналитик Джонсон обходили местные поликлиники, психлечебницы и даже то, что в учёной среде именуют как regni cadavera.
Они шли по слабо освещённому коридору больницы, где каждый звук эхом отражался от стен. Вдалеке мигала одинокая лампочка, создавая зловещую атмосферу. Неожиданно им навстречу выбежал молодой человек в белом халате, его лицо выражало крайнее беспокойство.
— Ай, чёрт побери! Чёрт! — воскликнул он, пытаясь отдышаться.
— Мистер, — окликнул его Джонсон, — что-то случилось?
— А, нет, — ответил тот, опустив руки в карманы. — Где мы можем найти кабинет главного врача?
— Прямо по лестнице и направо, — указал молодой человек.
Вскоре они оказались перед дверью с табличкой «Dr. Robert Butler». Джо постучал, но ответа не последовало. Он постучал снова, и из кабинета раздался раздражённый голос:
— Кто там?
— Это полиция, доктор Батлер! — ответил сержант Тейлор через дверь.
— А, конечно... Проходите!
В кабинете они представились:
— Я инспектор Тейлор, а это доктор Джонсон, — за двоих произнёс Джо, показывая удостоверение.
Доктор Батлер, наливая себе воду из графина, спросил:
— Хорошо, господа... И чем же я могу быть вам полезен?
— У нас к вам будет пара вопросов, — сказал Джонсон, поправив очки.
— Что ж, я весь во внимании!
— Скажите, доктор Батлер, как часто по вине анестезиологов умирают ваши пациенты? — спросил Джонсон.
— Но извините... это ведь врачебная тайна!
— К чёрту вашу тайну! К чёрту этику! Ну же, отвечай! — настаивал сержант Тейлор, опрокинув стул от напряжения.
— Да, — протянул доктор, — были случаи. С двумя молодыми людьми... но, видите ли, один из них уже уволился! Так что...
— Приглашайте, — сказал Джонсон.
Батлер вызвал сотрудника. Вошёл молодой человек по имени Фред Дэвис.
— Фред, — произнёс Батлер, — эти люди хотели бы с тобой пообщаться.
— Итак, — начал Джонсон, — как я могу к вам обращаться?
— Фред Дэвис.
— Хорошо, мистер Дэвис, где вы были в ночь с 12 на 13 января?
— Ну, в первой половине дня я был на дежурстве, а ближе к вечеру пошёл в паб...
— Во сколько? В какой паб вы пошли?
— Где-то в половине восьмого. В «Devil’s Tavern».
— А в ночь с 14 на 15?
— Боже, я же не могу всё помнить!
— Пожалуйста, отвечайте!
— У меня был чертовски тяжёлый день. Я отдыхал дома. Надеюсь, этого достаточно?
— Хорошо. А как вы справляетесь со своими профессиональными обязанностями?
— А какое это имеет отношение к вашему делу? — усмехнулся Дэвис.
— Отвечай, когда спрашивают! — процедил сквозь зубы сержант Тейлор.
— Я не умею работать под давлением... И говорить тоже! — произнёс парень, враждебно глядя на сержанта.
— Сержант, дайте нам немного времени, — обратился Джонсон к Тейлору.
— Ну ладно, можете и дальше подвергать его своему психоанализу.
— Продолжайте, мистер Дэвис.
— В общем, местные хирурги давят на меня. По этой причине я начинаю волноваться и, соответственно, допускать разного рода ошибки.
— И сколько же вы допустили таких ошибок?
— Одну из них я допустил 15-го числа. Тогда я был в плохом настроении и, вернувшись домой, решил напиться.
— Хорошо. Пока к вам нет вопросов.
Выходя из кабинета, Джо напоминал взбешённого быка: его лицо покраснело, брови сдвинулись к центру, а ноздри раздувались.
— Эй, Джо, ну что ты так кипятишься? — спросил Джонсон, хлопнув по плечу напарника. — Расслабься, эти не могут быть убийцами. Уж слишком прилично выглядят. Максимум убийство по неосторожности, да и то в стенах больницы.
— Все кажутся приличными до поры до времени. А копни чуть глубже — и наткнёшься на целую кучу скелетов, — ответил Джо, всё ещё кипя от злости.
— Дай ключи, — обратился Джонсон, протирая платком свои очки, — на этот раз поведу я.
— Отставить, доктор-мозгоправ! — сердито пробурчал Тейлор, засунув руки в карманы.
— Прекращай ерепениться, сержант! В противном случае мы не продвинемся с нашим расследованием. Ты этого добиваешься?
— Да ты постоянно будешь болтать, а за рулём это небезопасно.
— Небезопасно, я тебе скажу, водить машину в состоянии, близком к душевному расстройству. Точно ты вот-вот взорвёшься, а такая ударная волна, пожалуй, может разнести полгорода, если не больше.
— Да иди ты!
— Вот видишь, вот видишь! Ты даже отреагировать спокойно не можешь. Глядишь — и голову открутишь мне!

12

Мэтт Каррингтон, охваченный мрачными мыслями и подозрениями, не стал ждать до воскресенья и решил вновь отправиться на кладбище. Он был уверен, что сможет найти там ответы на свои вопросы и выйти на след таинственного убийцы. Главным подозреваемым в его глазах был Эйден Браун — новый посетитель бара, который с увлечением рассуждал о серийных убийцах и, казалось, знал слишком много для обычного любителя.
Сев в машину, Мэтт взял свою старую шляпу и двинулся в путь. Всю дорогу его мысли кружились в бешеном хороводе, словно пытаясь найти выход из лабиринта сомнений и подозрений. Он вспоминал давние события, которые часто являлись ему во снах, и пытался сопоставить их с тем, что происходило сейчас.
В его воображении кладбище предстало чем-то зловещим и мистическим, местом, где тени прошлого переплетались с настоящим. Ему казалось, что он находится в эпицентре событий, которые произошли много лет назад, словно война всё ещё продолжается, и он — единственный, кто может её остановить.
Перед глазами Мэтта возникали жуткие картины: его жена Лиззи в объятиях незнакомого офицера, её нежные плечи и лицо, которые он представлял в самых сокровенных и болезненных мечтах. Он видел, как этот человек целует её, как его руки скользят по её телу, и от этого видения его охватывала ярость и ревность.
Но затем, как всегда, он находил другое объяснение. Мэтт понимал, что Лиззи была слишком верной и честной, чтобы предать его. Она не могла быть любовницей этого человека, это было просто невозможно. Скорее всего, этот Браун был её тайным поклонником, о существовании которого она даже не подозревала.
Мэтт представлял, как этот человек наблюдал за ней издалека, как следил за каждым её движением, как мечтал о ней, не смея признаться в своих чувствах. Эта мысль вызывала у него одновременно и гнев, и какое-то странное понимание. Он знал, что должен найти этого человека и выяснить, что именно связывает его с Лиззи.
Когда он наконец добрался до кладбища, ночь уже опустилась, и тени деревьев казались ещё более зловещими.
Ведь запретный плод до того сладок, что ты готов ради этого единственного мгновения отдать всё на свете. Своё-то никуда не уйдёт. Своё положил в ящик, и оно лежит себе. Ждёт тебя покорно, как какая-нибудь старая вещица. И совсем другое дело, чужое. Что же может быть приятнее и волнительнее, чем прикоснуться к тому, что тебе не принадлежит и никогда не принадлежало?
Чужое ведь так манит, влечёт каким-то неизвестным, опьяняющим благоуханием, будоражит твоё воображение таинственной мелодией. Да, пожалуй, в каждом человеке сидит этот инстинкт вора, норовящего что-нибудь умыкнуть, присвоить себе. Так ведь не только с женщинами, но и с любой вещью, идеей.
И вот он находит в себе смелость, чтобы наконец признаться в своих чувствах этой замужней даме, этому предмету его самых смелых фантазий, но в ответ лишь получает... И что же он получает? Правильно, снисходительную улыбку, которая говорит ему: «Извини, милый, но у меня есть любимый муж! Меня уже есть кому любить!»
А после этого он начинает к ней приставать, Лиззи оказывает сопротивление. В какой-то момент всё выходит из-под контроля, и маньяк сталкивает её с проклятого моста.
Невозможно чем-то полностью обладать, пока это что-то дышит и свободно перемещается в пространстве. Абсолютно обладать можно разве что трупом.
Через полтора часа Каррингтон уже был на месте. Он сидел и выжидал, точно охотник, когда появится этот мистер Браун. Спустя минут пять Мэтт потянулся за сигаретой, но только он начал подносить её к пересохшим губам, как вдруг на горизонте возникает чёрная фигура мужчины в шляпе, а в руках — букет фиалок. На какое-то время он остаётся вне поля зрения. 
Каррингтон закуривает сигарету и ждёт дальнейшего развития событий. Он потирает руки, ему не терпится поймать того, кто убил его прекрасную жену.
Как он вообще посмел её тронуть? Чудовище! Такие не достойны жить среди людей. И каково было тогда Лиззи? Что она чувствовала в эти последние минуты?
А потом всё как в тумане. Точно наступило затмение, и весь мир на какое-то время лишился своего источника света. Будто все звёзды, все огни на небе померкли и разбились о земные скалы.
Погоня. Лондонский мост. Драка. Перед Каррингтоном избитый им же душегуб, который едва держится на ногах. Это проклятое чудовище, которое нагло смеётся ему в лицо, а он, так долго ждавший возмездия, ощущает ужасное опустошение, но всё равно продолжает наносить удар за ударом, окуная голову убийцы в ледяную воду.
— Почему ты убил её? Отвечай! — кричал обезумевший от ярости Мэтт, держа голову Брауна под водой.
— А сам-то как думаешь? — захлёбываясь, отвечал убийца. — Посмотри, кругом разруха, нищета. Война всех нас изменила. И тебя тоже. Разве нет?
— Отвечай же, мразь! Почему ты выбрал мою Лиззи?
А он просто молчит и, кривя избитое лицо, мерзко плюётся кровью.
Затем Мэтт хватается за револьвер и, поднося его к своему виску, закрывает глаза.

13

— Пожалуйста, прекрати мои страдания... Я больше так не могу!
— Алан, не проси меня о подобном.
— Умоляю тебя... Ради всего святого! Иначе, иначе...
— Иначе что?
— Это сделает кто-нибудь другой.
Перед глазами стоял не то горький туман, не то едкий дым от костра, в котором сжигают трупы павших солдат.
Его сознание не могло такого вынести. Казалось, он вот-вот потянется за винтовкой и вышибет себе мозги. И делайте с его телом, что хотите.
Всё равно уже не жилец, как и тот, что лежит и мучается, просит в слезах проявить к нему милосердие.
Зачем они вообще взялись за это проклятое оружие? Зачем надели эту форму, принадлежавшую до них чёрт знает кому?
Вместо того, чтобы проливать кровь друг друга, они могли бы спокойно радоваться жизни, тихо любить родную землю, жён, детей, заниматься любимым делом, в конце концов!
Но почему? Но почему?! Почему нельзя вернуть то время, когда они были совсем детьми, когда беспечно бегали по улице, до одури кричали всякие глупости, в один голос напевали дурацкие песенки, ходили купаться на озеро, ползали на карачках и жадно набивали свои рты сочными ягодами.
В конечном счёте сознание раскололось на две части: одна тяжело наблюдала нечеловеческие страдания друга, ещё недавно веселившего всех своим наивным и до смешного романтичным нравом, а теперь лежащего на грязной койке в предсмертной агонии, в этом проклятом и забытом богом месте, в то время как другая превратилась в нечто иное.
Это существо походило на клокочущую бездну, на настоящего ангела смерти, который прилетает на зов страждущего, на зов того, кто отчаянно призывает милосердное забвение.
Вскоре это существо схватило шприц и, склонившись над измученным лицом солдата, проговорило:
— Ты правда думаешь, что так будет лучше?
Внезапно, как ослепительная вспышка молнии, прорезавшая непроглядную тьму ночного неба, в памяти Мэтта ожили события той роковой ночи с 12 на 13 января. Он будто вернулся в тот момент, когда весь окружающий мир словно застыл, а само время остановилось, давая возможность запечатлеть каждое мгновение этой болезненной сцены.
В тот вечер Мэтт вернулся с работы раньше обычного. Шаги эхом раздавались по пустому дому, но тишина была обманчивой. Подойдя к окну, он увидел сквозь стекло картину, от которой перехватило дыхание.
У обочины стоял чёрный мерседес. Из его салона, грациозно выплыла Лиззи. В её руках незнакомец, чья фигура размывалась в тени, протягивал руку, помогая ей выйти из машины. Она была в том самом красном платье, которое Мэтт так любил — платье, которое теперь казалось ему чужим и далёким.
Волна гнева захлестнула его, но он пытался сохранить самообладание. Каждый нерв был натянут как струна. Через несколько мгновений Лиззи вошла в дом, её смех звенел в ушах, когда она снимала свои изящные туфли на высоких каблуках.
Мэтт продолжал стоять у окна, не двигаясь, словно статуя, ожидая, когда она подойдёт ближе.
— Что такое, милый? Ты уже дома? — спросила она, как будто искренне не понимала, в чём дело.
— Да, решил вот порадовать свою любимую жену, а она... — с досадой ответил Каррингтон.
— Понимаешь, после рабочего дня был фуршет, — перебила его Лиззи. — Всё-таки нехорошо отказываться, к тому же это часть работы.
— А что это за тип в мерседесе, с которым ты приехала?
— Мэтти, это мой старый друг. Решил подвезти меня после работы.
— И насколько вы близки? Ты была с ним?
— Чтооо, ты подозреваешь меня в измене? Как ты можешь! Я ведь так люб...
— Лиззи, отвечай мне! Ты была с ним?
— Всё, я поняла тебя... Я уезжаю!
— Эй, постой! Куда ты собралась?
— В Чилтерн. К тёте Мэри. Побуду у неё, пока ты не остынешь.
Он схватил её за руку — резко, почти грубо, пальцы впились в нежную кожу, и он с силой сжал запястье, будто надеялся удержать не только её тело, но и ускользающую реальность. Она рванулась, пытаясь вырваться из этой железной хватки, и её крик, пронзительный и отчаянный, разорвал тишину комнаты: «Я хочу умереть! Я не хочу жить!» — слова звучали как проклятие, эхом отражаясь от холодных стен, и в них было столько боли, что на мгновение даже его собственная ярость будто померкла.
В этот миг в нём сработал какой-то древний, почти животный рефлекс — не рассудок, не логика, а слепой, безотчётный импульс, выработанный годами и прошлыми трагедиями. Рука сама потянулась к тумбочке, пальцы нащупали знакомый холодный металл и пластик — шприц, лежавший там, словно дожидаясь своего часа. В голове мелькнуло воспоминание — Алан, его бледное лицо, дрожащие руки, тот же самый шприц, та же обречённая покорность. И теперь он повторил это движение — механически, без раздумий, будто кто-то другой управлял его телом. Игла вошла в вену, жидкость потекла по сосудам, стирая с лица Лиззи остатки сопротивления. Её крик оборвался, сменившись тихим, почти безжизненным вздохом, и комната наполнилась тяжёлой, зловещей тишиной.
А потом перед его глазами, точно кадры из старого, потёртого фильма, замелькали обрывки воспоминаний — один страшнее другого. Он видел, как поднимает её хрупкое, обмякшее тело, как несёт через порог, ощущая, насколько она невесома, словно вся её жизнь уместилась в этом мгновении. Видел, как затаскивает её в тесный, пахнущий пылью и ржавчиной багажник, как неловко укладывает, будто пытается устроить поудобнее даже в этой бесчеловечной ситуации. Потом — мост, тёмная вода внизу, холодная и равнодушная, и момент, когда он сбрасывает её вниз, в эту бездонную пустоту. Видел, как она исчезает в объятиях темноты, как волны смыкаются над её головой, стирая последние следы её присутствия.
Каррингтон погибал от чувства вины — медленно, мучительно, словно тонул в собственной боли. А чувству вины не нужны доводы рассудка, не нужны оправдания и объяснения. Оно не слушает аргументов, не верит в случайности и не прощает ошибок. Оно подобно чёрным и равнодушным водам Темзы — тяжёлым, ледяным, безжалостным. Эти воды стремятся заполнить твои лёгкие, вытеснить из них воздух, лишить тебя самого ценного — дыхания жизни. И вот, захлебнувшись от собственной боли, ты погружаешься в пучину воспоминаний, которые представляются тебе настоящим адом.

***

Наутро у моста царила напряжённая, лихорадочная суета. Полицейские сновали туда;сюда, натягивали заградительную ленту, перекрывали движение, а над рекой витал тяжёлый, промозглый туман, смешиваясь с запахом сырости и металла. Всё вокруг казалось застывшим в каком;то неестественном оцепенении — даже чайки, обычно кружившие над водой, сегодня молчали, будто чувствовали, что произошло нечто непоправимое.
Тело Каррингтона с простреленной головой офицеры достали из Темзы — вода, холодная и тёмная, неохотно отдала свою жертву. Это случилось в Боро-оф-Ламбет — в том самом районе, который уже успел стать мрачным эпицентром трагедии. Здесь, среди серых фасадов и узких улочек, совсем недавно были обнаружены Элизабет Каррингтон и Виктория Митчелл, и теперь к этому списку добавилось ещё одно имя. Казалось, сам воздух здесь был пропитан бедой, а каждый камень хранил отголоски чужих страданий.
— Чёрт побери, как могло такое произойти! — в недоумении проговорил Джо, резко схватившись за голову, словно пытался удержать в ней хоть какие;то разумные мысли. Его голос звучал хрипло, будто слова давались с трудом, а в глазах читалось искреннее замешательство — он никак не мог уложить в голове эту цепочку событий, которая теперь казалась ему чудовищной и бессмысленной.
— Теперь-то, сержант, мы вряд ли об этом узнаем... — тяжело вздохнув, ответил Джонсон. Его плечи слегка опустились, а голос прозвучал устало, будто он давно смирился с тем, что не все загадки имеют разгадку. Он достал из потрёпанного портсигара очередную сигарету, поднёс её к губам, чиркнул зажигалкой, и на мгновение его лицо осветилось тусклым пламенем. Глубоко затянувшись, он выпустил дым, который тут же растворился в сыром воздухе. — Теперь вряд ли, — повторил он тихо, почти шёпотом, словно эти слова были не для собеседника, а для самого себя.
Потом тело бывшего полицейского аккуратно накрыли чёрной накидкой — ткань легла ровно, скрывая черты лица, стирая последние следы его земной жизни. Офицеры бережно уложили его на носилки и понесли прочь, размеренно шагая по мокрому асфальту; звук их шагов глухо отдавался в тишине, нарушая её редким, тяжёлым ритмом.
Джонсон смотрел вслед удаляющемуся Каррингтону, не отрывая взгляда, пока носилки не скрылись за поворотом. В его глазах не было ни осуждения, ни злорадства — лишь тихая, горькая усталость. И в этот момент в его голове всплыла мысль, тяжёлая и неизбежная, как сама смерть: «А ведь всех нас ждёт один конец: бедных и богатых, угнетённых и угнетателей, добропорядочных граждан и преступников, с выдающейся внешностью и довольно невзрачных, дураков и обладающих незаурядным умом. Всех нас ждёт она — сырая могила».