Шла жизнь

Шла жизнь, а может просто продолжалась. Закончилось непростое, но все же хорошее лето. Началась прекрасная осень. Были надежды, обретенные на летних дорогах, но с каждым днем в суматохе города, они все более походили на миражи, и я незаметно втянулся в привычную ипохондрию городского цикла, неизменно венчающегося надрывом и отъездом куда-то «навсегда». 
В середине октября друзья переехали с Васьки на Петроградку и решили устроить новоселье совмещенное с днем рождения.
Был вечер, было уже темно, любимый старый город сиял во тьме осенней влажности – блестел асфальт и свет автомобильных фар – ксенон, неон реклам, разнообразие громад витрин, желтые фонари, мягкий свет окон, бесчисленные отражения. Воздух прохладный, с предночной свежестью, с далеким вкусом реки, ароматом прелой листвы, в подворотнях и арках аммиачен, в парадных плесневелозатхл. Пятничный час пик, всегда более размазанный, всегда несколько мажорен и уже на исходе, а пешеходное движение напротив набирает свою концентрацию, хмельную интенсивность. Машины, люди, люди, машины – шумы, шумы: смех, гудки, выкрики, громкие разговоры, нескончаемые речи, речи сменяющиеся и перетекающие, мелодии смартфонов, телефонов, блютузколонок, реклама и фоновая музыка супермаркетов и баров, разные, разные голоса – многоголосия – гармонии – какофонии – авангард и минимализм, модерн, постмодерн и метамодерн, и импрессионизм, и грандж, а местами и хардкор, и все это то ровно, то ярко, то затухающе до полной нирваны в каком-нибудь дворе колодце, где осязаешь тишину, взгляд движется от окна к окну вверх, провода, за ними черно-синее небо, звезды, млечный путь.
И, вот я двигаюсь, упиваясь наслаждением красоты бьющей ключом жизни, в одном из самых красивых городов мира, в котором я уже девять лет люблю его и каждый год так утомляюсь, что почти ненавижу, уезжаю и возвращаюсь и снова люблю. И вот я двигаюсь, с заданной программой как можно скорее прийти в кондицию хмельной простоты, беззаботности, безрассудства, неизбежной наглости и нахальства, однако не выпиваю, как обыкновенно перед встречей покуда еще пьянит атмосфера жужжащей красоты города. Покупаю цветы, инерционно беру два букета и – кстати – меня встречают две празднующих девушки: именинница-новоселка и недавно разведшаяся общая знакомая, с которой я каким-то странно-закономерным образом вижусь раз в год-через год, то на новоселье, то на Новом году. Обе крайне возбуждены началом новых вех своих жизней, которые довольно скоро начнут превращаться в субъективный ад, все из-за тех же неубранных грабель, на которые неудержимо тянет наступать, но начало обыкновенно столь окрыляет, особенно по младости лет, что лишь хорошо набитая оскомина едва может посдержать далеко не всех мечтателей. Черным ходом со двора, чуть ли не винтовой лестницей, поднимаемся на предверхний этаж, выходим в кухне в запах и мрак старой бескрайней коммуналки, очень может быть еще даже той «Бесценная моя Варвара Алексеевна», в конец коридора, минуя вонючий сортир, в угловую комнату-пинал, в которой, убрав обстановку, можно было бы готовиться к олимпиаде по челночному бегу. Атмосфера все та же: приятная, обволакивающая: приглушенный свет светильничков по углам, джазец, други композиционно рассредоточенные, занятые кто чем, репличный разговор, весьма похожий на эстафетку кратких монологов; еда, вино, пиво. «Добрый вечер, Добрый вечер, Добрый вечер». Как-то без обиняков удается не просто сразу выпить, до официального начала торжества, а просто начать выпивание, в которое произвольно включаются присутствующие, особенно разведенная, которая решает в этот вечер вероятно отыграть годы наглого сурового домостроя - она брызжет энергией освобожденной, она счастлива и отныне начинается ее монолог, глаза ее горят мечтами-верой новой жизни, так что я мгновенно покоряюсь этим восторженным безнадежно-обреченным полем – О! Величайшая Сила Отрицания! Возможно ли превозмочь тебя? – вероятно - нет. Выпили, покурили, выпили, покурили и вот уже бежим с разведенной за пузырем мартини, давно потеряв чувство времени, а уже пора расходиться, чтобы успеть на последнюю электричку, идем и намеренно опаздываем, предполагая покутить, но город уже другой – феерии уже нет, город пуст, лишь редкие, подобные нам, пьяные потерявшиеся одиночки. Я продолжаю травить себя сигаретами и алкоголем, и, довольно скоро становлюсь неудобным, даже для самого себя, балластом, и движение потеряло жизнь. Сделав кружок по центру, мы осели в сетевом ресторане с японским название. Кажется хотелось напиться, только вот зачем? -  я то и так был «хорош». Возможно мы и мыслили в одном направлении, но мотивы друг друга вряд ли совпадали, по крайней мере я точно не сказал бы почему мы этой ночью вместе – ибо я совершенный аутсайдер, а ей вполне еще можно на что-то надеяться, ведь она еще верит в эту жизнь и питает иллюзии подогреваемые движухой современных рвачей. Да и она в своем времени, а мое время осталось позади. Я даже не помню, когда мы последний раз виделись – год, полтора, два года назад? И вот мы сидим вдвоем ночью в ресторане, заказали какие-то синие шоты с резиновыми конфетками на дне, я понимаю, что мои глаза давно утратили синхронность: один смотрит на нее, другой на соседний столик, спрашиваю ее об этом, она подтверждает. Извиняюсь, иду в туалет, смотрю в зеркало, ужасаюсь – окосевший пьяный старик глядит на меня мутным потерянным взглядом – одним глазом на меня, другим в сторону. И я знаю, что этот потерявшийся в жизни старик не удивится, если ее не окажется за их столиком. Возвращаюсь, она на месте, разглядывает резиновые конфетки на дне рюмочек, спрашивает меня буду ли я их есть, я отказываюсь, благородства в этом никакого нет - нет желания жевать сладкую химическую резину, полежавшую в водке, ей же по вкусу – химическое поколение.
  Светало, мы шли к метро, на Садовую, я был совершенно отравлен алкоголем, сигаретами, усталостью и безнадежностью, в голове шумело, дико хотелось спать, она мне что-то рассказывала, что-то, что я воспринял как безнравственное, и съязвил, и она обиделась, я попросил прощения, тут же поняв, что она просто по-другому относится к некоторым понятиям в силу возраста и слабой заинтересованности - понимает лишь тот, кто хочет понять, а это всегда мученик, поскольку само по себе знание, а тем более различение - есть наживка, внутри которой острый крючок и он будет надрывать тебя всю жизнь, «покуда Любовь глаза не раскроет», - она простила меня, мы спустились в метро, попрощались и разъехались в противоположные концы города, жизни, чтобы продолжить поиск «той самой» Любви.