Сказание о девочке Аленке, ее маме и бабушке

Жила-была девочка. Славная такая девочка, Алёнкой звали.

Когда она еще была маленькая и в школу не ходила, родители ее развелись. И пришлось Аленкиной маме с дочками — Аленкой да маленькой Маришкой — переехать к своей маме. Ну то есть к Аленкиной бабушке.

И зажили они втроем под бабушкиным крылом.

А через какое-то время Аленкина мама познакомилась с дядей. Хорошим, добрым. И дядя тот позвал маму замуж, да не просто так, а далеко-далеко — к себе в Якутию.

И мама согласилась.

Аленка узнала об этом и сначала даже не поверила. Якутия — это где? На краю света, наверное. Но мама сказала: да, на краю. И там холодно, и снегу много, и люди живут другие, и даже солнце зимой не встает. Или встает, но не греет. Аленке это казалось не страшным, а волшебным. Ну как же — на краю света! Да еще и с мамой!

И начались сборы.

Мама достала большой чемодан — коричневый, с кожаными уголками, — и стала складывать туда свои вещи. Аленка, конечно, не отставала. Она приносила в мамин чемодан свои кофты, колготки, платья — самые нарядные, чтобы в Якутии было в чем покрасоваться. Принесла и любимого зайца. А как же без зайца-то на краю света?

Каждый вечер она проверяла: все ли на месте, не забыла ли чего. И прикидывала, сколько дней осталось.

Потому что для семилетней девочки переезд — это не переезд даже. Это огромное, невиданное приключение. Там, в Якутии, все будет по-новому. И мама будет рядом. И никакой бабушки.

А бабушка у Аленки была строгая. Суровая. Слова лишнего не скажет, а если скажет — то так, что лучше бы и не говорила. Аленка ее побаивалась. Всегда побаивалась, а после того как они переехали к ней — тем более. Бабушка в доме хозяйка, бабушкины порядки, бабушкино слово последнее.

А в Якутии, на краю света, никаких бабушкиных порядков не будет. Там будет новая жизнь.

И Аленка ждала этого дня с радостью, какую можно чувствовать, только когда тебе семь лет и все впереди.

---

И вот наступил этот такой желанный день! И они с мамой, сестренкой и бабушкой уже идут на вокзал и несут чемоданы. А Алёнка тоже несёт — своего зайца и даже специально взяла его в руки, чтобы он всё-всё видел и не пропустил ничего интересного. Он ведь тоже любит путешествовать!

И когда она увидела длинный-предлинный поезд, сердце её ещё сильнее застучало от радости и предчувствия новых приключений. Ни разу она ещё не ездила так далеко. А Якутия — это очень далеко.

И вот они уже подошли к вагону. Мама начала загружать вещи — чемоданы, сумки, узлы. Бабушка суетилась рядом, подавала, покрикивала. Аленка крутилась под ногами, пока бабушка не сказала строго:

— Стой здесь. Не мешайся.

И указала на место у колонны.

Аленка отошла. Что она, маленькая, что ли? Сама понимает: когда столько вещей, взрослым не до нее. Она встала с зайцем в руках, прижала его к себе и стала ждать. Своего счастливого часа.

Мама с бабушкой загружались долго. То и дело из двери вагона выглядывала то одна, то другая, но Аленке было не до них — она разглядывала пассажиров, которые подходили к соседним вагонам, и дядю проводника в такой красивой форме, с фонариком и молоточком. Она уже успела полюбить и проводника, и всех будущих попутчиков, которых еще не знала.

Наконец бабушка вышла из вагона.

Одна.

Аленка посмотрела на дверь. Мамы не было.

— Всё, загрузились? — спросила она.

— Загрузились, — выдохнула бабушка и взяла ее за руку.

Аленка дернулась к двери, но сразу замерла. Она знала эту хватку. И знала, что спорить бесполезно.

— А я? Я сейчас зайду?

Бабушка не отпустила. Только руку сжала крепче.

— Куда ты? Ишь ты, шустрая какая. Стой здесь.

Аленка сжалась. Она слышала этот голос раньше. Всегда, когда бабушка говорила «ишь ты», это означало: конец разговору.

Аленка посмотрела на бабушку, потом на дверь вагона, которая так и не открывалась. Она еще не поняла, но внутри у нее уже все оборвалось.

— Бабушка, а мама?

— Мама в поезде.

— А я?

Бабушка молчала.

— Бабушка, так поезд же сейчас уедет!

— Ну и уедет.

— А как же я?!

Бабушка ничего не ответила. Только держала ее руку своей — крепкой, костлявой, чужой.

Аленка рванулась, но бабушкина рука держала крепко. Тогда она закричала. Не так, как плачут дома, когда ушиблась или когда игрушку не дали. Она закричала так, что сама испугалась своего голоса:

— Мама!

Слово вырвалось само. А за ним — всё остальное, что было в ней:

— Мамочка! Я здесь! Забери меня! Не оставляй меня! Мамочка!

Она кричала, но слова ломались, тонули в слезах, выходили невнятным, страшным звуком. Она сама уже не понимала, что говорит. Только одно имя — мама, мама, мама — и то, как рассыпается голос, когда невозможно вдохнуть, потому что рыдания сжимают горло.

Она не просто плакала. Она выла. От боли, от ужаса, от того, что мама — самая главная, самая любимая, самая нужная — была там, в вагоне, и не выходила. Не слышала. Или слышала, но не выходила.

Это было страшнее всего.

А проводник тем временем уже закрыл дверь, и поезд начал движение, унося с собой такую нужную и важную, очень любимую маму, Маришку и большую детскую мечту о несбывшемся приключении.

Аленка попыталась вырваться и побежать вслед за маминым вагоном, но крепкие и костлявые руки бабушки держали ее, не давая ни единого шанса на освобождение.

— Куда ты?! Ишь ты шустрая какая! — опять произнесла бабушка, уводя Аленку совсем в другую сторону от уходящего поезда.

Девочка всё еще плакала, но уже без криков. Да и толку-то? Мама всё равно уже не услышит, а бабушка еще больше разозлится. Но детское горе так было велико, что всхлипы никак не прекращались. Не в силах была она, маленькая и беззащитная девочка, остановить этот поток безудержного горя.

— Ма-ма-мо-мо-чка лю-лю-би-би-ме-ме-мень-ка-ка-яяя… — жалобно причитала малышка.

В ее сердечке что-то оборвалось. Она не знала, как теперь выжить в этом таком огромном детском горе. Непоправимом. Несправедливом. Оно еще больше казалось чудовищным от того, что она почувствовала, что сегодня мама поступила с ней не как мама, которая любит и защищает. Аленка еще сама не понимала всего до конца, но она нутром чувствовала, что с ней поступили так, как нельзя поступать родному человеку. Ведь и она, Аленка, сегодня не бросила своего любимого зайца, а взяла его с собой, потому что это было бы предательством по отношению к тому, кого ты любишь. Тогда почему же тогда она сейчас стоит и плачет на перроне, брошенная теми, кто любит ее? Или, может быть, не любит?

---

Не могла тогда знать Аленка, что мама тоже плакала в этом поезде. Что бабушка выпросила внучку — «оставь мне хоть кого-нибудь» — и мама не нашла сил сказать «нет». Оставила. Старшую.

Не нашла ни сил, ни слов, чтобы объяснить. Чтобы попросить прощения. Чтобы проститься по-человечески, глядя в глаза. Она просто ушла. Исчезла. Словно чужая.

А мамы не должны быть чужими.

Каждый ребенок, появляясь в этот мир, имеет право быть любимым. Не оставленным. Не отданным строгой бабушке, потому что взрослым так удобнее.

Беда, когда эти две роли — мама и бабушка — меняются местами. И в душе ребенка остается трещина. Длиною во всю жизнь.

---

Если и ты, дорогой читатель, был когда-то оставлен и предан своей матерью — пусть этот текст будет хоть каким-то утешением.

Бог говорит:
«Забудет ли женщина грудное дитя свое, чтобы не пожалеть сына чрева своего? Но если бы и она забыла, то Я не забуду тебя.»
(Ис.49:15)