Особое поручение Глава 2 Изгой

    
     Животный страх парализовал всё его существо. Вжавшись в щель сотрясающегося от разрывов окопа, дрожащий всем телом, он без умолку кричал. Уткнувшись лицом в рыхлый чернозём, который скрипел на зубах и забивал глаза, он понимал: его крик безнадёжно растворяется в грохоте тяжёлых снарядов. Дальнобойные орудия и миномёты противника вот уже полчаса непрерывно «месили» траншеи.
     «Неужели жив? Возможно ли выжить в этом ужасе? Неужели один остался? Зачем, зачем я оказался здесь?! Идиот, сам ведь напросился на войну... Хочу пить! Дышать нечем! Доброволец липовый, радовался ещё, что обманул военкома... У меня и девушки-то ещё не было, и уже погибаю? Нет, нет, мне всего семнадцать! Верните меня назад! Посадите в тюрьму за обман с возрастом, уберите с передовой! Я должен жить! Господи, спаси и сохрани...» — мысли путались в голове обезумевшего от грохота солдата, зарывшегося в грунт.
     «Кто так голосит? — вдруг мелькнуло в сознании. — Не могу больше это терпеть!» — и тут же парень понял: это он сам во всё горло терзает внезапно нахлынувшую тишину.
     С трудом выползши в траншею, он осторожно выглянул за бруствер. И обомлел, словно в кошмарном сне: на фоне восходящего солнца прямо на позиции батальона, целясь будто в него одного, пикировали эскадрильи немецких бомбардировщиков, заполонивших чистое, без единого облачка небо.
     Мгновение — и он уже всем телом судорожно вкапывается в податливую землю, пытаясь укрыться как можно глубже, буквально врасти в центр земли. Ещё мгновение — и страшный бомбовый удар сотрясает участок обороны совсем рядом. Солдат потерял сознание. Над ним сомкнулась метровая толща земли, перемешанная с осколками камней и расщеплёнными остатками бревен от взорванного блиндажа.
     — Задыхаюсь!.. Кто я? Где я? Как же всё болит... Невыносимый звон в ушах, — солдат пришёл в себя, попытался открыть глаза и пошевелиться, но не смог.
Из последних сил, неистово, обдирая в кровь пальцы обо что-то острое, он начал разгребать землю над головой и наконец вырвался на поверхность. Вдохнув свежего воздуха, парень кое-как вылез на свободное пространство траншеи и вновь потерял сознание.
     Удерживаемая батальоном позиция в составе Киевского укрепрайона была прорвана. Окопы во многих местах обрушились и были испещрены танковыми гусеницами. Повсюду лежали десятки тел красноармейцев и немцев, схлестнувшихся в яростной рукопашной. Ожесточённый гул боя доносился уже из глубины советской обороны, за несколько километров отсюда.
     Очнувшись, солдат еле передвигал ноги. Шатаясь, он двинулся по полузасыпанному окопу и замер за первым же изгибом. Он наткнулся на белобрысого Ваську Кузнецова — своего товарища, с которым они вместе штурмовали военкомат, добиваясь отправки на фронт добровольцами. Васька лежал с широко открытыми, василькового цвета глазами, придавленный телом тщедушного немца в серой, пропитанной кровью форме. Рядом валялась его трёхлинейка с примкнутым штыком. Умирающий юноша всё же успел нанести свой последний, смертельный удар.
     — Нет, нет, не хочу как Васька! Кругом смерть... Куда идти? С кем? Должен сдаться, так я сохраню жизнь! — панический страх захлестнул солдата.
Он лихорадочно вытащил из кармана гимнастёрки комсомольский билет и жестяную коробочку с письмами из дома, бросил их под ноги и принялся остервенело забрасывать землёй.
     Вдруг до него донёсся негромкий, задыхающийся голос:
     — Красноармеец, ко мне! А, это ты, Деркач?.. Пригнись, кругом немцы!
В нескольких метрах впереди Деркач увидел привалившегося к стене окопа человека. Это был раненый в грудь младший политрук Панкин, прекрасно знавший парня как комсорга роты.
     — Что ты там закопал? Не документы ли?
     — Плохо мне, товарищ политрук... Контузило... Ничего я не закапывал, — заикаясь, соврал Деркач.
     — Не ври, я всё видел! Захотел продаться врагу, сука? Где твоё оружие? Бежать решил?! Иуда, предатель! Стой, застрелю!
     Панкин с трудом поднял дрожащую правую руку с наганом, нацелил его в грудь комсорга и нажал на спуск. В тишине траншеи раздался сухой, пустой щелчок — барабан револьвера оказался пуст.
     — А-а-а-а! — дико, не своим голосом закричал Деркач.
      Перехватив трёхлинейку погибшего Васьки Кузнецова, он одним прыжком оказался рядом с Панкиным и с размаху вонзил четырёхгранный штык прямо в рот всё ещё кричавшего на него политрука, намертво пригвоздив его голову к земляной стенке окопа.
     Полностью обессилев, задыхаясь и судорожно ловя ртом воздух, Деркач осел на дно траншеи. Внезапно на него упала тяжёлая тень. Он со страхом поднял голову и застыл: на бруствере окопа, целясь в него из карабинов, стояли три немецких солдата.
     Один из них, старший по званию, коротко скомандовал. Двое пехотинцев послушно спрыгнули вниз и быстро обшарили тяжело дышащего Деркача, а затем переключились на застывшего с вытаращенными глазами Панкина.
     Немецкий унтер-офицер посмотрел на вытащенные из кармана гимнастерки убитого политрука документы, полистал их и хмыкнул:
     — Jude... Kommissar...(О, еврей, комиссар).
     Затем он перевёл взгляд на окровавленный штык винтовки Мосина, зажатой в руках пленного, и одобрительно покивал головой:
     — Das hast du wirklich toll gemacht (Ты классно это сделал).
      И, оценив расправу над советским комиссаром и спрятав документы в карман, небрежно, указав стволом на Деркача, приказал:
     — Nehmen wir ihn mit (Возьмем его с собой)...
    
     Около девяти утра восьмого марта 1985 года невысокий сухопарый человек примерно шестидесяти лет вышел на узкий заснеженный тротуар из старого, предназначенного под реконструкцию дома по Первому Колобовскому переулку. На нём была добротная шапка-ушанка, чёрный полушубок и оленьи унты. Зима не сбавляла оборотов — термометр за окном показывал минус семнадцать. Международный женский день выпал на пятницу, и впереди москвичей ждали три дня заслуженного отдыха. Пожилой мужчина работал составителем поездов на станции Москва-Сортировочная-Киевская и заранее приложил все усилия, чтобы его смена не выпала на эти выходные. В огромной шестикомнатной коммуналке он сейчас оставался один: соседи уже получили новые квартиры в спальных районах столицы, и вскоре должна была подойти его очередь.
     Ему хотелось провести этот день спокойно: у телевизора, с пивом и хорошей едой. Пять бутылок «Рижского» уже охлаждались на подоконнике эркера квартиры, вплотную к оконному стеклу. В большой глубокой тарелке ждал нарубленный с вечера винегрет, а на столе манили пахучая микояновская ливерная колбаса и два маленьких бруска свежего бородинского хлеба, купленных накануне в «Елисеевском».
     Человек не спеша дошёл до Цветного бульвара и уже через пять минут оказался под крышей Центрального рынка. Он уверенно направился к рыбному прилавку Жоры — импозантного, доброжелательного и весёлого армянина, своего ровесника.
     — Бари аравот, бари галуст! — радушно поприветствовал тот постоянного клиента на родном языке, желая доброго утра. — Рано пришёл, молодец. Что просил — я всё оставил для тебя, самое свежее. Кушай, дорогой, отдыхай!
     Жора протянул увесистый свёрток в плотной пергаментной бумаге. Внутри лежали два килограмма отборной азовской икряной тараньки домашнего слабого посола и крупная камчатская корюшка, готовая буквально лопнуть от распиравшей её икры. Мужчина очень дорожил знакомством с Жорой и всегда охотно переплачивал ему за дефицитный товар.
     В прекраснейшем расположении духа и в предвкушении праздничного чревоугодия он задержался в рыночном тамбуре, ведущем на улицу, и достал из кармана пачку «Явы».
     — Мужчина, помогите прикурить, — неожиданно раздался сзади низкий женский голос. — Возьмите у меня спички, а коробок оставьте себе.
     Обернувшись, он увидел приятную высокую женщину на вид лет пятидесяти. Она была одета в чёрное каракулевое пальто и такой же берет. В зубах незнакомка держала тонкую сигарету, а в обеих руках — тяжёлые хозяйственные сумки. Правой рукой она протянула ему коробок спичек. Выдвинув его, мужчина обнаружил внутри лишь половинку спички без серной головки.
     — Я повторяю: возьмите у меня спички, а коробок оставьте себе, — настойчивее произнесла женщина.
     Человек спокойно, глядя ей прямо в глаза, ответил:
     — Была бы половинка спички с серой, вместе бы прикурили.
     Не сговариваясь, они вышли из тамбура на улицу, перешли дорогу и медленно двинулись по широкой, совершенно пустой бульварной аллее мимо запорошенных снегом лавочек.
     — Удивили вы меня своим спокойствием, без запинки назвали отзыв, — негромко проговорила женщина. — Ваша очередная консервация окончена.
     — Понял уже. И как к вам обращаться? — с явным интересом спросил тот.
     — Это неважно. Ваша обязанность — выполнить новый приказ, суть которого будет раскрываться через поручения. Я буду передавать их поэтапно. Для этого дела вас столько лет и берегли. Ваша лояльность проверена годами, но не забывайте о жёстких последствиях в случае попытки переметнуться.
     Человек мысленно усмехнулся намёку на возможность пойти в органы. Он же не выжил из ума. За те диверсии, что он совершил во время войны и в послевоенные годы, в Советском Союзе ему светит только одно — высшая мера.
     — Можете меня не запоминать, — заметила женщина его изучающий взгляд. — В следующий раз я появлюсь в другом образе, не узнаете. Обратной связи со мной у вас не будет.
     — Не будет так не будет. Передайте там, чтобы во мне не сомневались. Итак, что мне предстоит сделать на первом, как вы выразились, этапе?
     — Прежде всего вы должны поменять место жительства и работы. Прекратите привередничать и выбивать квартиру для переселения поближе к центру или на Юго-Западе. Нам об этом известно. Переезжайте в Дегунино — Западное или Восточное, не имеет значения. Жилкомиссия только обрадуется вашему решению, в те края большинство москвичей отказываются перебираться. Одновременно добейтесь перевода на сортировочную станцию Ховрино, также составителем поездов. Повод идеальный — получаете жильё неподалёку.
     — Но я... Мне же...
     — Никаких сомнений! В течение месяца всё должно быть оформлено. Деньги на организационные расходы и обустройство нового жилья я передам вам, Деркач, при следующей встрече.   
     Услышав свою настоящую фамилию, человек весь подобрался. Он отчётливо осознал: куратор напомнила её умышленно, чтобы лишний раз подчеркнуть его абсолютную, рабскую зависимость от страшного прошлого.
     Они расстались. Женщина пошла в сторону Трубной площади, а Деркач вернулся к зданию рынка, бесцельно почитал афиши цирка и неспешно, неохотно побрёл в свой переулок.
     Праздничное настроение было окончательно испорчено. На него лавиной нахлынули тягостные, обрывочные воспоминания, хотя подробности своего превращения в предателя и изгоя он всегда старался гнать от себя прочь.
     Уже в комнате, положив на стол и даже не раскрывая пакет с рыбой, он, ещё не раздеваясь, угрюмо подумал: «Ранее они заверяли, что новое задание станет для меня завершающим, и после него мне обеспечат надёжный коридор в одну из европейских стран. Что ж, сути приказа я пока не знаю, но у меня всё равно нет другого выхода. Придётся исполнить его, невзирая на любые последствия».
     Больше не раздумывая и сбросив наконец полушубок, он открыл первую бутылку пива...
    
Продолжение следует