Моби Дик или Белый Кит- Moby Dick Or, The Whale

(Герман Мелвилл)

ЭТИМОЛОГИЯ.
(Предоставлено покойным чахоточным учителем гимназии)

Бледный Ашер — потертый в пальто, сердце, теле и мозге; я вижу его сейчас. Он вечно стирал пыль со своих старых лексиконов и грамматик странным носовым платком, насмешливо украшенным всеми веселыми флагами всех известных наций мира. Он любил стирать пыль со своих старых грамматик; это как-то мягко напоминало ему о его смертности.
«В то время как вы берете в свои руки обучение других и учите их, как на нашем языке следует называть рыбу-кита, опуская по незнанию букву H, которая почти одна и составляет значение этого слова, вы передаете то, что не является правдой». —ХАКЛУЙТ
«КИТ.... Швед. и дат. Hval Это животное названо от округлости или катимости; так как в дат. Hvalt означает арочный или сводчатый». —СЛОВАРЬ ВЕБСТЕРА
«КИТ... Скорее всего, это слово произошло от голландского и немецкого WALLEN; A.S. Walwian — катиться, валяться». — СЛОВАРЬ РИЧАРДСОНА

Кетос, ГРЕЧЕСКИЙ.
КЕТУС, ЛАТИН.
Целый, АНГЛОСАКСОНСКИЙ.
Hvalt ДАТСКИЙ.
УОЛ, ГОЛЛАНДСКИЙ.
Хвал, ШВЕДСКИЙ.
КИТ, ИСЛАНДСКИЙ.
КИТ, АНГЛИЙСКИЙ.
БАЛЕЙН, ФРАНЦУЗСКИЙ.
БАЛЛЕНА, ИСПАНСКИЙ.
Пеки-Нуи-Нуи, Феги
Пехи-Нуи-Нуи, Эрромангоан.

ВЫДЕРЖКИ (предоставлены младшим библиотекарем).

Будет видно, что этот просто старательный норщик и червяк бедняги Суб-Суб, похоже, прошел через долгие Ватиканы и уличные ларьки земли, подбирая любые случайные намеки на китов, которые он мог так или иначе найти в любой книге, священной или мирской. Поэтому вы не должны, по крайней мере, в каждом случае принимать беспорядочные утверждения о китах, какими бы подлинными они ни были, в этих отрывках, за истинную евангельскую цетологию. Далеко не так. Как касаясь древних авторов в целом, а также поэтов, здесь появляющихся, эти отрывки исключительно ценны или развлекательны, как предоставляя беглый взгляд с высоты птичьего полета на то, что было беспорядочно сказано, подумано, воображаемо и воспето о Левиафане многими народами и поколениями, включая наше собственное.
Так что прощай, бедняга Суб-Суб, чьим комментатором я являюсь. Ты принадлежишь к тому безнадежному, болезненному племени, которое никакое вино этого мира не согреет; и для которого даже бледный херес будет слишком розово-крепким; но с которым иногда приятно посидеть и почувствовать себя бедняком; и стать общительным в слезах; и сказать им прямо, с полными глазами и пустыми бокалами, и в не совсем неприятной грусти — Бросайте это, Суб-Суб! Ибо чем больше усилий вы прилагаете, чтобы угодить миру, тем больше вы навсегда останетесь неблагодарными! Если бы я мог очистить Хэмптон-Корт и Тюильри для вас! Но проглотите свои слезы и поднимитесь к королевской мачте вместе со своими сердцами; ибо ваши друзья, которые ушли раньше, очищают семиэтажные небеса и делают из давно изнеженных Гавриила, Михаила и Рафаила беженцев, против вашего прихода. Здесь вы разбиваете друг о друга лишь осколки сердец, а там вы разобьете неразбиваемые стекла!

ВЫДЕРЖКИ.

«И создал Бог больших китов» — БЫТИЕ.

«Левиафан осветил стезю за собою; можно было бы подумать, что бездна покрылась сединой» — ИОВ.

«И приготовил Господь большую рыбу, чтобы поглотить Иону» —ИОНА.

«Вот корабли; вот Левиафан, которого Ты создал играть в них» —ПСАЛОМ.

«В тот день поразит Господь мечом Своим тяжелым, и большим и крепким, левиафана, змея прямолинейного, и убьет чудовище морское» —ИСАИЯ

«И что бы ни попадало в хаос пасти этого чудовища, будь то зверь, лодка или камень, все это немедленно падает в его отвратительную глотку и гибнет в бездонной пропасти его брюха». —МОРАЛИ ПЛУТАРХА ХОЛЛАНДСКОГО.

«В Индийском море водится множество самых крупных рыб, среди которых киты и водовороты, называемые баленами, занимают в длину четыре акра или арпена земли». — Плиний Холланд.

«Едва мы проплыли по морю два дня, как на восходе солнца появилось множество китов и других морских чудовищ. Среди первых один был самых чудовищных размеров... Он шел к нам, разинув пасть, поднимая волны со всех сторон и взбивая море перед собой в пену». — ЛУЦИАН ТУК. «ИСТИННАЯ ИСТОРИЯ».

«Он посетил эту страну также с целью поймать конских китов, у которых были кости очень большой ценности для их зубов, некоторые из которых он привез королю... Лучшие киты были пойманы в его собственной стране, некоторые из них были длиной в сорок восемь, некоторые в пятьдесят ярдов. Он сказал, что он был одним из шести, кто убил шестьдесят за два дня». — ДРУГОЙ ИЛИ УСТНОЕ ПОВЕСТЬ ДРУГОГО, ЗАПИСАННАЯ ИЗ ЕГО УСТ КОРОЛЕМ АЛЬФРЕДОМ, 890 Г. н. э.

«И тогда как все остальное, будь то зверь или судно, попадающее в ужасную пучину пасти этого чудовища (кита), немедленно теряется и поглощается, морской пескарь удаляется в нее в большой безопасности и там спит». —МОНТЕНЬ. —АПОЛОГИЯ РАЙМОНДА СИБОНДА.

«Полетим, полетим! Старый Ник побери, если это не Левиафан, описанный благородным пророком Моисеем в жизни терпеливого Иова». —РАБЛЕ.

"Печени этого кита было две телеги", — "АННАЛЫ СТОУ".

«Великий Левиафан, который заставляет моря бурлить, как кипящий котел». — ВЕРСИЯ ПСАЛМОВ ЛОРДА БЭКОНА.

«Относительно этой чудовищной массы кита или орка мы не получили ничего определенного. Они становятся чрезвычайно жирными, настолько, что из одного кита можно извлечь невероятное количество масла». — IBIDB. «ИСТОРИЯ ЖИЗНИ И СМЕРТИ».

«Самая прекрасная вещь на земле — это пармацети от внутреннего ушиба». —КОРОЛЬ ГЕНРИХ.

«Очень похоже на кита». —ГАМЛЕТ.

«Чтобы спасти его, никакое искусство лекаря не поможет ему, но придется вернуться к тому, кто нанес ему рану, что жалким дротиком, пронзив ему грудь, вызвал его беспокойную боль, словно раненый кит, летящий к берегу через море».
—КОРОЛЕВА ФЕЙ.

«Огромные, как киты, движение огромных тел которых может в мирное безветрие волновать океан до тех пор, пока он не закипит». —СЭР УИЛЬЯМ ДАВЕНАНТ. ПРЕДИСЛОВИЕ К ГОНДИБЕРТУ.

«Что такое спермацетти, люди могут справедливо усомниться, поскольку ученый Хосманн в своем труде, написанном тридцать лет назад, ясно говорит: Nescio quid sit». —СЭР Т. БРАУН. О SPERMA CETI И SPERMA CETI WHALE. СМ. ЕГО V. E.

«Как Талус Спенсера с его современным цепом
Он грозит гибелью своим увесистым хвостом.

Их неподвижные копья он носит на боку,
А на спине у него появляется роща пик."
—Битва УОЛЛЕРА на Летних островах.

«Искусством создан этот великий Левиафан, называемый Содружеством или Государством (по-латыни Civitas), который есть не что иное, как искусственный человек». — НАЧАЛЬНОЕ ПРЕДЛОЖЕНИЕ «ЛЕВИАФАНА» ГОББСА.

«Глупый Человек Душа проглотил его, не жуя, словно это была килька во рту кита». — ПУТЕШЕСТВИЕ ПИЛИГРИМА.

«Этот морской зверь
Левиафан, который Бог всех его творений
Создал самых огромных, которые плывут по океанскому течению». —ПОТЕРЯННЫЙ РАЙ.

—-"Там Левиафан,
Огромнейшее из живых существ, в глубине
Раскинувшись, как мыс, спит или плывет,
И кажется движущейся землей; и в его жабрах
Втягивает, и его дыхание извергает море». —IBIDB.

«Огромные киты, плавающие в море воды, в которых плавает море нефти». — «СВЕТСКОЕ И СВЯТОЕ СОСТОЯНИЕ» ФУЛЛЕРА.

«Так близко, за каким-то мысом, лежит
Огромный Левиафан, чтобы погнаться за своей добычей,
И не дать ей ни единого шанса, кроме как проглотить ее в мальках,
Которые через свои разинутые челюсти ошибаются с пути».
— «ГОД ЧУДЕС» ДРАЙДЕНА.

«Пока кит плывет у кормы корабля, они отрезают ему голову и буксируют ее на лодке как можно ближе к берегу;

ГЛАВА 1. Предвестия.
====================
Зовите меня Измаил. Несколько лет назад — неважно, сколько именно, — когда в моем кошельке было пусто, а на суше меня ничто особенно не удерживало, я решил немного поплавать и посмотреть на водные просторы земного шара. Это мой способ развеять хандру и привести в порядок кровообращение. Всякий раз, когда уголки моих губ начинают скорбно опускаться; когда в душе у меня воцаряется сырой, промозглый ноябрь; когда я ловлю себя на том, что невольно останавливаюсь у похоронных контор или пристраиваюсь в хвост каждой встречной погребальной процессии; а особенно когда тоска одолевает меня настолько, что лишь твердые моральные принципы удерживают от того, чтобы выйти на улицу и начать методично сбивать шляпы с прохожих, — тогда я понимаю: пора, как можно скорее пора отправляться в море. Это мое спасение — вместо пистолета и пули. Катон, философствуя, бросается на собственный меч, а я — просто сажусь на корабль. В этом нет ничего удивительного. Если бы люди только знали, то обнаружили бы, что почти каждый из них — в той или иной мере — рано или поздно начинает испытывать к океану чувства, очень похожие на мои.
Взять хотя бы остров Манхэттен: он опоясан причалами, словно индоокеанские острова — коралловыми рифами; торговля окружает его своим прибоем. Куда ни пойдешь — направо или налево, — улицы неизбежно приведут тебя к воде. На самой южной оконечности острова расположен Бэттери — величественный мол, который омывают волны и обдувают ветры, еще несколько часов назад гулявшие там, где не видно земли. Взгляните, сколько людей толпится здесь, вглядываясь в морскую даль.
Прогуляйтесь по городу в какой-нибудь сонный воскресный день. Пройдите от Корлерс-Хук до Куэнтис-Слип, а оттуда — через Уайтхолл — двигайтесь на север. Что вы увидите? Повсюду, словно безмолвные часовые, стоят тысячи и тысячи людей, погруженных в грезы об океане. Одни прислонились к сваям, другие сидят на краю причала, третьи смотрят поверх фальшбортов кораблей, прибывших из Китая… Иные забрались высоко в такелаж — словно стремятся получше разглядеть морские просторы. Но все они — люди сухопутные; в будни — запертые в четырех стенах, прикованные к прилавкам, пригвожденные к скамьям, приросшие к конторским столам. Как же так? Неужели исчезли зеленые поля? Что они здесь делают?
А посмотрите! Вот приближаются новые толпы; они направляются прямиком к воде — похоже, собираются нырять.
Странно! Им непременно нужно добраться до самого края земли; постоять в тени вон тех складов — этого им мало. Нет. Им подавай место как можно ближе к воде — так близко, чтобы, не дай бог, не свалиться в нее. И вот они стоят — целыми милями, целыми верстами. Все они — люди нездешние, пришли сюда из переулков и закоулков, с улиц и проспектов — с севера, востока, юга и запада. И все же здесь они сходятся воедино. Скажите, уж не магнитная ли сила корабельных компасов притягивает их сюда?
Еще раз. Допустим, вы находитесь за городом — где-нибудь в возвышенной местности, богатой озерами. Выберите практически любую тропинку — скорее всего, она приведет вас вниз, в долину, прямо к заводи в русле ручья. В этом есть некое волшебство. Даже если человек совершенно погружен в свои мысли — стоит лишь поставить его на ноги и заставить идти, как он непременно приведет вас к воде, если только она вообще есть в этих краях. Если вам когда-нибудь доведется испытывать жажду в бескрайней американской пустыне, попробуйте провести такой эксперимент — при условии, что в составе вашего каравана окажется профессор метафизики. Да, как всем известно, размышления и вода неразрывно связаны друг с другом.
А вот перед нами художник. Он стремится запечатлеть самый сказочный, тенистый, тихий и чарующий уголок романтического пейзажа во всей долине реки Сако. Какие же главные элементы он использует? Вот стоят деревья — каждое с дуплом, словно внутри притаились отшельник и распятие; вот дремлет луг, дремлет скот; а из того домика вдали поднимается сонный дымок. Извилистая тропа уходит вглубь лесов, к горным отрогам, окутанным синевой. Но хотя вся картина погружена в глубокий сон, а сосна роняет свои вздохи — точно листья — на голову пастуха, — всё это было бы напрасно, если бы взгляд пастуха не был прикован к волшебному потоку, что течет перед ним. Взгляните на прерии в июне, где на многие мили вокруг вы бредете по колено в тигровых лилиях, — чего же здесь не хватает? Воды! Там нет ни капли воды! Если бы Ниагара была водопадом из песка, стали бы вы преодолевать тысячи миль, чтобы увидеть её? И почему бедный поэт из Теннесси, внезапно раздобыв две горсти серебра, долго раздумывал: купить ли себе пальто, в котором он так нуждался, или потратить деньги на пешее путешествие к пляжу Рокавей-Бич?
Почему почти каждый крепкий, здоровый мальчик, наделенный здоровой душой, в какой-то момент своей жизни одержим жаждой отправиться в море? Почему вы сами, совершая свое первое плавание в качестве пассажира, ощутили некий мистический трепет, когда вам сказали, что берег скрылся из виду? Почему древние персы считали море священным? Почему греки отвели ему особое божество — родного брата самого Зевса? Разумеется, всё это не лишено смысла. Еще глубже смысл предания о Нарциссе: не сумев ухватить томительный, кроткий образ, явившийся ему в источнике, он бросился в воду и утонул. Но этот же самый образ мы видим во всех реках и океанах. Это образ неуловимого призрака жизни — и в этом ключ ко всему.
Когда я говорю, что у меня есть привычка отправляться в море всякий раз, как у меня начинает туманиться в глазах, а дыхание становится слишком уж ощутимым, — это вовсе не значит, что я когда-либо отправляюсь в плавание в качестве пассажира. Ведь чтобы быть пассажиром, нужен кошелек, а кошелек — это просто тряпка, если в нем ничего нет. К тому же пассажиров часто мучает морская болезнь, они становятся сварливыми, по ночам не спят — словом, мало в чем находят удовольствие. Нет, пассажиром я никогда не езжу; да и, несмотря на то, что я кое-что смыслю в морском деле, я никогда не нанимаюсь ни коммодором, ни капитаном, ни коком. Оставляю всю славу и почести, сопряженные с такими должностями, тем, кому это по душе. Что до меня, то я терпеть не могу всякий почетный и респектабельный труд, со всеми его тяготами и испытаниями. Мне и о себе-то заботиться — уже немалый труд, куда уж там брать на себя ответственность за корабли, барки, бриги, шхуны и прочие суда! А что касается должности кока — хотя, признаться, в ней есть своя доля славы, ведь кок на борту — своего рода офицер, — то мне почему-то никогда не хотелось заниматься жареньем птицы. Впрочем, если уж птица зажарена как следует, сдобрена маслом, посолена и поперчена в самый раз — никто не отзовется о ней с большим уважением, я бы даже сказал — с благоговением, — чем я. Именно из-за того, что древние египтяне чуть ли не боготворили жареных ибисов и печеных бегемотов, мы и находим теперь мумии этих существ в их огромных «пекарнях» — пирамидах.
Нет, когда я отправляюсь в море, я иду туда простым матросом — прямо на бак, в самый кубрик, а то и на самый верх, на верхушку брам-стеньги.
Правда, здесь мной частенько помыкают, заставляя прыгать с рея на рей, словно кузнечика на майском лугу. Поначалу всё это довольно неприятно. Это задевает чувство собственного достоинства — особенно если ты происходишь из старинного, именитого рода, вроде Ван Ренсселеаров, Рэндольфов или Хардиканутов. А уж если незадолго до того, как окунуть руки в дегтярный чан, ты важничал в роли сельского учителя, заставляя даже самых рослых учеников трепетать перед тобой, — тогда и подавно. Уверяю вас, переход от школьного учителя к матросу — штука болезненная; тут уж не обойтись без изрядной порции Сенеки и стоической философии, чтобы стиснуть зубы и всё это вытерпеть. Впрочем, со временем проходит и это.
Ну и что с того, если какой-нибудь старый скряга-капитан велит мне взять метлу и подмести палубу? Чего стоит это унижение — если, скажем, взвесить его на весах Нового Завета? Думаете, архангел Габриэль станет хуже ко мне относиться оттого, что я безропотно и почтительно исполнил приказание этого старого скряги? Да кто из нас не раб? Скажите мне, кто? И потому, как бы ни помыкали мною старые морские волки, как бы ни колотили и ни тузили меня, — меня утешает мысль, что всё так и должно быть; что каждого из нас — в том или ином смысле, физическом или метафизическом — постигает примерно та же участь. Так что тумаки достаются всем по очереди, и нам остается лишь потирать друг другу ушибленные спины да быть довольными тем, что есть.
К тому же, я всегда нанимаюсь в море именно матросом: за мой труд мне платят, тогда как пассажирам, насколько мне известно, не платят ни гроша. Напротив, пассажиры еще и сами должны платить. А ведь между тем, чтобы платить, и тем, чтобы получать плату — огромная разница. Платить — это, пожалуй, самое неприятное бремя, которое оставили нам в наследство те двое воришек из райского сада. А вот ПОЛУЧАТЬ ПЛАТУ — что может сравниться с этим? Поистине удивительно, с какой светской непринужденностью человек принимает деньги — особенно если учесть, что мы столь твердо убеждены: деньги — корень всех земных зол, а богачу ни за что не попасть на небеса. О, с какой же радостью мы обрекаем себя на погибель!
И наконец, я всегда отправляюсь в море в качестве матроса — ради полезной для здоровья физической нагрузки и чистого воздуха на баке.
Ведь в этом мире встречный ветер дует куда чаще попутного (разумеется, если вы не нарушаете пифагорейское правило), а потому воздух, которым дышит на квартердеке капитан, — это, по сути, воздух, уже побывавший у матросов на баке. Капитану кажется, что он вдыхает его первым, но это не так. Подобным же образом простые люди зачастую ведут за собой своих предводителей — причем сами предводители об этом даже не догадываются. А вот почему, уже не раз вкусив морской жизни в качестве торгового моряка, я вдруг вздумал отправиться в китобойный промысел — на этот вопрос лучше всех ответит тот незримый полицейский из ведомства Судьбы, что неотступно следит за мной, повсюду тайно преследует и неведомым образом направляет мои шаги. Несомненно, мое участие в этом китобойном походе было частью грандиозного замысла Провидения, составленного давным-давно. Это был своего рода короткий антракт, сольный номер посреди куда более масштабных представлений. Полагаю, в программе значилось примерно следующее:
«Грандиозные, полные борьбы выборы президента Соединенных Штатов. — Китобойное путешествие некоего Измаила. — Кровавая битва в Афганистане».
Не могу сказать, почему именно Судьбы — эти режиссеры жизненной сцены — отвели мне столь невзрачную роль в китобойном плавании, тогда как другим достались величественные партии в высоких трагедиях, легкие и короткие роли в изящных комедиях или же веселые — в фарсах. Не знаю, почему вышло именно так; и все же, вспоминая теперь все обстоятельства, я, кажется, начинаю прозревать те скрытые пружины и побуждения, которые — искусно замаскированные — подтолкнули меня к исполнению этой роли, попутно внушив обманчивую мысль, будто мой выбор был продиктован исключительно собственной свободной волей и здравым суждением.
Главным из этих побуждений был всепоглощающий образ самого великого кита. Столь зловещее и таинственное чудовище пробудило во мне живейшее любопытство. А еще — дикие, далекие моря, где он перекатывал свою тушу, подобную острову; неведомые, безымянные опасности, связанные с этим китом, — всё это, в сочетании с удивительными зрелищами и звуками, напоминающими о далекой Патагонии, склонило меня к тому, чтобы осуществить свое желание.
Возможно, других людей подобное и не прельстило бы, но меня снедает неутолимая жажда всего далекого. Мне нравится бороздить запретные моря и высаживаться на диких берегах. Не упуская из виду то, что хорошо, я столь же чутко распознаю и ужасное — и даже готов поддерживать с ним приятельские отношения (если бы только оно позволило), ведь всегда полезно быть в ладу со всеми обитателями того места, где ты остановился.
В силу этих причин китобойное путешествие пришлось как нельзя кстати; широко распахнулись врата в мир чудес, и в потоке безудержных фантазий, подтолкнувших меня к принятию этого решения, в глубины моей души — одна за другой — потянулись бесконечные вереницы китов, а посреди них — величественный, окутанный дымкой призрак, подобный снежной горе, парящей в воздухе.
ГЛАВА 2. Дорожная сумка.
=======================
Я запихнул пару рубашек в свою старую дорожную сумку, взял её под мышку и отправился в путь — к мысу Горн и Тихому океану. Покинув славный город Манхатто, я благополучно добрался до Нью-Бедфорда. Был вечер субботы, декабрь. Я был крайне разочарован, узнав, что небольшое судно, державшее курс на Нантакет, уже отошло от причала, а другой возможности добраться туда до следующего понедельника не предвидится.
Поскольку большинство юношей, готовых принять на себя все тяготы и опасности китобойного промысла, прибывают в Нью-Бедфорд, чтобы отсюда отправиться в плавание, стоит, пожалуй, упомянуть, что у меня подобных намерений не было. Я твердо решил, что выйду в море только на судне с острова Нантакет; дело в том, что всё, связанное с этим прославленным островом, было проникнуто каким-то особым, бурным духом, который приводил меня в полный восторг. И хотя в последнее время Нью-Бедфорд постепенно прибирает к рукам весь китобойный промысел, оставив некогда великий Нантакет далеко позади, всё же именно Нантакет был первоисточником — своего рода Тиром для этого Карфагена; именно там на берег выбросило первого американского кита. Разве не с Нантакета впервые отправились в погоню за Левиафаном коренные жители — краснокожие охотники, выходившие в море на своих каноэ? И разве не из Нантакета вышел в свой первый отважный рейс тот крошечный шлюп — если верить преданиям, — на борту которого лежали привезенные издалека булыжники? Их собирались швырять в китов, чтобы по расстоянию до зверя понять, достаточно ли он близко, чтобы можно было рискнуть метнуть гарпун с бушприта.
Поскольку впереди у меня в Нью-Бедфорде были еще ночь, день и снова ночь, прежде чем я смог бы отплыть в пункт своего назначения, передо мной встал вопрос: где же мне все это время есть и спать? Ночь выдалась весьма подозрительная — вернее, темная, мрачная, пронизанная кусачим холодом и совершенно безрадостная. В этом городе я не знал ни души. Я тревожно «прощупал» свои карманы — и обнаружил там лишь несколько серебряных монет. «Что ж, — сказал я сам себе, стоя посреди унылой улицы с сумкой на плече и оглядывая царящий вокруг мрак — и на севере, и на юге, — где бы ты, Измаил, в своей великой мудрости ни решил остановиться на ночлег, непременно осведомись о цене, да и не будь уж слишком привередлив».
Я нетвердой походкой брел по улицам и прошел мимо вывески «Скрещенные гарпуны» — но там, судя по всему, было слишком дорого и чересчур весело. Дальше, из ярко-красных окон трактира «Рыба-меч», исходили такие жаркие лучи, что, казалось, они растопили плотный снег и лед перед входом; повсюду же вокруг лежал, словно твердый асфальт, десятидюймовый слой застывшего мороза — идти по нему было для меня сущей мукой, особенно когда я спотыкался о ледяные выступы, ведь подошвы моих ботинок, изношенные донельзя в ходе тяжкой, беспощадной службы, находились в самом плачевном состоянии. «Слишком дорого и весело», — снова подумал я, на мгновение остановившись, чтобы взглянуть на яркий свет, заливавший улицу, и прислушаться к звону бокалов, доносившемуся изнутри. «Но ступай дальше, Измаил, — сказал я себе наконец, — разве не слышишь? Отойди от дверей; твои латаные башмаки загораживают проход». И я побрел дальше. Теперь я уже инстинктивно выбирал улицы, ведущие к воде, — ведь там, вне всякого сомнения, должны были найтись трактиры подешевле, пусть даже и не такие веселые.
До чего же унылые улицы! По обе стороны — сплошные черные громады, даже не дома, а лишь кое-где мерцает огонек свечи — словно кто-то ходит со свечой по склепу. В этот ночной час, в конце последней недели, этот городской квартал оказался почти безлюдным. Но вскоре я наткнулся на тусклый, задымленный свет, исходивший от приземистого, широкого здания; дверь его была гостеприимно распахнута. Вид у него был какой-то небрежный, словно оно предназначалось для всеобщего пользования; войдя внутрь, я первым делом споткнулся о ящик для золы, стоявший в притворе.
«Ха! — подумал я, — ха!» — в то время как летящие частицы едва не заставили меня задохнуться. — «Не пепел ли это того самого разрушенного города — Гоморры?» Но «Скрещенные гарпуны» и «Рыба-меч»… стало быть, это и есть вывеска «Ловушки»? Впрочем, я поднялся на ноги и, услышав внутри громкий голос, двинулся дальше и открыл вторую, внутреннюю дверь.
Казалось, будто в самом Тофете заседает великий Черный парламент. Сотня черных лиц обернулась в своих рядах, чтобы поглазеть; а поодаль, на кафедре, черный Ангел Судного дня колотил по книге. Это была негритянская церковь; проповедник вещал о «тьме кромешной», о плаче, воплях и скрежете зубовном. «Эх, Измаил, — пробормотал я, пятясь к выходу, — ну и развлеченьице в заведении под вывеской "Ловушка"!»
Двигаясь дальше, я наконец добрался до места, освещенного тусклым светом — неподалеку от доков, — и услышал в воздухе унылый скрип; подняв глаза, я увидел над дверью качающуюся вывеску с белым изображением — смутно угадывалась высокая прямая струя водяной пыли, — а под ним — надпись: «Гостиница "Спутер" — Питер Коффин».
Коффин? «Фонтан»? В таком сочетании звучит довольно зловеще, подумал я. Впрочем, говорят, на Нантакете фамилия «Коффин» встречается часто; должно быть, этот Питер — переселенец оттуда. Поскольку свет был таким тусклым, вокруг царила тишина, а сам ветхий деревянный домик выглядел так, словно его привезли сюда прямиком с пепелища — да и вывеска на ветру поскрипывала как-то по-нищенски, — я решил, что это как раз подходящее место для недорогого ночлега, где к тому же наверняка подают отменный гороховый кофе.
Место это было довольно странное — старый дом с остроконечной крышей; одна его сторона, словно парализованная, печально накренилась. Стоял он на продуваемом всеми ветрами, пустынном углу, где свирепый ветер — тот самый Евроклидон — завывал еще яростнее, чем когда-то вокруг утлого суденышка бедного апостола Павла. Впрочем, для того, кто сидит в тепле, вытянув ноги к камину и готовясь отойти ко сну, Евроклидон — сущий пустяк, легкий и безобидный ветерок. «Рассуждая об этом бурном ветре, именуемом Евроклидоном, — пишет один старинный автор (единственный сохранившийся экземпляр его сочинений находится у меня), — важно учитывать, откуда ты на него взираешь: из-за оконного стекла, по которому мороз гуляет лишь снаружи, или же из проема, где нет ни рамы, ни стекла, и мороз сковывает всё с обеих сторон, — а единственный стекольщик здесь — сама Смерть».
«И верно, — подумал я, когда мне на ум пришел этот отрывок, — старый мудрец, ты дело говоришь. Да, глаза — это окна, а тело мое — дом. Жаль только, что не заделали в нем щели да трещины, не заткнули их кое-где ветошью. Но теперь что-либо исправлять уже поздно. Вселенная завершена, последний камень положен, а строительный мусор вывезли еще миллион лет назад. Взять хоть беднягу Лазаря: зубы стучат, вместо подушки — бордюрный камень, лохмотья трясутся вместе с ним — даже если он заткнет уши тряпками, а в рот сунет кукурузный початок, все равно не спастись от яростного Эвроклидона. Эвроклидон! — восклицает богач в своем красном шелковом халате (впоследствии у него был халат еще краснее). — Подумаешь! Какая чудесная морозная ночь! Как сверкает Орион, какое северное сияние! Пусть другие грезят о восточном лете, о вечных оранжереях, а мне дайте возможность самому создавать себе лето — собственным углем».
А что думает Лазарь? Может ли он согреть свои посиневшие руки, подставив их величественному северному сиянию? Разве не предпочел бы Лазарь оказаться на Суматре, а не здесь? Разве не захотел бы он куда охотнее вытянуться вдоль линии экватора — да что там, о боги! — спуститься в самое огненное жерло, лишь бы спастись от этого мороза?
То, что Лазарь оказался брошенным на краю тротуара перед дверью богача, — явление куда более удивительное, чем если бы айсберг пришвартовался к одному из Молуккских островов. Впрочем, и сам богач живет, словно царь в ледяном дворце, выстроенном из замерзших вздохов; а будучи председателем общества трезвости, он пьет лишь теплые слезы сирот.
Но довольно этих слез — мы ведь отправляемся на китобойный промысел, а там их будет еще предостаточно. Давайте-ка счистим лед с наших окоченевших ног и посмотрим, что это за место — «Фонтан» (Spouter).

ГЛАВА 3. Гостиница «Кит-фонтан».
===============================
Войдя в гостиницу «Спутер-Инн» с её остроконечным фронтоном, вы попадали в широкий, низкий и какой-то беспорядочно устроенный коридор, обшитый старомодными деревянными панелями, напоминавшими фальшборта какого-нибудь ветхого, списанного судна. На одной из стен висела огромная картина маслом — настолько закопчённая и во всех отношениях испорченная, что в неровном, перекрещивающемся свете разглядеть, что на ней изображено, можно было лишь после долгих и упорных попыток, неоднократных возвращений к ней и расспросов соседей. На полотне громоздились столь причудливые пятна тьмы и тени, что поначалу могло показаться, будто какой-то амбициозный молодой художник — ещё во времена новоанглийских ведьм — попытался запечатлеть «заколдованный хаос». Впрочем, после долгого и пристального созерцания, многократных раздумий — а особенно если распахнуть маленькое окошко в глубине коридора, — приходишь к выводу, что подобная догадка, какой бы дикой она ни казалась, может быть, вовсе не лишена оснований.
Но больше всего вас озадачивала и сбивала с толку длинная, гибкая, зловещая черная масса, парящая в центре картины над тремя тусклыми синими вертикальными линиями, которые словно плавали в какой-то безымянной, бурлящей субстанции. Поистине топкое, сырое, вязкое зрелище — способное довести нервного человека до безумия. И все же в нем таилось некое смутное, едва уловимое, непостижимое величие, которое приковывало вас к месту, заставляя дать самому себе клятву: во что бы то ни стало разгадать, что означает это удивительное полотно. Время от времени в голову приходила яркая, но, увы, обманчивая догадка: «Это Черное море в полночный шторм», «Это неестественная битва четырех первостихий», «Это выжженная пустошь», «Это гиперборейский зимний пейзаж», «Это крушение скованного льдом потока Времени». Но в конце концов все эти домыслы отступали перед тем самым зловещим «чем-то» в центре картины. Стоило разгадать его — и все остальное становилось ясным. Но постойте: разве оно не напоминает, пусть даже отдаленно, гигантскую рыбу? Быть может, самого великого Левиафана?
По сути, замысел художника представлялся мне следующим образом: это была моя собственная, окончательная теория, отчасти основанная на обобщенных мнениях многих пожилых людей, с которыми я беседовал на эту тему.
На картине изображено судно, огибающее мыс Горн во время сильнейшего урагана; полузатонувший корабль беспомощно барахтается в волнах — от него видны лишь три лишившиеся оснастки мачты, а разъяренный кит, намереваясь перепрыгнуть через судно, в своем колоссальном порыве оказывается насаженным прямо на верхушки этих трех мачт.
Противоположная стена у входа была сплошь увешана дикарским арсеналом — чудовищными палицами и копьями. Одни были густо усажены сверкающими зубьями, напоминающими пилы из слоновой кости; другие — украшены пучками человеческих волос; а одна палица, серповидно изогнутая, имела длинную рукоять, изгибающуюся подобно прокосу, который оставляет после себя косарь с широким замахом. При взгляде на них невольно бросало в дрожь: какой же жуткий людоед, какой дикарь мог пустить в ход столь устрашающее орудие, чтобы собирать свою смертоносную жатву? Рядом с ними висели старые, покрытые ржавчиной китобойные пики и гарпуны — все поломанные, деформированные. У некоторых из них была своя история. Этой длинной пикой — ныне причудливо изогнутой — Натан Суэйн пятьдесят лет назад добыл пятнадцать китов за один день, от рассвета до заката. А тот гарпун, похожий теперь на штопор, был когда-то метнут в Яванском море; кит унес его с собой, а спустя годы был убит уже у мыса Бланко. Наконечник вошел в тело кита ближе к хвосту и, подобно блуждающей игле в человеческом организме, прошел внутри туши добрых сорок футов, пока наконец его не обнаружили застрявшим в горбу животного.
Миновав этот сумрачный вход и пройдя через низкий сводчатый проход — прорубленный там, где когда-то, должно быть, находился огромный центральный дымоход с каминами по периметру, — вы попадаете в общую залу. Здесь еще темнее: низкие массивные балки над головой и старые, изборожденные временем доски под ногами создают ощущение, будто ступаешь по палубе древнего судна — особенно в такую ;;ненастную ночь, когда это старое, «пришвартованное» в углу строение раскачивается с неистовой силой. Вдоль одной из стен тянется длинный низкий стол, похожий на полку; на нем стоят застекленные витрины с треснувшими стеклами, заполненные покрытыми пылью диковинками, собранными в самых отдаленных уголках земного шара. В дальнем углу комнаты расположилось темное закутье — бар, грубо имитирующий голову гладкого кита. Как бы то ни было, там возвышается громадная дугообразная челюстная кость кита — настолько широкая, что под ней, пожалуй, могла бы проехать карета.
Внутри — обшарпанные полки, уставленные старыми графинами, бутылками и флягами; а в этой пасти, ведущей к скорой погибели, словно еще один проклятый Иона (его, кстати, так и называли — Иона), суетится маленький, высохший старичок, который за деньги моряков охотно продает им бред и смерть.
Отвратительны те стаканы, в которые он наливает свой яд. Снаружи — правильные цилиндры, а внутри — подлые, зеленоватые, выпуклые стенки, обманчиво сужающиеся книзу к фальшивому дну. Параллельные деления, грубо вырезанные на стекле, опоясывают эти бокалы мошенников. Налей до ЭТОЙ отметки — и плати всего пенни; до ЭТОЙ — еще пенни; и так далее, пока стакан не наполнится доверху — порция «Мыс Горн», которую можно проглотить за шиллинг.
Войдя в помещение, я увидел нескольких молодых моряков, столпившихся вокруг стола; при тусклом свете они разглядывали различные образцы изделий из китовой кости — так называемый «скримшоу». Я разыскал хозяина и попросил предоставить мне комнату, на что получил ответ, что мест нет — все койки заняты. «Впрочем, постой-ка, — добавил он, постучав себя по лбу, — ты ведь не станешь возражать, если разделишь одеяло с гарпунщиком, а? Раз уж ты собрался в китобойный промысел, тебе самое время привыкать к подобным вещам».
Я сказал ему, что никогда не любил спать в одной постели с кем-то еще; что, если уж такое случится, всё будет зависеть от того, кто окажется этим гарпунщиком; и если у него — хозяина гостиницы — действительно нет для меня другого места, а гарпунщик не представляет собой чего-то уж совсем неприемлемого, то, пожалуй, вместо того чтобы бродить по незнакомому городу в такую ;;лютую ночь, я соглашусь разделить постель с каким-нибудь порядочным человеком.
«Так я и думал. Ну что ж, присаживайся. Ужинать хочешь? Ужин сейчас будет готов».
Я присел на старую деревянную скамью — всю в резьбе, совсем как те, что стоят в парке «Бэттери». На одном её краю сидел задумчивый моряк и, склонившись над пространством между собственных ног, усердно орудовал складным ножом, добавляя новые узоры к уже имеющимся. Судя по всему, он пытался вырезать корабль под всеми парусами, но, на мой взгляд, особого успеха в этом деле не достиг.
Наконец, нас — человек четыре-пять — позвали к столу в соседнюю комнату. Было холодно, как в Исландии — никакого огня; хозяин сказал, что не может себе этого позволить.
Лишь две унылые сальные свечи, каждая — в «саване» из оплывшего воска. Нам пришлось застегнуть свои короткие куртки и подносить к губам чашки с обжигающе горячим чаем, держа их полузамерзшими пальцами. Зато угощение было на редкость сытным: не только мясо с картошкой, но и клецки — боже правый, клецки на ужин! Один молодой человек в зеленом сюртуке набросился на эти клецки с каким-то прямо-таки свирепым усердием.
— Парень, — сказал хозяин, — кошмары тебе теперь обеспечены, уж будь уверен.
— Хозяин, — прошептал я, — это ведь не гарпунщик, а?
— О нет, — сказал он, принимая какой-то дьявольски забавный вид, — гарпунщик — парень с темным цветом кожи. Клецки он ни за что не станет есть — нет, он питается исключительно стейками, причем любит их с кровью.
— Вот черт! — говорю я. — А где же этот гарпунщик? Он здесь?
«Он скоро будет здесь», — был ответ.
Ничего не поделаешь — я начал испытывать подозрения по отношению к этому «смуглолицему» гарпунщику. Во всяком случае, я твердо решил: если уж выйдет так, что нам придется спать вместе, пусть он раздевается и ложится в постель раньше меня.
Покончив с ужином, компания вернулась в бар, а я, не зная, чем еще себя занять, решил провести остаток вечера в качестве стороннего наблюдателя.
В этот момент снаружи послышался шум, поднятый целой толпой. Вскочив со своего места, хозяин заведения воскликнул: «Это команда с "Грампуса"! Ещё сегодня утром видел сообщение, что они неподалёку — три года в море, да ещё и с полным трюмом! Ура, ребята! Теперь-то узнаем последние новости с островов Фиджи».
В прихожей послышался топот тяжелых морских сапог; дверь распахнулась, и в помещение ввалилась компания весьма дикого вида моряков. Закутанные в лохматые бушлаты, с головами, обмотанными шерстяными шарфами — все в заплатах и ;;рванье, — с бородами, покрытыми сосульками, они напоминали стаю медведей, невесть как добравшихся сюда прямиком из Лабрадора. Они только что сошли на берег со своей шлюпки, и это был первый дом, в который они заглянули. Неудивительно, что они прямиком направились к «пасти кита» — так здесь называли бар, — где морщинистый старичок по прозвищу Иона, заправлявший за стойкой, тут же наполнил их кружки до самых краев.
Один из них пожаловался на сильный насморк, и тогда Джона смешал для него густое, словно смола, зелье из джина и патоки, уверяя, что это — безотказное средство от любых простуд и катаров, как бы давно они ни начались и где бы человек их ни подхватил: хоть у берегов Лабрадора, хоть с наветренной стороны ледяного острова.
Спиртное быстро ударило морякам в голову — как это обычно бывает даже с самыми заядлыми пьяницами, только что сошедшими на берег, — и они принялись с невероятным шумом и гамом скакать по комнате.
Впрочем, я заметил, что один из них держится несколько особняком; стараясь не омрачать своим серьезным видом веселье товарищей, он все же воздерживался от того, чтобы шуметь так же громко, как остальные. Этот человек сразу привлек мое внимание; а поскольку морские боги распорядились так, что вскоре он стал моим спутником в плавании (пусть в рамках этого повествования — лишь в качестве «молчаливого» попутчика), я позволю себе здесь вкратце его описать. Ростом он был добрых шесть футов, с могучими плечами и грудью, подобной корабельному кессону. Редко доводилось мне видеть человека такой физической силы. Его лицо, сильно загорелое и обветренное, служило ярким фоном для ослепительно белых зубов, а в глубоких тенях его глаз читались воспоминания, которые, по-видимому, не приносили ему особой радости. По говору сразу было ясно, что он южанин; судя же по его статному телосложению, я предположил, что он — один из тех рослых горцев, что живут в горах Аллеганского хребта в Виргинии. Когда же шумное веселье его спутников достигло апогея, он незаметно ускользнул, и больше я его не видел — вплоть до того момента, когда он стал моим товарищем в морском странствии. Впрочем, вскоре его отсутствие было замечено; а поскольку он, по-видимому, пользовался у своих товарищей большой любовью, они подняли крик: «Балкингтон! Балкингтон! Где Балкингтон?» — и бросились вон из заведения на его поиски.
Было уже около девяти часов; в комнате, после всех этих оргий, воцарилась почти сверхъестественная тишина, и я принялся мысленно поздравлять себя с тем, что мне пришел в голову один план — как раз незадолго до появления моряков.
Никому не хочется спать вдвоём в одной постели. По правде говоря, человек предпочёл бы не делить постель даже с собственным братом. Не знаю, в чём тут дело, но людям нравится уединение, когда они спят.
А если к тому же приходится делить постель с совершенно незнакомым человеком — в чужой гостинице, в чужом городе, — да еще когда этот человек — гарпунщик, то возражений у вас становится хоть отбавляй. Да и с какой стати мне, моряку, спать в одной постели с кем-то еще? Ведь моряки в море спят вдвоем в одной койке не чаще, чем холостые короли на берегу. Конечно, все они ночуют в одном помещении, но у каждого — свой гамак, свое одеяло, и спит каждый сам по себе.
Чем больше я размышлял об этом гарпунщике, тем сильнее меня коробила одна лишь мысль о том, что придется делить с ним постель. Вполне логично было предположить, что у гарпунщика — будь то льняное или шерстяное белье — оно вряд ли отличается чистотой, а уж о высоком качестве и говорить нечего. Меня аж передернуло. К тому же было уже поздно, и мой «достойный» гарпунщик давно должен был быть дома и готовиться ко сну. А что, если он заявится ко мне в полночь — кто знает, из какой гнусной дыры он притащится?
— Хозяин! Я передумал насчёт этого гарпунщика — не буду я с ним спать. Попробую устроиться здесь, на скамье.
— Как угодно; жаль только, что не могу предложить вам скатерть вместо матраса, а доска тут — сущий кошмар, вся в сучках да зазубринах, — сказал он, ощупывая неровности. — Но погодите-ка, Скримшандер! У меня в баре есть плотницкий рубанок — подождите, сейчас я всё устрою как надо. С этими словами он принёс рубанок, смахнул старым шёлковым платком пыль со скамьи и принялся усердно строгать моё «ложе», скалясь при этом, точно обезьяна. Стружки полетели во все стороны, пока наконец лезвие рубанка с глухим стуком не наткнулось на какой-то несокрушимый сучок. Хозяин чуть было не вывихнул себе запястье, и я взмолился, чтобы он прекратил — мол, постель и так достаточно мягкая, да и вряд ли даже самое тщательное строгание превратит сосновую доску в пуховую перину. Тогда он, снова осклабившись, собрал стружки, швырнул их в огромную печь посреди комнаты и, занявшись своими делами, оставил меня наедине с моими невесёлыми раздумьями.
Я измерил скамью и обнаружил, что она на фут короче, чем нужно; впрочем, это можно было исправить, приставив стул. Но она оказалась еще и на фут уже, к тому же другая скамья в комнате была примерно на четыре дюйма выше той, что была обстругана, — так что соединить их вместе было невозможно.
Затем я поставил первую скамью вдоль стены — в единственном свободном месте, — оставив небольшой зазор, чтобы в него можно было удобно прислониться спиной. Однако вскоре выяснилось, что из-под оконного проема тянет таким холодом, что этот вариант совершенно не годится; к тому же, к потоку воздуха из окна добавился еще один — из расшатанной двери, и вместе они образовали целую череду маленьких вихрей как раз в том самом месте, где я собирался провести ночь.
«Черт бы побрал этого гарпунщика, — подумал я. — А впрочем, постой-ка... не опередить ли мне его? Запереть его дверь изнутри, прыгнуть в его постель — и пусть хоть до одури колотит в дверь, я не проснусь!» Мысль показалась неплохой, но, поразмыслив, я от нее отказался. Ведь кто знает: вдруг наутро, едва я высунусь из комнаты, гарпунщик уже будет поджидать меня в коридоре — готовый сбить с ног!
И всё же, оглядевшись вокруг и поняв, что провести ночь хоть сколько-нибудь сносно можно, лишь разделив с кем-то постель, я начал думать: а не питаю ли я, часом, необоснованных предубеждений против этого неведомого гарпунщика? «Пожалуй, подожду-ка я немного, — решил я, — он ведь должен вот-вот появиться. Тогда я хорошенько его разгляжу, и, кто знает, может, мы ещё станем отличными соседями по кровати — всякое бывает».

(*-07стр.-*) *-29 стр.->`(576 стр.*)
~


Рецензии