История Юхана Крэилла, риттара из Алиски. Часть 12

ДОЗОР ТЕППОЙНЕНА

— Хвала Пресвятой Богородице, Деве Маарит, услышавшей молитву мою, и Господу нашему Йеесусу, что послали мне тебя на подмогу, брат Туомас! И тебе я от всего сердца благодарен за моё и Антти спасение!

Стремя в стремя двое старых товарищей ехали впереди конного разъезда Теппойнена, направляясь прямо по речному льду вдоль западного берега притока Вуоксы.

Путь финских всадников лежал вдоль старой дороги из Тиуринкоски в Кирконкюля — через заснеженные поля Тиури в земли Вуоксалы к юго-западу от границы, оставленной ими в Ряйсяля, что, как и встарь, теперь веняйским Ряжевым прозываться стало. А после на юг всё дальше и дальше вела их дорога — до самого Валкъярви.

По правую руку от Крэилла рысцой трусил на рыжей лошадке, горделиво приосанясь и озирая окрестности, его младший сын Антти.

Успевшие уже как следует порасспросить парня и самого Юхана о приключениях отца и сына в крепости Корела, разведчики, среди которых были и сыновья Теппойнена, приветствовали теперь мальчика, как героя, равного по доблести истинным риттарам.

В ответ на слова Юсси старый ратсупяалликкё слегка улыбнулся только. Не желая огорчение другу доставить иронией излишней по отношению к духовным воззрениям лучшего своего ученика-oppipojan, заметил лишь мягко:

— По наставлениям викариев наших, не нужно Деву Марию, Нейтсют Маарит, Богоматерь-Йумаланяйти, просить за нас, грешных, перед Господом ходатайствовать… Ибо только Ему, а не ещё кому-то, воздаём мы хвалу и возносим молитвы о помощи. Ни ты и ни я, друг мой, не имеем силы поспособствовать делу своего спасения. Лишь Божественной благодатью верующий во Христа спасётся! Но благодарность твою мы с Йеесусом, так и быть, принимаем! В ближайшем же трактире в Валкъярви можешь и серебром веняйстен нам её выказать.

Мужчины рассмеялись, не преминув, однако же, и крестом себя осенить — каждый по обычаю своей церкви.

— Что же теперь будет, Туомас? — Юхан Крэилл решился, наконец, задать старому наставнику своему и другу вопрос, не дававший покоя ему всю дорогу от самого Ряйсяля. — Не выйдет ли так теперь, что новая война из-за меня начнётся? А ну, если веняйсет ваш набег-retki чрез границу, как повод, дабы атаковать им, используют?

— С веняйстен ухо нам востро держать нужно! Это верно. Мы, maamiehet, в Карьяле нашей всегда настороже должны быть. Так я всегда говорил. И ныне на своём стоять буду! Сунутся же если, отпор получат такой, что надолго запомнят!

Два года назад Каарле-херттуа после разгрома сигизмундистов в Вийпури приказ мне прислал: новую границу липусто моему под охрану принять!Снова пришлось под риттарское знамя-липпу людей всех собирать наших. Кроме тех, что сами уже с земель, рюссам отошедших, как друг твой Микко Саволайнен из Ряйсяля, в наши леса подтянулись.

И днём, и ночью четыреста всадников моих готовы незваных гостей, как подобает, встретить! Валкеаматка наша настоящим рубежным острожком-linnake, рубежной заставою стала нынче.

Договором же в Тяюссиня установлено было, что стычки пограничные поводом для войны меж державами теперь стать не могут! Как хотите, мол, ваши споры решайте, а государей своих  в эту собачью грызню-sotku не впутывайте! С одной стороны, оно вроде как нам и на руку... Но с другой — и помощи ждать больше неоткуда. Только на самих себя надеяться можно.

Поравнявшись с южной оконечностью Хирвинсаари, где лесная тропа от Вирккила с дорогой к ледовой переправе через Вуоксу соединялась, а дальше на Беличий мыс, Ораваниеми вела, Теппойнен натянул поводья и поднял руку. Следовавший по пятам конный дозор тут же остановился.

— Сделаем привал. Дадим лошадям отдых. Да и самим бы подкрепиться неплохо.

Когда вернулись отправленные в поисках добычи охотники, а у сложенных тут же из веток шалашей-кота зажглись лагерные костры, Юсси с сыном расположился на охапке свежего лапника, поневоле с благоговением вдыхая божественный аромат, исходящий от жарящихся на огне тетеревов, глухарей и белок-oravia.

Хоть мясо грызунов этих, исключительно ради шкурок их добываемых, коими налог-раха платился, пищей и почиталось нечистой, перед голодом запреты все отступали. Дозоры же пограничные из maalaiset вчерашних и лесных охотников всё, что на четырёх лапах бегало и на крыльях летало, на прокорм себе добывали! Для метсямиехет карьяльских, лесных обитателей, дичь не на чистую и нечистую разделялась, а на ту, которая пороха требует, и ту, что силками или стрелой-срезнем взять можно. Белку же подстрелить из лука или петлёй изловить во время стоянки делом самым простым всегда было, а порох и свинец дорогой — сберечь позволяло. Да и свирепый гром пюссю близ границы устраивать ни один разведчик-vakooja понапрасну не станет.

В походных котелках-padoissa булькало, источая не менее аппетитное благоухание, варево из свежей зайчатины пополам с мясом лесного оленя, приправленное ягодами калины-heisimarjoilla и выкопанными из-под снега корневищами лопуха-takiaisia.

Конечно, случись разведчикам лося в лесу подстрелить, медведя или на стадо диких оленей-peuroja набрести, их ждало бы поистине королевское пиршество. Но такая охота, как и рыбная ловля, требовала куда больших затрат сил и времени, чтобы выследить, обложить и загнать зверя. Поэтому приходилось довольствоваться теми дарами духа леса Тапио, которые под рукой были.

Однако, вопреки всеобщему весёлому возбуждению в предвкушении долгожданного походного ужина, один только Юхан сидел с мрачным видом, опустив голову и стараясь даже не глядеть на то, как его друзья быстро разделывают дичь своими ножами перед тем, как нанизать на заострённые палки, служившие вертелами.

— Да что это с тобой, братец? — хлопнул его по плечу командир разведчиков. — Уж не болен ли ты?

Юсси скосил глаза на своего наставника, смущённо откашлялся и только руками развёл, будто оправдываясь:

— Так пост ведь, Туомас… Paasto…

— Верно! И у нас, как ты знаешь, в евангелической вере нашей, время Адвента теперь, когда душа христианская к встрече Рождества-Йоулу готовится. Вижу я, брат, жаркого сам запах тебя смущает изрядно, ведь попы ваши пастве своей вкушать воспрещают скоромное…

— Ох, да ведь грех это, Туомас. Voi, se on totta synti!

— Такой грех ли уж, Юхо? Подумай-ка сам, угодно ли Господу нашему будет, чтобы ты совсем без еды обессилел и в первой же стычке с врагом или зверем диким, росомахой или медведем, убитым на снег пал?

— Значит, Бог мне так дал!

— Эх, Юсси! Бог жизнь для того нам даёт разве, чтобы мы сами голодом себя уморили?.. Не зря и викарии вот проповедуют наши, что не от пищи отказ вовсе, но в первую голову — молитва и дела милосердия душе важны человеческой, христианской, дабы сердце своё очистить и за грехи покаяться! Даже paasto и Адвент не повод в радости в Господе себе отказывать. А что ж, как не радость во славу Спасителя, есть вкушение дичи лесной, дающей силы охотнику?

Ничего не поделаешь, друг мой, коли каша ячменная, что мясу в такие дни предпочтительнее, крыльями не машет и на копытах своих по лесам не бегает! С собою же всаднику лишь запас овса для лошади возить у седла приходится. О! А не хочешь ли ты, чтобы мы варево из коньего овса для тебя в котелке сварганили?

Юхан рассмеялся в ответ и лишь головой покачал.

Слышавшие этот нравоучительный разговор разведчики тоже тихонько посмеивались.

— Попросим же Отца небесного благословить трапезу нашу. — Туомас Теппойнен молитвенно сложил на груди руки и воздел очи горе. — Господь наш! Очи всех уповают на Тебя, и Ты даёшь им пищу их в своё время, открываешь руку Твою и насыщаешь всё живущее по благоволению. Аминь!

_______________________________________
*Лютеранская молитва перед едой. Псалом 144, стих 15-16.


Разведчики, замершие было с унылым видом над едой, снова воспряли духом и с удвоенным рвением принялись за трапезу.

— Да ты ведь у нас не один в церкви восточной крещён, Юхо! Не смущайся! То, что бранил я тебя поначалу, так только что из любви отеческой. Многие в пограничье нашем в разных церквях и веры различной теперь придерживаются. Из карьялайет особенно, предки чьи спокон веку вкруг Лаатокки жили…

Недавно совсем ещё было, что maalaiset наши старику Укко и духам лесным поклонялись! Но ныне за Карьялан маа нашу все, как один, кровь проливать готовы! А большего мне от них и не надобно.

Вон, Орава Ниило и Ниило Партанен-Бородатый, к примеру... Оттого-то и бороду он ведь, как ваша восточная церковь требует, на лице своём носит.

Однако же, глухаря, на углях запечённого, как истинные христиане святые опресноки на причастии, братья по вере твои в пост за обе щеки уплетают!

Теппойнен с искорками смеха в глазах хитро прищурился, а Юсси, взглянув в сторону соседнего костра, только головой покачал с укоризной.

Ниило Орава при этих словах поперхнулся, закашлявшись так, что слёзы на глазах выступили. Товарищи принялись тут же изо всей силы колотить его по спине, покатываясь от хохота.

Партанен же перестал жевать, так и замерев с набитым едою ртом. Краснея, уставился он на зажатую в его руке, наполовину обглоданную уже глухариную ножку, одним обескураженным видом своим вызвав новый приступ веселья.


ПУТИ ГОСПОДНИ

Туомас Теппойнен вытащил кожаную флягу и, выдернув зубами пробку, сделал пару глотков. После чего, довольно крякнув и хитро подмигнув Юсси, протянул баклагу ему:

— Пей смело, брат, ведь жгучее это вино шведское из перебродившего зерна сварено, а не из мяса запретного!

— Не доводилось ли, Туомас, тебе о братьях моих что-нибудь слышать? — глотнув немного бреннвина и помотав головой, Юхан вернул флягу обратно. — Два года уж минуло, как в Алиске распрощались мы с ними…

— Отчего же? Слышал! — предводитель отряда снял с рогаток один из прутков с нанизанными на них и подвешенными над костром кусками жаркого. — Всё благополучно у них в Эуряпяа! По прибытии сразу, как те, кто в Войне Дубин с Класом Флемингом бился, на три года освобождение от налогов они в Вийпури получили.

Матти с Ханной своей и дочками двором близ Каукила обзавёлся. Хутор-то Маттила их теперь уж всякий в округе той знает! Лучшего олута, чем у вашего Матти, никто до самого Муолаа не варит!

— А Олли что же? — Юхан отрезал ножом небольшие ломтики мяса попостнее и, не спеша, отправлял их в рот.

Зато, сияя от счастья, перемазанный до самых бровей сажей и расплавленным жиром, с хрустом и упоительным чавканьем поглощал рядом с ним жареных на угольях белок сын его Антти, отрывая зубами подрумяненные куски прямо от нанизанных на палочки беличьих тушек.

Добровольные ограничения, что накладывали на себя прихожане евангелической веры в дни рождественского Адвента, на детей — в отличие от восточных соседей их, веняйстен, никогда не распространялись.

— Олли и Кати с сыновьями их целый трактир в Пёллякяля открыли! Да олутом, что Матти туда им привозит, всех рыбаков на Вуоксе потчуют. А уж таких сяри, саволакского калакукко и лохилиеми, какие Кати к столу подаёт, и короли с наместниками в Вийпури не едали! Вскоре, Бог даст, своими глазами и сам всё увидишь.

— А что в здешних краях про то говорят, как Каарле-херттуа столь великие победы одержать удалось, что и самого Сигизмунда заставил пред ним склониться? И что с теми сталось, кто короля-католика прежде поддерживал?

Туомас некоторое время молча жевал, словно собираясь с мыслями, подкладывая в огонь сухие ветки и бросая обглоданные кости.

— Уж про кровавые-то парилки, Каарле-херттуа в Мартилле, Кальмаре, Турку и Вийпури устроенные, ты, должно быть, и сам наслышан немало! — произнёс он, наконец. — И про Тавастов, отца и сына, и прочих дворян, кто у Монашеского колодца в Пансарлахти тогда головы лишился! Старший из Тавастов-то на коленях ведь умолял его одного казнить только, а сына в живых оставить…

Коль доведётся тебе ещё когда-нибудь в Вийпури побывать, то черепа их, дождями омытые да солнцем выбеленные, сам над воротами Карьяпорти увидишь, на пики воздетые!

Там же и Хенрика Плока, капеллана из ратсулиппу Ийвара Арвидинпойки, что в Нюйстеля четыре сотни крестьян в кровавую ловушку заманил обманом, как обычного простолюдина, жестокой смерти на колесе — тейлауспюёря, предали! Когда раздробленные конечности жертвы меж колёсными спицами заплетаются, прежде чем на столбе тело воронам на растерзание вознести.

— Поделом же ему, Саатане!..

— Аминь! В Турку Каарле-херттуа роскошь себе позволил сына Флеминга, Йохана, первым собственноручно мечом обезглавить! Брат его сводный, Олаф, кинулся было следом, чтоб кровь их смешалась на эшафоте. Так предан братской любви их был! Но ему не позволили умереть немедля, ибо очередь его пятым была на плаху голову возложить.

Говаривали, будто сестрица родная Йохана, Маргарет, что с матерью Эббой и двумя сёстрами своими в Стокгольме в заключении томилась, известия о смерти братьев не вынесла — да и руки на себя в тот же год наложила. А может, сама померла от бледной немощи, кто о том ведает!

Меч же тот, которым Каарле голову юного Флеминга отрубил, он матери его и — кузине своей, как страшный дар по просьбе её преподнёс... Чудны нравы при дворах королевских! Как можно орудие убийства детей своих, будто сокровище какое, хранить в доме?!

В августе-елокуу войска Аксели Курки в битве при Мартилле наголову разгромив, Каарле-херттуа броском стремительным крепостью Хелсинки овладел — и почти весь флот захватил королевский. Тех же сигизмундистов, что бежать не успели, позорной смертью казнил. Восемь риттаров знатных приказал на верёвке, будто каких-то бродяг, вздёрнуть!

Среди повешенных тех и заместитель Кёттика Пинкке, аливоути Олавинлинны был — тот самый лейтенант Ханну фон Ольденбург, maavouti Хуопалахти, что крестьян в Рантасалми, Харкяля, Путкилахти и Паайяле убивал бесчётно, жён с дочерьми их позорил и деревни по всему Суур-Саво сжигал. Вот он, карающий меч Господень! Никому не уйти от его возмездия…

Последних же пятерых из врагов своих владыка наш, Каарле, в Линчёпинге шведском прошлой весною, в марте-маалискуу, также смерти предал.

Членов Тайного Совета, прежде к нему бежавших, король низложенный, племянник герцога, сам ведь ему выдал, чтобы шкуру только свою спасти. Когда в местечке Стонгебру к северу от Линчёпинга у двух мостов через Стёнгон за два года до этого Каарле армию Сигизмунда в пыль-maahan втоптал.
 
— Только Аксели Курки да Арвид Столарм, в Турку до этого к смертной казни уже раз осуждённые, снова отсрочку приговоров своих получили.

Никак я только в толк не возьму, к чему Каарле-херттуа цацкаться нужно с ними, будто они дети малые, девицы на выданье или кобылы жерёбые? Снёс бы башку обоим да и дело с концом!

— А Пьетари Юустен что же, с которым и я дрался в Койккале? Ведь, как и Ольденбург, немало крови Остерланда пролил злодей этот, сынок туркуского епископа!

— Вместе с Тавастами был Юустен в Вийпури схвачен и осуждён к смерти с ними… Но по причине непонятной мне и неведомой, а может, благодаря имени давно почившего отца своего, оставлен в живых был и в замке Турку в тюрьму заточён после.

Да поверишь ли ты, Юхо, кого вместе с Пьетари Паавалинпойкой тем в Вийпури люди герцога захватили?

— Кого же?

— Да того самого болвана-риттара, которого на Сормускиви заманил ты, а до этого в плен взял в Миккели и в Койккале облапошил после!

— Быть не может того! Мартти Клаунпойку?! Мортена Классона то бишь… Верно, ведь и он, мерзавец, тогда с Пьетари Юустеном при Койккале со своими гаэльсцами-skotti, чтоб им провалиться, был вместе... Даже стрелу в забрало шлема от нас получил, говорили. Да, напоил-то я его тогда знатно! Слухи потом ходили, что Матти Лауринпойка, вийпурский линнанпяалликкё, после того случая в Нуийямаа его казнить приказал… Да ведь и ты говорил мне про это!

— Что же, ведь я и сам поначалу так думал, Юсси! Вести-то до нас не сразу доходят... Да что за дело мне было про этого олуха и миккельского мясника выспрашивать… Жив он ещё или подох, как собака. Ei se minua koske! То мне безразлично.

Но как бы то ни было, а вместе с Пьетари Юустеном ныне и он в медвежьих клетках Турунлинна участи своей дожидается. Ведь трибунал в Вийпури и его, как лейтенанта skotti, гаэльских наёмников, на смерть осудил.

— А что же Матти Лауринпойка, Маттс Ларссон Круус? Вечно, помнится, с ним у тебя разногласия да споры случались… Слыхал я, что тогда же в сентябре-сюускуу через три дня после Тавастов и его казнили?

— Что было меж нами с тем Круусом, то было, Юхо! Но парень этот себе на уме-то всегда был! Недаром же он, шведский служака-бефэль, когда-то на девице знатного рода Остерланда Анни Бьёрнинтютяр Лейон, наследнице усадьбы Хафвила и поместья Лепаа в Тюрвяннё Хаттула, что в Канта-Хяме, женился…

За год же до того ещё, как Каарле-herttua Вийпури осадил, сам Сигизмунд с армией своей из наёмников — венгров-ункарин и немцев-саксалайсет на юге Швеции высадился и Кальмар взял!

Аксели Курки, до мозга костей Сигизмунду преданный, собрался было из Остерланда на помощь королю своему к берегам Швеции плыть. И приказал изо всех крепостей солдат в его войско отправить. Тогда-то Матсс Ларссон наш людей своих из Вийпури посылать и отказался! А после и вовсе открыто сторону Каарле-herttua принял и на верность регенту присягнул.

В страшном гневе Сигизмунд должности командующего Вийпуринлинна его лишил. А вместо него Арвида Таваста, на беду несчастного этого, назначил.

Каарле-херттуа Крууса ныне-то в Похьянмаа высокой должности судьи удостоил — лагмана-laamanni!

Возьми-ка, Антти, накидку эту мою из волчьего меха! К ночи, гляди, мороз ещё крепче будет.

— Неисповедимы пути Господни… — перекрестился с задумчивым видом Юсси.


ТРУБКА ТЕППОЙНЕНА

Широко открытыми от изумления глазами смотрел Юхан на своего друга Теппойнена, перед которым Мянтю Халме, хозяин придорожного трактира, выложил на стол несколько весьма странных вещиц, предназначение которых Крэиллу лишь отчасти было понятно.

Там был тлеющий уголёк в щипцах на подставке, раскрытый мешочек мелко нарезанной травы зеленовато-коричневатого оттенка с резким, но довольно приятным запахом и длинная костяная дудочка, как назвал её про себя Юсси, увенчанная продолговатой чашей с вычерненной сажей сердцевиной.

По мере дальнейших действий ратсупяалликкё росло и удивление Тахвонпойки, который буквально онемел от увиденного.

Несколько разведчиков из их липусто, расположившиеся на скамьях вокруг стола на Постоялом дворе — majatalo, у перекрёстка трёх дорог в Пасури, где отряд решил ненадолго задержаться по пути от бухты Пуустинлахти к укреплённому поместью Теппойнена в Валкъярви, не выказывали, однако, никаких эмоций, будто не видели в происходящем ровным счётом ничего для себя необычного.

За вехами зимника-talvitie в Ораваниеми, пролегающего через скованную льдом Вуоксу, конный дозор разделился на несколько квартерин, которые рысью по окрестным деревням рассыпались.

Часть отряда с сыновьями Теппойнена ушла вперёд к Валкеаматке, часть свернула на запад к прибрежным домишкам Марьяниеми, другие же поскакали вдоль берега на восток, к Пииккиля, Луувола и Маннисниеми.

Набив ароматным зельем чашу, Туомас, с весёлым прищуром своим на Юхана глядя, вставил узкий конец костяной трубки в рот и опустил уголёк в чашу. Трава немедленно затлела и задымилась.

К ужасу Юсси, Теппойнен тут же принялся втягивать дым в себя через тоненькое отверстие в костяной дудочке, большим пальцем то прижимая, то отпуская содержимое чаши.

Когда, в блаженстве откинувшись на ворох из шкур, командир разведчиков, подобно огнедышащему дракону или змею Лиево, из слюны матери чудовищ Суоятар созданного, выпустил изо рта и ноздрей огромное и густое дымное облако, немедленно окутавшее всё вокруг кисеёй тумана, к Юхану вновь вернулась способность говорить.

— Ты… пьёшь… дым?! — кашляя и часто моргая, воскликнул Крэилл, руками пытаясь отогнать от себя назойливо оплетающие его сизоватые волокна.

— Tupakka. — Туомас Теппойнен кивнул на мешочек с нарезанной травой. — Табак. А это вот — piippu. Трубка! После глотка бреннвина или кружки доброго олута — наипервейшее, знаешь ли, дело, друг мой. И для здоровья большая польза, когда дым ешь табачный. От всех недугов он исцеляет! В стужу — нутро согреет, и мозги здорово прочищает. Подобно молодому вину, пьянит как бы слегка и к умиротворению располагает.

Табак в Швецию к нам по морю из Земли саксов — Saksanmaa привозят. Туда же он из Uusi maailma — Нового Света на кораблях попадает. Вечно до нас всё позже других доходит... Голландцы, саксонцы и skotti так все, как один, в Вийпури дым табачный глотают! У каждого при себе и трубка имеется, и даже tupakkakukkaro — кисет табачный.

Не всякий себе может позволить вкушать дым табачный! Лишь люди знатные, купцы да дворяне-аатели. В Эспанье табак в королевском саду поначалу для красоты только-то и выращивали, отчего он и Королевской травой прозывался.

Простому крестьянину-талонпойке, солдату-nihti, а то и кнаапу даже удовольствие не доступное это… Но мы-то все риттары! Сам Каарле-herttua жалованье нам щедро платит.

Халме же, хозяин здешний, всегда нос по ветру держит! Дело своё трактирное не хуже вийпурской Мартты с Кунинкаанкату знает, а выгоду уж и за сто пенинкульм чует. Вот и подрядился за табаком в Вийпури ездить, где он его в порту у английских шкиперов и наёмников-skotti на корабельный дёготь, медвежье сало, тюлений жир, бобровые шкурки и мех соболей-soopeli выменивает.

— Да это же целого состояния стоит! — охнул от изумления Юсси, едва не поперхнувшись глотком олута. — Неужто простая трава, будь она хоть трижды заморская, на вес золота ценится?

— Поверь мне, она воистину стоит того, Юхо!

При этих словах Теппойнен протянул трубку Антти, который, затянувшись разок-другой, с важным видом сложенными уточкой губами выдохнул длинную струйку дыма.

— Попробуй, отец!

— Нет уж, пойка… Лучше я, как и встарь, олут пить стану, чем дым от жжёной травы глотать. Надышался уж дымом я от пожаров! Эти сакеманнские штучки новомодные ваши, видит Бог, не по мне, Антти…

В распахнувшиеся от сильного толчка двери трактира шумной гурьбой ввалилась целая орава приблудившихся наёмников-huovi — человек шесть skotti в толстых шерстяных плайдах из клетчатой ткани, в походных куртках и синих суконных шапках, парочка шведов, по-видимому, с юго-западного побережья, трое саксонцев, перепоясанных кацбальгерами-кошкодёрами, и несколько, судя по выговору, уроженцев Хяме.

— Саатана, — неприязненно поморщился Теппойнен, — эти-то что в здешних краях забыли?

Краем уха Юсси уловил разговор крестьян за столом по соседству. Один, с раскрасневшимся от волнения лицом и дрожащими губами, громким шёпотом рассказывал прочим:

— Как вихрь налетели проклятые раппари-карьялайсет! Всех, всех в куски изрубили! Целый караван переселенцев, что через границу по Сайянйоки из Кивиниеми к Ойяле шёл! Повозки разграбили и лошадей забрали. Людей же всех до единого поубивали — мужчин, женщин и детей даже. Руки и ноги отрубленные повсюду валяются. Ужас! Снег вдоль дороги от крови стал красный… Мальчонка с девчушкой малые так и стоят перед глазами… Давно я страсти такой уж не видел. Вот, страху-то натерпелся…

Крэилл толкнул Теппойнена в бок, но тот и сам уже встревоженно навострил уши. Прислушивалась к разговору и ватага забредших на огонёк наёмников.

— Я и сам из краёв тех перебрался недавно… — заметил один из сидевших за одним столом с рассказчиком крестьян. — Похоже, что ты про семью Валтонен говоришь, они ведь следом за нами двинуться собирались. Когда карьялайсет землю свою и дома в Кивиниеми у нас, Рауту и других местах назад забирать начали. Только детей-то трое у них... Два сына и дочь были у Тахво Валтонена! Ты точно только двоих видел?

— Одного… Двух, может. Да что я, считать был их должен? Сам едва ноги унёс!

— Так ты, что же, не взглянул даже, остался ли там в живых кто-то?! — Юхан, не выдержав, огромной ручищей схватил крестьянина за плечо, резко развернув его и сверху вниз глядя в бегающие и наполненные страхом глаза бедолаги. — Детей умирать бросил, мерзавец?

— Пусти! Никого там в живых не осталось, говорю же, всех на куски порубили! Когда я подъехал, все уж мертвы были. Так, я прямиком в Ойяла помчался, чтобы людей там предупредить! А после сюда поспешил. От страшного того места подальше! Неровен час, снова раппари карьяльские нагрянут…


СТЫЧКА В ТРАКТИРЕ

— Что-то не сходится в словах этого малого… — недоверчиво пробормотал Теппойнен. — Коли он трупы уже там одни обнаружил. Откуда бы знал тогда, кто на тех несчастных напал? Своими глазами, наверно, всё видел, прячась трусливо поблизости! Вместо того чтобы за подкреплением во весь опор мчаться. В любой пограничной деревне маалайсет живо бы топоры похватали в руки да на лыжи встали — в погоню идти за разбойниками-раппари!

— Эй, хозяин! — выкрикнул один из южан-шведов. — Принеси-ка мне тоже трубку! Да выпивки нам подай, настоящих мужчин достойной! Что за бурду под видом йоля тут наливают? Он ведь будто из мочи лошадиной сварен. Жаркое тащи поскорей да кувшин чёртов с бреннвином! Не видишь ты разве, что мы устали с дороги?!

— Кляче моей на конюшне пускай копыто расчистят! — добавил второй из шведов с огненно-рыжей бородой и такой же копной давно не знавших ножниц цирюльника волос. — Видно, камень застрял под подковой. Хромает, krake…*

________________________________________
*Кляча(старошведс.)


— Покорнейше прошу вашу милость простить меня, — pоклонился трактирщик, почтительно обращаясь к наёмнику, будто к барону-вапаахерра. — Но трубка для глотания дыма всего одна в моём заведении — для гостей почтенных и самого высокого ранга… Горящего же вина мы не делаем сами, ибо со времён ещё блаженной памяти короля шведского Кустаа Ваасы в наших краях о запрете на перегонку забродившего зерна помнят.

— Хвад сэйер дю, скам?! Что ты несёшь, чёрт?! Ведь закон этот старый король и отменил сам тогда же!

— Тот же бреннвин, — поспешно вставил хозяин, — что, с позволения вашей милости, нам из Вийпури доставляют, как напиток, безусловно, крепкий, мы не продаём в дни Адвента, дабы умы и души искушением этим в канун Рождества-Joulu не смущать христианские…

— Дьёвельс блуд! Дьявольская кровь! Одна трубка всего, говоришь, для гостей особых? Так отчего же бродяга этот в звериных шкурах дымит табаком так важно, словно он сам фельтоверсте или же адельсман там и фрихерре какой-то? А нас, получается, ты, скаутхёл, дерьмо собачье, гостями низшего сорта считаешь?! — вне себя от возмущения, наёмник переводил взгляд то на окутанного клубами табачного дыма Теппойнена, то опять на трактирщика.

Повернувшись к своим сотоварищам, он прорычал:

— Нет, вы слыхали, братцы, что этот наглец нам лопочет?! Йо блив со хелветтис арг, я просто чертовски взбешён! Клянусь святым Ботвидом Сёдерманландским и убившим его топором, за такую дерзость кто-то должен ответить! Не проткнуть ли мне своим мечом эту скотину, словно жука-навозника?

— Да-а! — недовольными голосами загалдела вся разношёрстная компания. — Какого дьявола, hvad i helvete?! Mo chreach! Забери у него эту чёртову трубку и подай нам, а эти жалкие оборванцы пусть проваливают отсюда подобру-поздорову!

Разведчики Теппойнена вокруг стола расправили было плечи, положив ладони на эфесы мечей-риттаршвертов и рукояти пистолей-пуфферов. Юхан Крэилл до хруста сжал лежащие перед ним на столе кулачищи. Однако сам Туомас оставался непроницаем.

— Спокойно, парни, — сказал он тихо, продолжая неспешно пускать в поток колечки дыма. И уже громче обратился к разнузданной шайке huovi:

— Не волнуйтесь так, господа! Кайкки олемме самалла арвалла — одна на всех у нас доля! К чему нам ссориться? Мы и без того уже уходить собирались. Что-то засиделись да размякли тут в тепле и уюте… Брат Халме, передай этим славным риттарам мою трубку. Я изрядно уж дыма наелся! По кружке олута всем от меня на этот серебряный далер!

Толпа на постоялом дворе одобрительно загудела.

Кинув монетку поймавшему её на лету трактирщику, ратсупяалликкё поднялся со скамьи.

— А ты — с нами поедешь, — бросил он крестьянину, что принёс известие о нападении раппари. — И к месту тому, где случилось всё, сам отведёшь нас.

— Эй-эй!.. — запротестовал тот. — Куда это? Никуда я ни с вами, ни без вас не поеду! Ещё чего. En puutu en tartu, ничего не видел, ничего не знаю!

— Поедешь, если жизнь дорога. Впрочем, можем тебя прямо здесь вздёрнуть.

— Я же не сделал ничего! За что?!

— Именно! Шанс даём тебе хоть раз в жизни мужчиной побыть.

Стоило Теппойнену вместе со своими людьми выйти за двери трактира, как наёмники за столом многозначительно переглянулись.

— Кто это был? — швед, который требовал трубку, уставился на трактирщика.

— Так сам Туомас Теппойнен! Ратсупяалликкё… Бефэльхаваре Теппойнен! А с ним и сам Юхо-великан, знаменитый Йонс Тахвонпойка, которого skotti ваши Крэиллом прозывают. И прочие парни их славного липусто. Орава Ниило, Олли Синтонен, Матти Купаринен и Ханну Раухиайнен… В здешних краях-то этих героев, доблестных защитников Карьялан маа, почитай, каждая собака знает… Годами границу с веняйстен стерегут надёжно.

- Теппойнен, говоришь? – прищурил глаза швед. – Что ж… Надеюсь, это не последняя наша встреча…


СЛЕДЫ НА СНЕГУ

Ничто на свете не может растопить заледеневшие на многих войнах, отвердевшие, подобно граниту-рапакиви в жестоких битвах сердца солдат-sotamiehet! Ни одна смерть и никакое горе не в силах вызвать уже жалость и сострадание испытанного рубаки-кавалериста и хоть слезинку вытопить из давно иссохших глаз всякого старого воина!

Лишь эти негромкие, но полные такой отчаянной безысходности звуки, что дрогнуло бы и защемило тоскливо даже самое холодное сердце, теперь будто острыми когтями рыси-илвес терзали навек зачерствевшие, как прежде и самим им казалось, души разведчиков Теппойнена.

Едва различимые сквозь завывания ветра на снежной холмистой пустоши близ поросшего ивняком, осинником и сухим камышом берега незамерзающей местами и зимой Сайянйоки, напоминали они жалобный зов волчонка, чьих мать и отца убили злые охотники.

— Сяйн кюльмят вяреет... У меня мурашки по коже бегают! — пробормотал Матти Купаринен.

Увидев перед собой верховых, мальчишка перестал плакать и, вскочив на ноги, попытался убежать было, спрятавшись среди опрокинутых саней с крытым верхом и раскиданного на пропитанном кровью снегу нехитрого крестьянского скарба. Но, не пробежав и нескольких шагов, упал, зарывшись личиком в снег.

Антти, первым спрыгнувший с лошади, кинулся к малышу и, приподняв его, обнял, как своего младшего брата. Забившийся поначалу в руках юного разведчика, как бьётся в силках ловца пойманная им птичка, кроха с лицом белее самого снега вдруг смежил посиневшие веки и, обмякнув в объятиях Антти, мгновенно затих.

Взглянув на ладонь, младший сын Юхана Тахвонпойки увидел на ней кровь.

— Отец! Скорее сюда! Он едва дышит и словно заснул крепко.

Подскакавший на лошади Юсси соскочил с седла и тоже склонился над мальчиком.

— Обморок у него. Похоже, стрела бок задела… Да не стрела даже, а болт арбалетный! — проговорил Крэилл, отрывая длинный лоскут от подола своей рубашки, сотканной из волокон крапивы, и закрывая им рану на теле ребёнка. — Видишь, какая бороздка глубокая, длинная и широкая. Точно как от наконечника болта арбалета-varsijousi, что веняйсет и карьялайсет самострелами называют. От меча или кинжала скользящий порез куда тоньше был бы. А рубящий — так и вовсе рассёк парня надвое! Но ещё в сторону хоть немного, и малышу-лапси этому несдобровать бы совсем, как и прочим его сородичам…

— Он будет жить?

— Всё в руках Господа нашего, пойка! Если стрела трупным ядом из падали звериной не смазана, как карьялайсет на войне делают, рана сама не опасна. Так, царапина! Но он замёрз и ослаб сильно. В деревню его нужно, к знахарке отвезти, велхо, чтоб рану эту снадобьями и отварами травяными промыть ему в кюлпю.

Поскачем немедля! Мальчонку я впереди себя посажу на лошадь. Дай нам ещё пару парней, Туомас, на случай, если с раппари встретиться в пути доведётся!

— Пусть Орава Ниило и Ханну Раухиайнен с тобою и Антти едут!

Развернув лошадей, четверо всадников, не задерживаясь более ни на мгновение, рванули с места в карьер, взметнув копытами целый вихрь снежных комьев.

— Соберите останки несчастных этих, — приказал Туомас Теппойнен остальным разведчикам. — Да сложите на сани. Впряжём в них лошадь мерзавца, который ребёнку из-за трусости своей подлой помощь не оказал и на морозе в ночи умирать здесь оставил, в беде страшной одного бросив. Какой же ты маамиес после этого, хевосенпойка, сын кобылий? Даже веняйсет и карьялайсет со своими щенятами так не делают. За санями следом пешком побежишь до деревни!

— Готов я чем угодно поклясться, что не видел мальчонку!

— Брось! Ведь после ухода разбойников-раппари ты, должно быть, и сам в вещичках семьи этой покопался… В надежде чем-нибудь у мертвецов поживиться. Скажешь ещё, что не прав я и ты не делал такого, скотина? И ведь нашёл что-то, верно? Чего грабители не приметили... Шкурок беличьих связку или пару монет серебряных? А после не утерпел, первым делом в трактир направился — добычу свою проматывать! Так чем же ты от злодеев тех отличаешься и отчего я тебя повесить теперь не должен?

— Любой крестьянин на моём месте так же бы сделал! Мы люди бедные! И всякой малости рады, что нам Господь посылает. К чему добру пропадать понапрасну? Мёртвым оно без надобности… За что же меня так судить строго?

— Бог судья тебе, а не я. Выживет мальчик, отпущу. А нет — на деревенских воротах вздёрну!

— Помилуйте, ваша милость! Сжальтесь над бедняком!

— Да какой я тебе «ваша милость», болван! Отвечай как на духу мне и не вздумай увиливать больше! С чего взял ты вдруг, что нападавшие те раппари-карьялайсет, а не просто разбойники были с большой дороги?

Сиссит ведь карьяльские тоже верят, что за землю свою, как и мы, воюют... И нам, маалайстен, за обиды прошлые мстят. Здесь же набег грабежа только ради, кажется, совершён был… Давно уж к нам карьялайсет из-за тявзинского рубежа не наведывались. Худо-бедно, но и рюсса договор со своей стороны соблюдают. Странно, странно всё это слишком!

— Так ведь лица у них масками были закрыты — из коры берёзовой с рогами козлиными... какие карьялайсет, инкерикоты да ватьялайсет на Рождество-Joulu надевают.

— Что с того? Такие маски и у здешних маалайсет есть!

— Кричали они ещё! Слово одно… по-карьяльски всё выкрикивали. Будто бы клич боевой их какой-то...

— Слово? Какое же?

— Роккатсу, роккатсу! — так вот.

— Роккаччу?

— Да-да, по-нашему и не выговорить… А у тебя, вот, похоже выходит… Может, ты и про то, что значит оно, тоже знаешь?

— Знаю! Ведь я и сам карьялайнен родом… Когда в переварах и деревнях своих на Лаатокке и в погостах за Янисъярви юноши карьяльские в полную силу входят и с другими охотниками и рыбаками у костра походную похлёбку из рыбы — рокку, что вроде калакейтто нашего, из одного котла уже есть могут, тогда все они воинами-роккаччу и становятся.

Говоря это, Теппойнен, свесившись с седла и лёгкими шенкелями понукая лошадь, всё время двигался кругами, внимательно разглядывая следы на снегу под копытами.

— Смотри-ка, Антти! — окликнул он своего заместителя, алипяалликкё Антти Зверобоя-Куисма. — Вот свежие отметины, что уже нашими лошадьми оставлены. Вот — глубокие рытвины от копыт тех лошадок крестьянских, что сани за собою тащили… Со следами широких подков зимних тягловых с зубьями. Такие ж и веняйсет куют по всему северу! А вот эти вокруг тем принадлежат, без сомнения, кто напал на них… Не меньше чем дюжины всадников следы здесь я вижу. И все отсюда к реке, на границу, будто нарочно уводят… А теперь скажи-ка мне, брат Куисма! Заметил ли ты то же, что и я в них необычное?

— Как же такое не заметить, Туомас, — пожимая плечами, проворчал старый следопыт, — если оно само прямо в глаза сразу бросается!


НЕПРАВЕДНЫЙ СУД

Как растревоженный улей гудела округа Ваалимо. Отовсюду из окрестных деревень стекались люди к Общинному дому — юхтисётало, на холме юго-западнее Ойяла.

В обычные-то дни нимисмиес со старейшинами-oltermannit за кружкой-другой доброго олута в нём для решения нужд деревенских собирались. Также и часовня, что  к приходу святого Йоханнеса в Валкъярви относилась, располагалась тут же — в ней викарий по воскресеньям детвору учению Лютера да грамоте по катехизису поучал. Когда создавалось всё это и строилось, никто и не думал ведь даже, что граница вскоре едва ли не за околицей-кюлянлайта проляжет!

Заслышав дальний призывный гул колокола — vaarakello, о беде возвещавший, с топорами и копьями в руках поспешали лыжники из Хаапаа и Туомела, Ноткола и Муста-Ойя, Тойвола и Юлямяки. Даже из отдалённых домов Тахвола и Перяпелто прибыли.

Увидев страшную поклажу, разложенную на сене в подкативших санях, толпа взревела от ярости и негодования.

Останки изрубленных тел семьи Валтонен из Кивиниеми бережно переложили с повозки на сколоченные наскоро широкие деревянные носилки-руумиспаарит и под гневные возгласы мужчин и плач женщин перенесли в кюлпю.

Бежавший следом за санями на верёвке крестьянин, обливаясь потом, без сил ничком повалился. Изнывая от жажды, с жадностью принялся он хватать ртом снег.

Наслышанные уже о совершённом им гнусном проступке, люди, однако, сторонились его, оглядывая с тем отвращением, с каким обычно смотрят на мокрицу-кюлюнмаийя.

Привязав лошадей на коновязи в центре деревни, Теппойнен с разведчиками увидели Юхана Крэилла с сыном Антти, выходящих из дверей дома нимисмиеса. Тахвонпойка был мрачен, и по выражению его лица Туомас сразу смекнул, что дело неладно.

— Terve, veli! Как мальчик, жив ли?

— Пойка в руках надёжных, жена нимисмиеса за ним приглядывает. И наших парней я внутри сторожить оставил с пистолями.

— Да что за нужда охранять мальчонку? Теперь уж ничто не грозит ему больше!

— Не скажи, брат Туомас! Ведь если пронюхают разбойники, что кто-то там у реки жив остался, и сможет после если не на них самих, то на имущество своё указать, так вполне могут прокрасться в деревню, чтобы чёрное дело своё закончить! Уж слухи по всей округе быстрее ветра разнеслись.

— Так ты думаешь, что это не раппари-карьялайсет были? — Теппойнен хитро прищурился.

— — Да как же от нас отличишь их, если они и говорят по-нашему, и одеваются как мы так же… Места же теперь здесь людные, незнакомцев немало проходит. Никто и внимания не обратит, если прямо сюда пожалуют. На лбу ведь у них не написано.

— Верно, верно… — покивав загадочно головой, проговорил разведчик. — Но что происходит в деревне? Отчего шум и гам такие стоят повсюду, зачем столько людей собралось вместе? Неужто сами в погоню идти задумали?

— Какое там! Говорят, что покуда мы свой вчерашний день у реки искать ездили, те солдаты, что с нами свару в трактире затеяли, прежде нас парочку-то разбойников-раппари в окрестностях Ваалимо скрутили уже...

Воистину, «joka padassa lusikka» — в каждом котле ложка! Сидят теперь у нимисмиеса пленники под замком в амбаре. Поутру завтра вешать их уже собираются. С тем и виселицу у Общинного дома сколачивают!

— Как так?! Юмалаута! Казнить без суда в Королевстве шведском — нет такого закона! По Ландслагу Кристофера Баварского, как до него и короля Магнуса, лишь лагманы и херадсхёвдинги наделены этим правом. Обязанность нимисмиеса — преступника в округ для следствия и допроса доставить! В дни же Адвента в канун Рождества и вовсе негоже суды да казни устраивать.

— Поскольку речь о пограничном набеге идёт, то ратманы и нимисмиес хотят всё дело шведскому бефэлю наёмников препоручить. Дабы скорому полевому суду злодеев предать да расправу над ними учинить тут же. Сами крестьяне вроде как в стороне останутся и в канун Йоулу грех на себя не примут.

— Найдёныш-то наш не поведал ли что-нибудь?

— Нет покуда… Плакать хоть перестал. А то всё подвывал, что твой волчонок осиротевший. Рану ему промыли, бальзамом из трав смазали, накормили да спать уложили.

— Если никто из крестьян здешних не усыновит мальчонку, в Валкеаматку отвезём его. Сделаю из него разведчика, будет за нашу Карьялан маа, как и мы, биться!Поскольку же Каарле-херттуа покой на границе не каким-то наёмникам, а нашему липусто блюсти доверил, то, стало быть, и приграничные конфликты решать нам! Завтрашний же суд, как единственная в этих краях законная власть военная, мы именем Каарле-херттуа в свои руки возьмём. Немедля же к нимисмиесу идём! Хочу сам на тех пленных раппари посмотреть…

Едва позднее зимнее утро первыми лучами редкого для этих мест солнца заставило мириадами огоньков декабрьский снег на полях Ваалимо заискриться, стали и крестьяне стягиваться к Общинному дому с сооружённой накануне напротив виселицей из двух столбов с перекладиной.

За ночь страсти успели несколько поутихнуть, как и бушевавший в сердцах гнев подостыл изрядно, уступив место обычному любопытству.

Предстоящее зрелище суда и казни для неизбалованных подобными забавами жителей глубинки обещало быть увлекательным. Особенно когда большинство собравшихся смекнули, что им-то самим, собственно, ничем рисковать, гоняясь по лесам и полям за неведомыми разбойниками, отнюдь не придётся.

Принесли и выставили на помосте из досок для всеобщего обозрения окоченевшие части тел убитых в резне на Сайянйоки несчастных.

Skotti в своих давно не знавших рук прачки тёмно-зелёных клетчатых плайдах выволокли пойманных ими раппари из амбара и, вскочив на лошадей, погнали к месту судилища.

— Как их только мороз не пробирает!.. — зябко поёживаясь, искоса бросали крестьяне взгляды на закутанные в плотную шерсть фигуры шотландцев.

Связанные карьялайсет с разбитыми в кровь лицами испуганно озирались, встречая вокруг себя только преисполненные ненависти взгляды.

Отпущенный Теппойненом, как и было обещано им, струсивший свидетель убийства семьи Валтонен тоже был здесь, но держался в сторонке, опасаясь ненароком снова под горячую руку угодить.

Наёмники спешились, встав полукругом, опершись на эфесы мечей и изогнутые приклады арбалетов. Вперёд, развязно ухмыляясь, тот самый швед выступил, что в придорожном трактире в Пасури себе трубку требовал.

Разведчики Теппойнена, ведя в поводу лошадей, также в полном снаряжении расположились близ крыльца Общинного дома. Командир их при этом долгим и многозначительным взглядом обменялся с поднявшимся на несколько ступеней выше главой деревенской общины Ваалимо.

— Рассусоливать нечего! — надменно произнёс шведский бефэль, небрежно забросив за спину плащ и уперев руки в боки. — Вина мерзавцев этих двух очевидна и уже одним карильским происхождением их доказана. На правах лица вышестоящего, я по воле Господа убийц этих к смерти приговариваю! Вздёрнуть их!

Риттар пренебрежительно взмахнул перчаткой в руке, подавая сигнал своим людям. Но едва те двинулись с места, чтобы исполнить приказание, как в повисшей зловещей тишине раздался спокойный и насмешливый голос Туомаса Теппойнена:

— И это вы называете судом? По какому праву людей, чья виновность ничем, кроме ваших слов, не доказана, хотите вы смерти предать?

— Опять ты! — вскричал швед, хватаясь за рукоять меча. Остальные тоже было потянулись к оружию. Но разведчики, которые были уже наготове, живо вскинули свои пуфферы, нацелившись прямо в головы наёмникам. Этот недвусмысленный жест подействовал отрезвляюще. Медленно и нехотя, но skotti, саксы и шведы снова опустили руки.

— Да, это говорю я, ратсупяалликкё липусто Эуряпяа, Валкъярви и Яаски, Туомас Теппойнен, что Хитроумный значит, милостью Регента Швеции и Остерланда хранитель границ Королевства! Карьялайнен по рождению, что бы моё происхождение ни доказывало. Данной мне Его милостью герцогом Сёдерманланда, Нярки и Вермланда Каарле властью, приговор человека этого я отменяю! Как высший же чин военный и ратсуместари, суд сей без должным образом проведённого следствия недействительным объявляю и незаконным!

Последние слова его потонули в негодующих возгласах толпы маалайсет, разочарованию которой не было предела.

— Ну и для чего нас тогда созвали? — кричали одни. — Делать, что ли, нам нечего больше, как за пол-пенинкульмы сюда тащиться!

— Где же справедливость? — вторили им другие.

— Тоже нам, защитники! — осмеливались подать голос третьи. — Кровожадных убийц на все четыре стороны отпустить готовы…

— Да уж не изменой ли дело попахивает?! — начали даже иные шептаться.

— Дабы умы разгорячённые успокоить ваши и истинных злодеев изобличить, — перекрывая всеобщий гомон, повысил голос Теппойнен, — следствие мы прямо здесь проведём немедля! И виновные, клянусь вам, не уйдут от расплаты!

— Вот это дело! — вновь загудела толпа, с ходу меняя гнев на милость.

Шведу с его компанией ничего не оставалось, как только молча скрипеть зубами и со злобой взирать на происходящее в ожидании развязки вместе со всеми.


ПРАВЕДНЫЙ СУД

— Как вы попали сюда и как в наших краях очутились? — обратился Теппойнен к обвиняемым.

— Возвращались мы на санях из земель веняйстен, где в Ноуккорот по торговым делам ездили, как договором в Тяюссиня купцам шведским дозволено. Думали до Рождества в Антреа, в приход наш поспеть. Да на беду свою отряд этих huovi повстречали… Обобрали они нас до нитки, а самих нас связали и сюда доставили.

— А что же сани и лошади ваши?

— Сани вывернутые так у дороги лежать и остались, должно быть. Лошадки же самогитийские, в Уусикаунъярви, как Ноуккорот у нас называют, по одиннадцати далеров серебром нами купленные, так, вон же они… Солдаты их под уздцы держат. Там и тавро у каждой на крупе имеется!

— Есть, есть тавро! — закричали крестьяне, стоявшие ближе всех к риттарам.

— А ну-ка, поднимите копыта им! — кивнул ратсупяалликкё крестьянам.

Державшим отобранных у карьяльских торговцев коней солдатам, скорчившим кислые мины, снова пришлось нехотя подчиниться.

— Глядите! Подковы-то — о шести гвоздях-ухналях, дорожка под них и вовсе едва заметна, а шипы из загиба пластины сделаны. Коней так в Литве и Польше подковывают… Оттуда же с лошадьми литовскими-самогитийскими они и в Москован Валтакунтаан, в Ноуккорот попадают.

Брат Антти Куисма! Скажи-ка теперь нам, что за следы видели мы на снегу в месте, где семью Валтоненов убили безжалостно?

— Кроме тех, что в сани переселенцев запряжены были, все лошади, числом больше дюжины, с подковами шведскими, с шипами заострёнными задними… Одна же коняга и вовсе хромая, видно, камень ей под подкову попал. Следов же таких подков, как у лошадок этих, там мы не видели вовсе!

— Да все вы одна компания! — выкрикнул швед, верховодивший в шайке наёмников. — Слепой и тот бы увидел, что меж собою все сговорились, кому и что говорить тут! Кто это ещё видел? Может, подковы на ваших конях посмотрим? Они ведь такие же шведские, как и наши, должно быть!

— Ты там вместе с нами был, — повернулся Туомас к снова задрожавшему от страха крестьянину, что оказался свидетелем убийства. — Верно ли то, что заместитель мой Антти Куисма нам поведал?

— Всё так! Чтоб мне провалиться, kautta Jumalan, Богом клянусь!

— Освободите их… — кивнул ратсупяалликкё на связанных торговцев, всё ещё стоявших на коленях перед виселицей. — Вины никакой нет на них, кроме как той, что карьялайненами довелось им родиться.

Но дабы не было ни у кого сомнений, пусть на место убийства доброхоты из числа крестьян немедля отправятся! Да сами на те следы посмотрят. У нас же ещё один есть свидетель…

Теппойнен повернулся к Юхану с Антти:

— Сбегай-ка за малышом, пойка! Настало его время за смерть родных ответа потребовать.

Когда Антти с супругой нимисмиеса вернулись, ведя с собой мальчика, швед, сверкнув глазами, с грозным видом повернулся к своему рыжебородому приятелю и испуганно попятившимся от него skotti, прошипев злобно:

— Тупые скоты, ведь я неспроста велел вам со всеми свидетелями разобраться!

— Не бойся, лапси… — женщина слегка подтолкнула ребёнка в спину. Антти по-братски приобнял парнишку за плечи.

— Узнаёшь ли ты кого-нибудь здесь, пойка? — мягким голосом спросил Теппойнен.

— Н-нет… — часто моргая, выдавил из себя мальчик.

— Ха! Кто бы сомневался! — швед самодовольно расхохотался. Следом за ним загоготали и другие наёмники. — Это так называемое «следствие» ваше и одного медного эре не стоит! Площадная комедия и шутовство одни только! Ступайте к дьяволу! А нам недосуг тут с вами…

— На лицах у тех, кто напал на нас, маски из бересты были с рогами… Какие у нас на Йоулу ряженые — илвеилийят надевают, — вдруг снова заговорил мальчик. — А Сюксю и Пуна, лошадки две наши, с уздечками отцовскими, что он прошлым годом на ярмарке купил в Сакколе, так вот же они! Солдаты-sotamiehet их бородатые эти — в клетчатых юбках-хаме, сейчас в поводу держат!

При этих словах по толпе прокатилось внезапное смятение. Кто-то, пронзительно закричав, попытался схватить принадлежавших семье Валтонен лошадей, вырывая из рук skotti поводья. Другие стали цепляться за подпруги и сёдла коней, на которых начали поспешно вскакивать huovi. Некоторые наёмники, выхватив мечи, яростно рассекали ими воздух, пытаясь отогнать наседающих маалайсет.

Охаживая коней шпорами по бокам, кавалеристы лихорадочно дёргали поводья, пытаясь развернуть животных. Несколько лошадей, храпя и испуганно кося глазом, с ржанием вскинулись на дыбы, другие же принялись бешено лягаться во все стороны, грозя зашибить насмерть в панике отпрянувших в разные стороны людей…

Одна из седельных сумок раскрылась, и на истоптанный копытами снег с отпечатками шведских подков выпали маски из бересты с козлиными рожками, какие делают себе гуляки в канун Рождества — Йоулу в Карьяле и Ватьяланмаа.

— Не стрелять! — вытянув руку, остановил Теппойнен разведчиков, пытавшихся улучить подходящий момент для того, чтобы дать залп из пуфферов. — Не в тех попасть можем. Пусть проваливают! Далеко не уйти им.


ПОГОНЯ НА САЙЯНЙОКИ

Вырвавшийся наконец из крестьянской массы отряд головорезов, нахлёстывая крупы несчастных коней, помчался на восток к Сайянйоки.

Через какое-то время следом верхами кинулись всадники Теппойнена.

— Следи за направлением, Юсси! — поравнявшись с мчащимся впереди всех Крэиллом, на скаку выкрикнул Теппойнен. — Если они вдоль реки на север, к перешейку в Кивиниеми двинутся, рано или поздно большой Вуоксы достигнут. Тогда не прямо за ними, а сразу наперерез поскачем. Деваться им некуда будет! Ледок на порогах там зыбкий, быстрое течение и зимой реке не даёт замёрзнуть. Наездники-то skottit да sakemannit не ахти какие, в Королевских войсках в ялкавяки-пехоте все служат... У перешейка-то мы и прижмём их, место там узкое самое. Если же к Рауту на юг помчатся, то могут и замёрзший брод отыскать, чтобы на ту сторону границы уйти.

— Пускай уходят! — рассмеялся в ответ Юсси. — Там-то уж им особенно рады будут!

Удиравшие во всю лошадиную прыть, подобно вспугнутому охотниками стаду оленей, наёмники словно услышали слова Теппойнена.

Поначалу коней на север было направив, сквозь чахлую, занесённую сугробами поросль осинника вдоль извилистой серой ленты Сайянйоки понеслись стремительно huovi. С треском под копытами хрипящих коней их прибрежный кустарник ломался. Тут и там по всему руслу реки чёрными провалами  коварные зимние полыньи проступали, дымящиеся паром на лютом морозе. Того и гляди упустят разведчики убийц беглых, так и растворятся они в белёсой снежной круговерти!

Но, не видя нигде надёжного, скованного льдом брода и страшась в ледяную стремнину рухнуть с размаху, преследуемые круто развернулись обратно.

Всадники Теппойнена, вдоль береговой линии растянувшись, шли почти вровень с беглецами. Раз за разом вскидывали разведчики пуфферы. Но выстрелы слепые лишь в ледяное небо улетали — разве попадёшь в цель, мчась по бурелому галопом, когда взмыленный конь копытами бешено снег взметает, а силуэт врага впереди — безудержно перед глазами скачет?

Наконец Крэилл на несколько сюли вперёд вырвался, наперерез врагу устремившись. Прочие за ним, чуть поотстав, последовали, неотвратимо, однако, наёмников к самой речной кромке стеной оттесняя.

Кони huovi копытами в коварный, рыхлый снег, заболоченную зыбкую пойму под собою скрывавший, начали по колено проваливаться. Обессилевшие, хрипели они, выбрасывая из ноздрей пену, и в прибрежных топких мочажинах вязли.

Казалось, конец погони уже близок.

Но в тот самый миг, когда разведчики, засунув за пояса пуфферы, вытащили  длинноствольные кахапюссю из чехлов-котело, изготовившись к стрельбе, за поворотом открылась взорам сплошная снежная гладь по всей поверхности Сайянйоки.

Пришпоривая и понукая лошадей хриплыми возгласами, наёмники немедля устремились к противоположному берегу.

— Уйдут! Уйдут же! — воскликнул Антти, обогнавший отца, наоборот, внезапно натянувшего поводья.

— Спокойно, пойка, — Юхан перешёл с галопа на рысь, а после и вовсе пустил коня шагом. — Лёд впереди зыбкий слишком! Опасно заходить дальше.

Туомас Теппойнен поднял вверх сжатый кулак, приказывая всем остановиться.

Разведчики, выстроившись цепью вдоль реки, с беспокойством наблюдали, как враг почти добрался до её середины.

Но будто по воле Провидения, отверзающего врата адской бездны, лёд под копытами лошадей huovi в один миг разошёлся.

С воплями ужаса, обжигаемые хлынувшими в доспехи саксов и под клетчатые плайды skotti потоками ледяной мути, все huovi разом, вздыбив пышный фонтан брызг, ухнули вдруг в образовавшуюся чёрную майну.

Некоторые, не удержавшись в сёдлах, соскользнули вниз — и сразу с головой погрузились в пучину. Лишь обильные пузыри, поднимающиеся к поверхности, указывали на тщетные попытки уходящих на дно несчастных противиться неизбежному.

Юхан, а за ним Теппойнен и другие, охваченные суеверным благоговением перед явленным только что знамением Божьего гнева, истово перекрестились.

Однако предводитель шайки наёмников с несколькими уцелевшими сотоварищами упрямо продолжали плыть вперёд, держась за лошадиные гривы окоченевшими пальцами.

Добравшись до заболоченного, покрытого заснеженными зарослями ольшаника восточного берега, наёмники, у которых от холода зуб на зуб не попадал, снова взобрались на спины отряхивающих гривы от воды и ледяного крошева лошадок.

Швед в последний раз обернулся и, злорадно расхохотавшись, погрозил кулаком преследователям.

Крэилл, скрипнув зубами, тронул поводья и лёгкими шенкелями собрался уже направить лошадь к реке. Но Туомас Теппойнен положил руку ему на предплечье:

— Подожди, Юсси. Гляди-ка!..

На возвышающемся над противоположным берегом лесистом холме возникла вдруг одинокая фигура всадника верхом на косматом, приземистом бахмате — неказистом, но выносливом порождении диких ногайских степей.

Отороченная соболем шапка выдавала в человеку особу, облечённую определёнными властными полномочиями.

Наёмники у реки опешили от очередной неожиданности. Но, видя перед собой только одного противника, с рыком, подобным звериному, вонзив шпоры в лошадиные бока, устремились к вершине, вытаскивая на скаку мечи-кацбальгеры.

Выставив перед собой пищали, для упора положенные на воткнутые в снег бердыши, по левую и правую руку всадника высыпали на гребень ещё дюжины две пеших стрельцов в смурых походных кафтанах.

Разворачиваться и искать спасения было поздно.

Разведчики в полном молчании снова перекрестились.

Когда стихло эхо пищального залпа и пороховой дым над гладью пограничной реки рассеялся, Туомас Теппойнен поднял риттаршверт и с полным достоинства видом отсалютовал им стрелецкому сотнику. Его примеру последовали и другие.

Помедлив немного, сотник тоже вынул из ножен свой клыч с широкой, обоюдоострой елманью. Привстав на стременах, он воздел клинок кверху, а после опустил остриём вниз, салютуя в ответ Теппойнену и его разведчикам.

Следом за ним и стрельцы, важно подняв бороды кверху, вскинули на плечо пищали, а тяжёлые бердыши преклонили лезвиями к земле.