Доброе сердце

***

Я открыл высокую, белую дверь и остановился на пороге: передо мной была просторная комната с высоким потолком, где находилось несколько человек, каждый занимался своим делом, однако в воздухе висело большое напряжение. Это была жилая комната, по стенам стояли платяные шкафы, выделялся громоздкий буфет с темными, резными дверцами, окна занавешивали темные шторы, отчего в комнате царил полумрак. В центре комнаты, под большим абажуром, стоял круглый стол, на него падал свет от тускло горящей лампочки. За столом, с бледным и расстроенным лицом, сидела женщина среднего возраста с благородной осанкой, на её плечи накинут теплый, пуховой платок – в комнате было прохладно. Увидев меня, женщина резко встала и шагнула навстречу.

- Алёша, мы тебя давно ждём, спасибо, что согласился помочь! – быстро сказала женщина, тревожно и пристально всматриваясь в моё лицо. Находящиеся в комнате люди окружили нас, отложив свои дела, и молча смотрели на меня. На их серых и осунувшихся лицах читалось смертельная усталость, но глаза светились надеждой. Как оказалось, присутствующих в комнате людей должны были в скором времени арестовать – постановление Военно-революционного комитета уже было подписано, это помещение им покидать было запрещено.
 
На столе появился бесформенный, большой холщовый мешок, в который люди начали складывать вещи непонятного мне назначения: металлические предметы разных форм и размеров, бумажные свёртки, перетянутые шпагатом. Сюда же положили несколько кусков колотого сахару, завернутого в газетные бумагу, мешочки с крупой и мукой, жестяные коробочки с чаем. В карман пальто я положил несколько записок с адресами - собранное нужно было вынести из здания и передать родственникам людей, находящихся в комнате.

Когда всё было готово, я взял в охапку мешок и прощальным взглядом обвёл комнату – я понимал, чувствовал, что больше уже не встречусь с этими людьми.

- Ещё раз спасибо, и всего тебе самого доброго! – горячо поблагодарила женщина, обняв меня по-матерински на прощание.

Не сказав ни слова за время пребывания в комнате, я, в смущении,кивнул, и вышел в коридор. В душе было смятение, мне казалось, что оставшиеся в комнате смогли бы стать для меня кем-то больше, чем случайные знакомые, смогли бы как-то дополнить мою жизнь, научить чему-то важному.
 
С неохотой, на ватных ногах, прижимая к груди увесистый мешок, я двинулся по коридору в направлении к выходу из здания. Перейдя в другой коридор, я зашагал увереннее, обнадёживая себя мыслями о том, что помогаю этим людям, попавшим в беду, от этого на душе делалось светлее. Пройдя несколько длинных, и похожих друг на друга коридоров, я снова оказался напротив той самой двери, из которой недавно вышел – и понял, что прошёлся по кругу. На этот раз дверь была открыта настежь, свет горел ярче, теперь в комнате было больше людей, слышались отрывистые, резкие фразы, хлопали дверцы шкафов, раздавался шум передвигаемой мебели. Недалеко от двери стояла та самая женщина, она говорила с человеком в черном матросском бушлате и лихо заломленной бескозырке. Несмотря на напряженную ситуацию, женщина держалась уверенно и с достоинством. Человек в бушлате вдруг обернулся и пристально посмотрел в мою сторону.

«Сейчас меня схватят с этими вещами, и я не смогу выполнить их просьбы!» - в мгновение пронеслось в голове, и я поспешил прочь, по-прежнему прижимая мешок к себе.
    
Вскоре, наконец, я увидел впереди широкие ступени, ведущие к выходу, дальше были высокие парадные двери. Возле дверей стояли солдаты с винтовками, на шапках были прикреплены полосы красные материи. Подозрительно глядя на меня и, в особенности, на мой мешок, солдаты пропустили меня на улицу.

Морозный, свежий воздух ворвался в легкие, глубоко вздохнув, я огляделся: передо мной лежала площадь, окруженная невысокими домами, возле домов были навалены кучи мебели, лежали опрокинутые телеги, деревянные ящики – все это составляло баррикады, за которыми скрывались вооружённые люди. Меня окликнули «Эй, парень!», приказали положить мешок на землю и отойти в сторону, но я нерешительно топтался, не зная, как поступить. Из-за баррикад поднялся и вышел мне навстречу плотный, невысокого роста человек, матрос, черный его бушлат был крест-накрест перетянут пулемётными лентами, в углу рта дымилась смятая папироса. Осмотрев мешок, он крикнул своим товарищам:

- Всё в порядке, это мой знакомый парень, принёс мешок с вещами! – протягивая к мешку руку, он решительно шагнул вперёд, подойдя вплотную. Пахнуло перегаром, махоркой, давно немытым телом.

- Не могу отдать его вам, - негромко произнёс Алексей, - я должен отнести эти вещи другим людям, я дал обещание!

Матрос удивлённо и с досадою посмотрел на меня, выплюнул под ноги недокуренную папиросу, повернулся, и зашагал прочь, обратно, на свои баррикады, сделав рукой короткую отмашку, этим подавая сигнал оставшимся там людям. Я вдруг почувствовал, как несколько иголок в разных частях тела будто прожгли насквозь, и тут же услышал глухие хлопки – в меня стреляли! Ноги подкосились, и я упал лицом вперёд, на каменные булыжники мостовой, при этом боли не чувствовал.  Последнее, что я увидел, был окурок папиросы, раздавлено лежащий в луже, дальше свет и сознание померкли. 

***

Открыв глаза, я ничего не увидел – в комнате стоял густой сумрак, лишь из-за приоткрытой двери падал луч света. Только что в комнату быстро вошла мама и, наскоро разбудив в меня, раздвинула плотные шторы и ушла на кухню готовить завтрак. Вставать не хотелось, глаза слипались, под одеялом было тепло и уютно. Предстоял учебный день в гимназии, ходить туда для меня было мучением. Нет, учиться мне нравилось, но классным наставником был мой отец, ко мне предъявлялись жёсткие, повышенные требования, и что сходило с рук другим ученикам, за что другим ставились положительные оценки, то мне же приходилось учить уроки так, чтобы «отскакивало от зубов», по выражению отца. Он утверждал, что на мне лежит повышенная ответственность, сын учителя не может и не должен учиться посредственно, я должен получать только отличные оценки. Ну, и ставил бы просто так, чего меня мучить, ведь родной сын, всё-таки! Я на отца обижался за это.

Кое-как встав с кровати, я влез в свои тапочки, и поплёлся умываться. Заперевшись в ванной комнате, я открыл воду из крана, сел на край ванны и сунул голову в висевшие напротив полотенца, закрыл глаза – ещё несколько минут приятной дрёмы можно было урвать от этого неотвратимо наваливавшегося на меня дня.

В дверь настойчиво постучали, и строгий голос мамы вытащил меня из полусна. Намочив лицо холодной водой и промокнувшись полотенцем, я выскочил на кухню – завтрак ждал на столе. Папы уже не было дома, он отправился в гимназию, туда предстояло идти сегодня и мне. Наскоро поев, я надел школьную форму, перед зеркалом в прихожей пристроил на голову фуражку и, прыгая через две ступеньки, выскочил с портфелем на улицу.
 
Весеннее солнце заливало Чистые пруды, трамвайный перезвон наполнял утренний московский воздух. В такие дни как-то по-особенному не хотелось идти учиться, душа жаждала впечатлений и приключений. Но нечего было и думать о том, чтобы прогулять занятия, папа жёстко контролировал мое посещение гимназии. Протерев рукавом бляху на ремне, я вбежал по ступенькам и понял, что снова опоздал. Никак не могу понять, почему, живя практически через дорогу от гимназии, я всё время опаздывал к началу учебного дня? Те ребята, которые добирались издалека пешком или на трамвае, всегда успевали, и вовремя седели на своих местах в классе к приходу учителя, я же всё время получал замечания об опозданиях! Вот и теперь урок географии уже начался, учитель что-то объяснял около карты, а я, просунув голову в дверь, робко попросил разрешения войти. Укоризненно покачав головой, учитель кивнул, и я прошёл на своё место, тихонько скрипнул крышкой парты, уселся на скамью. Учебный день начался.

К обеду учебное время подошло к концу, и все отправились домой. Обедать дома было для меня большим удовольствием, мама готовила вкусно, её котлета с картофельным пюре были для меня наслаждением. Поев, я отпросился у мамы во двор погулять ненадолго, чтобы потом уже засесть за домашнее задание. Вышел во двор, однако никого там не обнаружив, прошёл на задний, хозяйственный двор нашего дома, и там увидел несколько ребят, повыше и постарше меня – они делали силки для поимки голубей, которые в большом количестве водились на окрестных крышах. Вообще, задний двор считался местом нежелательным для прогулок, но нас, мальчишек, так и тянуло туда. Тут происходили нередкие драки между взрослыми ребятами, играли в запрещённую орлянку, курили тайком от родителей. Сейчас несколько стриженых голов склонились к коленкам, и наш дворник Семён обучал ребят делать силки на птиц, а ничего не подозревающие голуби мирно ходили рядом. Я встал в сторонке и принялся наблюдать за происходящим, но вскоре Семён ушёл мести двор, а мальчишки принялись расставлять силки, в которые сизые бедолаги начали попадаться и запутываться в них. Голуби мне были симпатичны – красивая, изящная птица, у неё быстрый полёт и совершенно безобидный нрав, я решил встать на их защиту.

- Не смейте мучить голубей! - крикнул я мальчишкам, - Как не стыдно обижать беззащитных птиц?!

Все дружно повернулись ко мне, а в руках у одного я увидел уже пойманного голубя, он даже не вырывался, только удивлённо хлопал маленькими, чёрными глазками. Жестоко усмехнувшись, он со всего размаху ударил голубем об землю и швырнул бездыханное уже тельце к моим ногам.
 
- Что, жалко птичку стало? Вот, забирай её! – сквозь зубы процедил он под одобрительные возгласы окружающих.

Слезы жалости и обиды за невинную тварь навернулись на глаза, сжав кулаки, я молча бросился на него, но получив сильный удар в грудь, упал к его ногам – он был старше меня и выше на целую голову. Все засмеялись, я поднялся и, утерев слёзы, снова наскочил на него, получил второй удар, более сильный, но уже по лицу. Я снова упал, больно ударившись головой, а остальные мальчишки стали бить меня кто руками, кто ногами, я скорчился на земле, и только успевал защищать голову руками. На моё счастье раздался резкий свисток – это дворник Семён, услышав возню и крики, прибежал и прекратил избиение, поставил меня на ноги, сам то я подняться не мог, осмотрел, подхватил на руки, и понёс домой.

Мама, увидев меня, заохала, меня положили на кровать, стали протирать ссадины и ушибы. Вскоре вернулся папа и мне пришлось объяснять, что произошло. Я был отруган за полученные раны, за испорченную одежду, утирая слёзы, сел за письменный стол делать домашнее задание, и в это время на кухне разговаривали мои родители, видимо, обсуждая случившееся.

- А Алёша то наш молодец, - сказал папа, - не испугался больших мальчишек, и вступился за голубей, думаю, хорошим человек он вырастет!
               
Прищурившись сквозь заплывший от синяка глаз на свет от зелёной настольной лампы, я подумал, сколько же голубей мне предстоит ещё спасти за свою жизнь! Голова склонилась к столу, и я задремал, сидя над книжками.

***
      
Я открыл глаза и посмотрел вверх: надо мной был белый потолок, со знакомыми трещинками, на него падали тени от неплотно занавешенных штор. За шторами была весна и солнечное воскресенье, всё это настолько окрыляло и воодушевляло, что засвербило в носу и мурашки прошлись лапками по спине.  Из-за прикрытой двери приглушённо доносились голоса, это папа и мама разговаривали на кухне, позвякивала посуда, очевидно мама накрывала завтрак, в комнату пробивался запах свежезаваренного кофе. Я очень любил такие воскресенья, когда не нужно торопиться в гимназию, а можно целый день заниматься своими делами, гулять во дворе, читать интересные книжки про путешествия из папиного шкафа. Едва научившись читать, я стал просить у отца «взрослые» книжки, в которых на картинках были изображены далёкие африканские страны, парусные корабли, терпящие крушение, смелые люди, отчаянно сражавшееся с бородатыми пиратами и разбойниками. В этих книгах говорилось о взаимопомощи, которую люди должны оказывать друг другу, о долге и чистой совести, о дружбе и порядочности, всё это мне было по душе, но как же не хватало в реальной жизни приключений!

Вышел после завтрака во двор, гулять, а там уже целая ватага мальчишек и девчонок играли в «Пятнашки», очень подвижную и весёлую игру, в которой надо по очереди кидать мячом в своих товарищей, стараясь попасть в одного из них, запятнать его, то есть, после чего тот становился «пятнашкой», при этом все кричали и быстро скакали по двору. Я с удовольствием присоединился к ним, несколько раз оказывался под прицелом мяча, в итоге набегался и присел на скамейку передохнуть. Скамейка стояла как раз под развесистым каштаном, который своей кроной-шапкой накрывал добрую половину двора, а осенью под ним оказывались упавшие коричневые ядрышки, вывалившиеся из твердой, колючей оболочки, а мы, ребятишки, весело пулялись ими друг в друга.

Ко мне подсел мальчик из соседней квартиры, Володя, мы с ним дружим по-соседски, у его родителей прекрасная библиотека и он мне потихоньку давал оттуда почитать книжки. Володя предложил мне залезть на чердак нашего дома и посмотреть, что там есть интересного. Чердак был запретным местом, куда нам ходить не разрешалось, и даже на дверях, ведущих туда, всегда висел замок. Хозяйки и домашние работницы имели ключи от чердака – там висели верёвки для сушки белья, и туда же, время от времени, относили старый, ненужный хлам. В каждом парадном на последнем этаже была небольшая дверь, ведущая на чердак, и Володя разузнал, что одну из них кто-то забыл закрыть. Поднявшись потихоньку на верхний этаж, мы отворили скрипучую дверь и вошли на чердак: тут было душно и темно, и, не зная, где включается электричество, мы в потёмках стали пробираться к небольшому слуховому окну, из которого падал скудный свет с улицы. Когда глаза привыкли к темноте, мы осмотрелись – одну часть большого пространства занимали верёвки, на некоторых из них сушилось бельё, другая же часть была заставлена ящиками, стульями, столами и прочими старыми вещами, под покрывалом даже виднелся край черного пианино, который лакировано поблескивал.
 
В дальнем, тёмном конце чердака, послышался шорох, мы заметили чьё-то движение. Затаив дыхание, и испуганно прижавшись к тёплой стенке, мы замерли, стало жутко – кто же там мог быть? Минуту спустя послышались новые звуки – шелест и мягкие хлопки, и тут мы поняли, что это голуби, которые в большом количестве водились у нас во дворе, на чердаке же они нашли себе дом, где отсиживались ночами, в холодное время года, и успешно выводили птенцов. Мы подошли ближе и увидели несколько пар голубей, сидящих на полу, а также и на притолоках небольших чердачных окон, выходивших на крышу, через которые они и попадали в свое жилище. Несколько птиц сидели на гнездах, сделанных из перьев и пуха, а в некоторых гнёздах шевелились по два птенца, покрытые желтоватым, редким пушком. Взрослые птицы настороженно уставились на нас, непрошеных гостей, поэтому мы вели себя тихо, и не делали резких движений. До сего дня мне не приходилось видеть птенцов голубей, поэтому я, затаив дыхание, наблюдал за ними. Володя же быстро потерял интерес к голубям, и направился к чердачному окну, заглянул в него и, подтянувшись на руках, вылез на крышу.

- Алёшка, вылезай сюда, тут крыша, погляди, как интересно! – Володя заглядывал на чердак уже с крыши.

Я вздыхаю и с сожалением ухожу от голубиного пристанища. Подтянувшись на оконной притолоке чердачного окна, я вылез вслед за Володей на крышу, и сразу почувствовал ощутимый напор ветра, подталкивающего меня назад, в тихий и тёплый чердак, капли мелко накрапывающего дождя летели в лицо. Встав во весь рост, я огляделся: с высоты нашего дома были видны соседние дома, которые находились по другую сторону бульвара, внизу, между ветвями деревьев, поблескивало зеркало воды Чистых прудов. Тем временем, Володя отошёл от окна и по наклонной, блестящей от дождя крыше, стал подниматься выше, направляясь к ряду дымоходов и печных труб, которые были расположены недалеко от конька крыши.

- Хочу залезть на самый верх и посмотреть оттуда на Москву! – порывистый ветер донёс до меня лишь обрывки фразы, а проминающиеся под его ногами железные листы приглушённо загрохотали.
   
- Стой! - кричу я, - Можно поскользнуться!
 
Но было уже поздно: всё так и произошло, на мокрой крыше Володины ноги не удержались на наклонной поверхности, а порыв ветра буквально столкнул его, и он покатился, набирая скорость, к краю крыши. Когда он проскочил мимо, я успел увидеть его округлившиеся от страха глаза, попытался схватить его за одежду, но скорость была уже такой, что он вырвался и покатился дальше, всё ближе к краю крыши. Я в ужасе закрыл глаза, ожидая последнего крика и звука падения. Однако этого не последовало – Володя зацепился за водосточный желоб и повис над улицей. Никаких криков слышно не было, видимо, у него не было на это сил, обеими руками он вцепился в крышу.

Ни секунды не мешкая, я стал осторожно спускаться к нему вниз, скользя по железным листам и цепляясь за небольшие выступы, попадавшиеся мне под руки. Вскоре я был уже рядом, вот они, побелевшие от напряжения пальцы Володи, цепляющиеся за крышу, за жизнь – всё это пронеслось в моей голове за секунду, я лег на живот и, свесившись с крыши, посмотрел вниз, одной рукой держась за железный штырь, торчащий около меня.
 
Внизу я увидел перекошенное страхом и отчаянием лицо Володи, он в упор смотрел на меня, а дальше, внизу, мелькнуло наше каштановое дерево, отсюда казавшееся небольшим кустом.

«Боже, как же высоко!» - мельком подумал я и молча, крепко сжав зубы, вцепился одной рукой в Володино запястье и начал его вытаскивать. Сил у него почти не оставалось, я чувствовал это по ослабевавшей хватке, но, держась одной рукой за железный штырь, а другой за Володину руку, я изо всех сил стал вытягивать его назад, на спасительную крышу. Отползая потихоньку назад, я уже увидел, как сначала голова, а потом и верхняя часть туловища стала появляться на крыше, Володя уже активно помогал мне руками и ногами, в конце концов, он полностью оказался на крыше, мы упали на кровельное железо в совершенном изнеможении.
Коварный ветер стих, унялся и моросящий дождик, над Москвой выглянуло солнце, в просветах между облаками виднелись куски голубого неба, над нами пронеслась стая голубей, и на душе стало легко и спокойно: я прикрыл глаза и счастливо улыбнулся.

***

1
Сильный порыв ветра через открытую форточку вздул штору, край которой коснулся лица спящего мальчика. На его лице обозначилась улыбка, ресницы затрепетали, и он открыл глаза. В комнате было уже светло, предрассветный сумрак сменился солнечными пятнами на выцветших обоях, на вощёном дубовом паркете заплясали солнечные зайчики. Вставать не хотелось, но вспомнив, что сегодня выходной день, воскресение, и не нужно бежать на занятия в гимназию, на душе стало весело и беззаботно. Резко вскочив с кровати, я помахал руками и ногами, делая небольшую зарядку – отец с детства приучил меня к обязательной утренней разминке, которая придавала бодрости.

На улице был май, шёл 1915 год, впереди летние каникулы, беззаботное и весёлое время, в котором хочется подольше оставаться, но всё омрачало идущая война, о которой много говорили на улице и в гимназии, писали в газетах - их каждый день читал отец: Россия терпела неудачи и Алёше, конечно, было обидно и досадно за свою страну.

Выйдя во двор, я увидел пожилого дядьку, одетого в старое, потёртое пальто нараспашку, он усталой походкой шёл вдоль нашего дома и гнусаво кричал: «Старьё меняем, старьё берём!», при этом с надеждой поглядывал на окна нижних этажей. За ним волочилась внушительных размеров тележка, которая почти доверху была набита разными старыми вещами, бережно разложенными в небольшие ящички. Это старьевщик, понял я, слышал про него от старших мальчишек, но вживую ни разу не видел. Медленно, чего-то стесняясь, я приблизился к нему и поздоровался, в ответ он лишь мазнул глазами в мою сторону, и, ничего не ответив, снова затянул свою «песню». Я впился глазами в содержимое его тележки, а она уплывала всё дальше и дальше со своими сокровищами. Надо сказать, что мне с раннего детства, по какой-то необъяснимой причине, нравились старые вещи: вместо обычных игрушек в полный восторг меня приводило дедушкино добро, в большом количестве лежащее в ящиках комода, куда я, едва научившись ходить, с удовольствием залезал. Чего там только не было! Старые инструменты, коробочки с перьями и кнопками, многочисленные часы на цепочках, увеличительные стёкла, фотографические пластинки, детали от фотоаппаратов, перочинные ножики, старые пуговицы от военного мундира и многое другое.

Догнав дядьку, и потянув его за рукав, я промямлил, что у меня тоже есть всякие старые вещи, которые я мог бы ему отдать взамен на что-то такое из его тележки. Он с сомнением на меня посмотрел, кивнул и спросил:

- Чего имеешь, господин хороший?

Я лихорадочно стал перечислять ему содержимое нашего комода, при упоминании часов глаза его блеснули, он энергично закивал головой и сказал, что ему нужно на них посмотреть. Побежав скорее домой и проскользнув мимо мамы в комнату деда, тихонько выдвинул одни из ящиков и взял первые попавшиеся под руку часы – длинная цепочка жалобно звякнула. Ни минуты не раздумывая, я запихал часы в карман штанов и выскочил на улицу. Старьёвщик нетерпеливо переминался с ноги на ногу, ждал около подъезда. Увидев, он поманил меня пальцем за угол, и мы оказались на заднем дворе, защищенном от посторонних взглядов.
 
- Ну, показывай, что там у тебя, - вальяжно сказал он, протянув ко мне свою серую ладонь.

Неуверенной рукой я достал из кармана дедушкины часы и положил ему на ладонь. Он жадно схватил их и начал пристально разглядывать.
 
- Украл? – пристально глядя мне в глаза, шёпотом спросил он.
 
- Как можно?! Мне подарили, - неуверенно соврал я, пряча глаза от стыда и уже жалея, что затеял это.

- Ладно, часы старенькие, но вот тут царский герб и надпись: «Павел Буре. Поставщик двора Его величества». Рубль стоят, пожалуй, не больше. Есть тут у меня одна достойная вещь… - с этими словами он стал копаться у себя в ящичках, отыскивая что-то. Наконец он вытащил откуда-то снизу замотанный в тряпицу продолговатый сверток. Оглядевшись вокруг, развернул его, и я увидел блеснувшее на солнце узкое и длинное стальное лезвие.
 
- Это германский штык-нож, трофейный, попал ко мне от одного инвалида, который только вернулся с фронта, - быстро сказал он, - могу поменять твои часы на него.
 
Испарина покрыла мой лоб, в горле от волнения сразу пересохло, мысли замелькали в голове, как карусель: отдать дедушкины часы было плохим делом, взятые без спроса из ящика комода, они по всему выходили ворованными, но лезвие настоящего немецкого штыка, который ещё недавно был на фронте, блестело так заманчиво, ведь можно тайком показать его мальчишкам во дворе, те будут страшно завидовать! Тяжело вздохнув, я кивнул старьевщику:

- Хорошо, я согласен.

Он еще повертел в руках часы, завел их, поднес к уху, прищурив один глаз. У меня мелькнула надежда на то, что часы не ходят, что он вернет их обратно. Но он удовлетворенно крякнул, одобрительно посмотрев на меня.

- Годятся! – пробурчал он, убирая дедушкины часы в карман штанов. Потом молча протянул мне свёрток с ножом, пристально глядя, как я его убираю за пазуху.
 
- Никому ни слова, – быстро сказал он, оглядываясь, - если спросят, где взял, всем говори, что нашел, про меня молчок! – он поднес указательный палец к губам, и, хитро усмехнувшись, повернулся, и пошёл прочь, волоча за собой тележку. «Старьё меняем, старьё берём!» - послышалось уже из-за угла, и я остался один на заднем дворе.

Дрожащими и влажными от волнения руками я развернул сверток. Длинное, тонкое лезвие ножа снова грозно сверкнуло, я стал внимательно его разглядывать: прямой клинок, остро заточен по всей длине с одной стороны и почти до половины с другой, длина лезвия была чуть больше фута, шириной около дюйма, по всей длине, с обоих сторон, было по одному узкому желобку. Рукоятка удобно легла в мою ладонь, боковая часть указательного пальца ладно уперлась в поперечную гладкую, закругленную с одной стороны, планку. Рукоятка оказалась деревянная, крепилась к металлу двумя винтами, на головке рукоятки имелась пружинная защелка, - «для крепления штыка к винтовке», догадался я. Я взял нож как саблю и сделал несколько взмахов переда собой, затем выпад, представив, что в руках у меня это грозное боевое оружие. Не зная, что делать дальше с ножом, я аккуратно завернул его в тряпицу и положил за пазуху.

Повернув за угол, я снова оказался во дворе, к тому времени старьёвщика уже не было видно. Двор оказался пуст, было ещё довольно рано – служивые люди отдыхали после рабочей недели, хозяйки отправились на рынок за продуктами, а мальчишки, мои дворовые приятели, ещё не вышли на улицу. Идти домой не хотелось, хотя и наступило уже время завтрака, новое приобретение «жгло» мне руки. Послонявшись без дела по двору, и, помочив у фонтана, стоявшего посреди двора, руки, я всё-таки пошёл домой, крепко прижимая к себе спрятанный за пазухой свёрток. Мама тут же усадила меня за стол, однако сразу отправила мыть руки.
 
В нашей просторной ванной комнате, на больших, в форме львиных лап, ногах, стояла огромная чугунная ванная. Недолго думая, я сунул свой заветный свёрток под ванную, пропихнув его подальше, наскоро сполоснул руки и вернулся к столу.  Папа уже сидел на своём месте, в пенсне, просматривая утреннюю газету, поверх неё бросил на меня строгий, учительский взгляд, и снова углубился в чтение.
   
- Что хорошего пишут? – вошла в столовую мама, неся в руках пыхтящий ещё кофейник, и по комнате сразу же разнёсся аромат свежезаваренного кофе. Папа расстроенно отложил газету на край стола, снял пенсне и устало посмотрел на маму.

- Ничего утешительного, мы опять отступаем, австро-венгры теснят нашу армию в Карпатах, у России кончились снаряды! И на Красной площади вчера были беспорядки – недовольная ходом войны взволнованная толпа, выкрикивала проклятья в адрес царя, требовала его отречения от престола. Мир катится в пропасть, что происходит?!

- Не волнуйся, дорогой, - сказал мама, - всё как-то образуется, власти не должны допустить беспорядков! Алеша, осторожнее на улице, на Красную площадь с ребятами не бегайте, если увидите толпу простолюдинов или строй военных, не подходите, сразу домой!

Отец снова молча посмотрел на меня, оценивающее, как мне показалось, вздохнул, и стал пить кофе.

Вот, подумалось мне, как вовремя у меня появился штык-нож, теперь будет чем постоять за себя и родителей!

Но всё-таки мне хотелось показать своё оружие кому-нибудь из моих приятелей, чтобы они позавидовали мне, поскольку, ясно, что ни у кого из них такого сокровища не было.

2

Ближе к вечеру, когда родители ушли прогуляться по Чистым прудам, я постучался в дверь наших соседей, к Володе, и, таинственно приложив палец к губам – «Тсс, тайна!» - потащил его за рукав к нашей двери, провел его в квартиру. Усадив его на свою кровать, и сказав немого подождать, я с таинственным видом пошел в ванную комнату и достал сверток.
 
- Смотри, - сказал я, войдя в комнату и развернул тряпицу. Холодная сталь снова зловеще сверкнула. Володя вытаращил глаза и с восхищением уставился на оружие. Я взял нож за рукоятку и повращал у него перед носом, а он, как завороженный, поворачивал голову, следя за моей рукой.

- Откуда это у тебя? – еле выговорил Володя, - это же немецкий штык-нож, где ты его взял?

Я начал выкручиваться и врать, что нашел его на улице, но Володя пристально на меня посмотрел и сказал:

- Врать ты не умеешь, вон, покраснел весь, уши так и горят!
 
Я начал что-то бормотать в свое оправдание, а Володя бережно взял штык-нож из моих рук и начал пристально его разглядывать, осторожно водил пальцем по лезвию. Уже потом я узнал, что он и его отец увлекались холодным оружием, дома была книга с картинками, они изучали существовавшее на свете оружие и даже имели настоящий кавказский кинжал.
 
- Зачем тебе он? Будешь с ним играть? Это опасная игрушка, и ведь всё равно показать его никому нельзя, взрослые сразу отберут, да ещё и накажут – заметил Володя, - лучше отдай его мне, я знаю, что с ним делать.
 
- Ну вот ещё, он мне самому очень нужен, отдай! – пыхтя сказал я и протянул руку, чтобы взять нож. Но Володя не торопился мне его возвращать. Он держал его за рукоятку и пытался понять, как тот прикрепляется к винтовке. Мне стало досадно – с моим ножом играется Володя, в грош меня не ставит, и ещё строит из себя умника.
 
- Отдай мой нож! – от обиды я уже почти кричал, - немедленно отдай! И тут же, непроизвольно, схватился за лезвие, и с силой потянул на себя. Из-под сжатых пальцев потекла кровь, в первые мгновения я боли не почувствовал. Володя с изумленным и растерянным видом молча стоял и смотрел на нож в своей руке, на мою руку, из которой быстро начали капать на пол большие капли крови. Холодный пот прошиб меня, голова закружилась, и я присел на корточки. Мы растерялись, не зная, что делать. В первую минуту я начал беспокоиться за ковер, на который капала кровь – что теперь делать, ведь родители её увидят и всё узнают про нож, про дедушкины часы, будет буря! В одно мгновение всё это понеслось в моей несчастной голове, по щекам потекли слёзы, я поднял раненую руку вверх и, подвывая, бросился в ванную, чтобы остановить и смыть кровь. Володя, всё ещё держа нож в руке, поплелся за мной, чувствуя свою вину в этом происшествии.
 
Включив воду, я подставил руку под струю – на дне ванны сразу стало розово. Кровь из глубокой раны на ладони всё текла, стало больно, в сердце заполз страх: а что, если не удастся остановить кровь, она сейчас вся вытечет из меня, ведь так можно и умереть от потери крови, об этом нам рассказывали на уроках естествознания. Но тут, на моё счастье, во входной двери заскрежетал ключ, она открылась и в коридор вошли мои родители, вернувшись с прогулки.  Я вышел на негнущихся ногах к ним навстречу, мама всплеснула руками, тут же схватив мою руку и начала её осматривать. Папа же хмуро стоял рядом и молча смотрел на меня.
 
- Надо остановить кровь и продезинфицировать рану, - быстро, но спокойно сказал папа, - А чем ты поранился?

Тут из ванны вышел Володя, всё ещё держа в руках злополучный штык-нож. Папа аккуратно взял у Володи нож, посмотрел на лезвие, потрогал его пальцем – острый!
 
- Лезвие чистое, не ржавое, опасности заражения нет, но рану надо обработать, – также спокойно сказал папа и пошёл в комнату за коробкой с медикаментами.
 
3

Кровь остановлена, рука перебинтована, я сижу на кухне за столом, пью крепкий, сладкий чай, уши горят от стыда и горячего чая.

- Ну что, вояка, давай рассказывай, откуда взял это оружие! – папа сел рядом и положил мне руку на плечо, - только давай сразу правду, так всем будет легче.
 
После таких слов слёзы снова потекли по щекам, в горле появился комок, я сделал большой глоток и рассказал папе всё, как было. Во время моего рассказа к столу подошла мама, и стала молча слушать, иногда всплескивая руками.

- Ну что ж, вижу, что честно всё изложил. Также вижу, что осознал свою вину, и твои слезы тому подтверждение, - медленно и веско сказал папа. Я утвердительно закивал в ответ, не имея сил что-то сказать в свое оправдание. – Дедушкины часы, к сожалению, уже не вернешь, но и это, - папа указал пальцем на лежащий на столе нож, - мы дома не оставим. Наш сосед, отец Володи, как раз собирает холодное оружие, у него приличная коллекция, вот ему мы его и отдадим.

День заканчивался, тяжелый для меня день, в него уместилось столько событий и переживаний, что я еле доплёлся до своей постели и улегся спать, даже не поужинав. Пораненная рука ныла под повязкой, но болела уже не так сильно. Смыкая веки, я прокручивал весь день, с сожалением думая о нём, жалея, что невозможно всё это уже отменить и прожить его заново. 

***

Я открыл глаза и сразу увидел промокший и раздавленный окурок папиросы, лежащий в небольшой луже, которая была перед самым моим носом.  Что со мной случилось, я не помнил. Подняв голову, увидел вокруг темноту и тусклый отсвет горящих вдалеке костров, у которых мелькали чьи-то тени. Я лежал на животе, в грудь мне упиралось что-то твердое, все тело болело и ныло нестерпимо. Застонав, с трудом перевернулся на спину – прямо надо мной висело звёздное небо, изо рта вырывались облачка пара. Полежав так несколько минут, я попытался сесть – грудь и живот пронзила резкая боль, проведя рукой по пальто, нащупал что-то мокрое и липкое, а поднеся руку к глазам, увидел чёрное: «Кровь», подумалось мне, в голове сразу закружилось, тошнота подкатила к горлу. Пролежав так ещё какое-то время, я почувствовал себя лучше, всё-таки удалось сесть, память начала возвращать утраченные события, «В меня же стреляли!», с ужасом пронеслось в голове. Стал шарить руками вокруг себя и наткнулся на мешок, он лежал в луже, намок, и с тал ещё тяжелее.

Кряхтя и охая, как старик, я встал на колени, и также, с большим трудом, встал на ноги: меня закачало, голова снова закружилась, слабость была в ногах неимоверная, сердце бешено стучало, захотелось снова сесть, но переборов себя, я взял мешок и медленным, неверным шагом, пошел к ближайшему фонарному столбу с небольшим ореолом света вокруг.

При свете я открыл мешок и начал осматривать его содержимое: среди прочих вещей, мне попалась металлическая коробочка со шприцами, однако они все были разбиты, а крышка была сильно покорёжена - я догадался, что одна из пуль, летевшая в меня, угодила в эту железную коробочку и она спасла меня; тут же наткнулся на кокой-то неизвестный, и тоже металлический прибор, он тоже был искорежен, а в его боку была рваная дырка, внутри же перекатывалась пуля. «Ещё одна», - подумалось мне, - «одна из пуль могла же попасть мне в сердце!».
 
Я начал ощупывать себя – только справа, в груди была рана, из неё толчками вытекала кровь, рана болела нестерпимо, боль захватила всю правую половину тела, в глазах плыли круги, но я, найдя в себе силы, с трудом, оторвал от своей рубашки нижнюю часть, свернул ткань в несколько раз, и положил на рану, сильно прижал к груди: в глазах потемнело, боль накрыла меня с головой, я балансировал на грани потери сознания, облокотившись о фонарный столб, мысли путались…

***

Засунув руку в карман, обнаружил там записки с адресами, куда мне нужно разнести вещи из мешка, с трудом прочитал в полумраке адрес на первом листке, я, оторвавшись от столба, шатаясь, тихонько пошёл в нужную сторону, на восток, где в небе начинал сереть зарождающийся, новый день.

Сентябрь, 2023 год