Жерар Вуанье

Похоронная контора Вуанье располагалась в очень живописном и тихом местечке. Здесь росли липы, вязы, клёны, а старый, кряжистый дуб-великан знавал ещё времена деда нынешнего хозяина-похоронщика. Чуть поодаль, за плотной стеной акаций, лежала тихая гладь небольшого пруда, в воды которого опустили свои ветви поникшие грустные ивы. Белые кувшинки радовали маленьких девчушек, приходивших в похоронное бюро вместе со взрослыми, которые оставались побыть у гроба усопшего, вспомнить былые времена, приятные и светлые моменты из жизни.
Действительный хозяин конторы, похоронщик Жерар Вуанье, направлялся к себе на работу в запряжённой двумя лошадьми коляске. Под однообразный стук лошадиных копыт и шум колёс он ненадолго задремал. Но вот коляска качнулась и остановилась. Захватив трость с массивным набалдашником в форме львиной головы, похоронщик выбрался на улицу и расплатился с извозчиком. Некоторое время постояв на месте и наблюдая, как уносится прочь коляска, Вуанье глубоко вдохнул свежий, чуть прохладный воздух и, опираясь на трость, неспешным прогулочным шагом направился в свою похоронную контору. Уже смеркалось, в пруду затянули свою песню лягушки, в зарослях акаций застрекотал сверчок.
Владелец похоронной конторы представлял собой невысокого, плотного мужчину среднего возраста, с бакенбардами и небольшой, аккуратно остриженной бородкой. Круглую гладкую лысину прикрывал цилиндр. Чёрный строгий костюм и жилетка были обязательны ввиду рода деятельности. Накрахмаленный воротничок рубашки был ослепительно белым и такие же были манжеты. Довершали образ чёрные кожаные перчатки и безупречно начищенные ботинки.
Вуанье взошёл по ступеням крыльца, отпер дверь и очутился внутри конторы. Пахло штукатуркой, свежей краской и деревом. На днях завершилась реставрация, и рабочие только-только забрали свой инструмент. Похоронное бюро досталось Жерару Вуанье в наследство от его почтенного отца, а тому, в свою очередь, оно перешло в руки от деда. Это было их семейное дело, ремесло, которое исправно и хорошо кормило. Несколько месяцев назад, в конце мая, Анри Вуанье скончался, и полноправным хозяином бюро стал его сын Жерар. Их семья, надо сказать, никогда не бедствовала, и отец хорошо пожил на этом свете, так что на жизнь грех было жаловаться. Признаться, и дед, и отец, а теперь вот и Жерар Вуанье, чрезмерно преуспели в своём деле. Они выполняли свою работу так безупречно, так искусно обрабатывали и наряжали покойника в гробу, что порой даже смертная тень отступала. Да что там — сама Смерть трепетала перед этими мастерами. А порой иные родственники усопшего говаривали, что, дескать, им уже и трудно подумать, даже представить, что перед их взором и в самом деле мёртвый. Особенно чувствительные дамы, причитая на все лады, рыдали над гробом. Такие говорили сквозь слёзы, что покойный будто «спящий». Часто подобное случалось, если в гробу лежал ребёнок. В таком случае Жерар Вуанье, как и его почтенные предшественники по бюро, всячески успокаивал человека, поддерживал его умиротворяющим словом. Поддержка, участие, способность найти нужное слово — это была немаловажная часть их скорбного ремесла. Это вызывало большое доверие и уважение со стороны людей, играло немаловажную роль в известных общественных кругах, в коих вращался Жерар Вуанье и его аристократическая родня. Давным-давно Жак Вуанье, дед Жерара, построил похоронное бюро и открыл собственное дело, которое вскоре быстро пошло в гору. Вдобавок к основному роду деятельности Жак Вуанье занимался продажей цветов и похоронных венков, которые, надо сказать, не раз украшали пышные похороны весьма знатных особ. Брат Вуанье, Луи Монтеню, собственными руками мастерил превосходные гробы. Ни дать, ни взять — семейный подряд.   
В этот поздний час похоронщик был один в своей конторе. Все необходимые дела, связанные с недавними усопшими, были улажены. Соблюдены все формальности, и клиенты — родственники покойных — оказались вполне удовлетворены. Люди чувствовали со стороны Вуанье искреннее сопереживание, слышали от него слова поддержки, и им становилось спокойнее и легче в столь тяжёлые для них минуты — минуты скорби и осознания утраты. Шаги похоронщика гулко раздавались в коридоре и залах. В своём строгом и вместе с тем уютно обставленном добротной мебелью рабочем кабинете, Вуанье снял цилиндр и пиджак. Старинные массивные часы, исправно работающие ещё со времён Жака Вуанье, торжественно и спокойно пробили двенадцать ночи.
Зевнув и потянувшись, Вуанье вышел из кабинета и направился к двум выставленным в особом зале гробам. В пространстве витали специфические ароматы, к которым примешивался несколько тяжёлый и приторный запах пышных цветов, окружающих два добротных гроба: один детский, небольшой, выполненный из светлого дерева, другой — взрослый, из тёмного дерева. Конечно, подобные гробы не могли себе позволить бедняки — таких хоронили по-простому, в неприметных «продолговатых ящиках». Порой у людей попросту не было денег на одежду для покойного, на достойные похороны.   
В небольшом гробике, в полукружии пёстрых цветов, лежала семилетняя девочка по имени Флоретта Рафаэле, на днях скончавшаяся от простуды. Убитые горем родители — доктор медицины Фаусто Рафаэле и его супруга Шарлотта — за какие-то часы постарели и осунулись. Все медицинские знания доктора, все его профессиональные усилия не смогли спасти их дочь. Девочка скончалась под утро. Во время прощания в бюро Жерар Вуанье участливо поддерживал под руку мадам Рафаэле, пожимал руку и похлопывал по плечу её павшего духом супруга. И это оказывало должное влияние на скорбящих.
— О, месье Вуанье. Вы так добры, так участливы. Да хранит вас бог, — утирая слёзы шёлковым платком, произносила Шарлотта Рафаэле. Её слова звучали абсолютно искренне.
Однако Вуанье следовало быть осторожным, проявляя огромную выдержку и невероятную человеческую гибкость — ведь он день ото дня имел дело с вездесущей многоликой смертью. Вокруг него почти постоянно витала атмосфера скорби, печали, тяжкой боли и страданий. И если бы он принимал всё это слишком близко к сердцу, если бы взваливал на себя непосильный груз горя каждого своего клиента, он бы давно уже сломался духовно и физически. Но Вуанье выставлял защиту, как бы окружая себя особой аурой, при этом оставаясь открытым как для скорбящих, так и для всех остальных людей, с кем ему приходилось вести беседы и дела. И его находили очень даже открытым, душевным человеком, с прекрасным утончённым вкусом и чувством юмора. Не стоило забывать и про внушительный опыт — он многое значил.
От несчастных супругов Рафаэле просто исходили глубокая печаль и тоска, их душами завладело горе, со смертью единственной дочери на их жизнь легла мрачная тень. Но ни один мускул не дрогнул на лице Вуанье, и глаза его не увлажнились от слёз. Он только склонял голову, спокойно и тихо говорил с родителями Флоретты, успокаивая их насколько это было возможным, но он не впускал чужое несчастье в собственные сердце и душу. Поникнувшее и ссутулившиеся Горе стояло вместе со склонившими головы родителями, вместе со Скорбью и Печалью здесь, рядом с гробом, в котором лежала маленькая невинная девочка, тихая и холодная. А над увядающими цветами Смерть уже тянула свои серые костлявые руки к голове малышки.
Маленькое лицо Флоретты было здоровым на вид, на щёчках проступал лёгкий румянец. А ведь ещё совсем недавно бледность лежала на этом детском чистом личике, под глазками образовались тени, свидетельствующие о болезни, которая и забрала у малышки жизнь. Однако Жерар Вуанье и его помощники предали девочке другой облик, более походящий на здоровый. Тени под глазами исчезли, кожа приобрела нормальный цвет. Малышка казалась мирно спящей. Только её колыбелью был украшенный цветами гроб. Цветы лежали и внутри самого гроба. На Флоретте было нарядное белое платьице, на ногах — белые сандалии, а на груди выделялся дорогой красивый кулон на цепочке. Эту вещицу попросила надеть на дочурку её мать. Памятный кулон с изящным изображением ангела достался Шарлотте Рафаэле ещё от её бабушки. «Пусть Ангел будет хранить и защищать там мою девочку. Не хочу, чтобы ей было одиноко и страшно», — произносила женщина.
— Такие ангелы, как Флоретта, несомненно находят пристанище в раю, — отвечал ей Вуанье. — Конечно, я исполню ваше пожелание. Будьте покойны, мадам.
Теперь взгляд Жерара Вуанье остановился на драгоценном кулоне мёртвой девочки. Похоронщик приблизился к окружённому цветами гробику. Затем рука Вуанье потянулась к шее Флоретты, и вскоре пальцы в перчатках уже держали кулон. Вуанье медленно наклонился к голове девочки.
— Прости меня, малышка, — прошептал он ей на ухо. — Позволь мне взять у тебя этого ангела. Там, где ты скоро окажешься, будет много ангелов. И ты станешь одним из них.
С этими словами похоронщик убрал кулон на цепочке в карман своей жилетки. Затем аккуратно, почти с отеческой нежность, провёл ладонью по мягким льняным волосам девочки и поцеловал её в лоб.
Во втором гробу, также обставленном богатым цветочным разнообразием, из коего выделялись преимущественно белые цветы, лежала тридцатипятилетняя аристократка из Парижа Лауренсия Д’Атьен. Эту красивую и, казалось бы, вполне здоровую молодую женщину погубила чахотка. Ближе к концу, лёжа в своей роскошной постели, окружённая лекарствами, сиделками и докторами, девушка регулярно выкашливала из своих лёгких кровь. Врачи были бессильны, а болезнь, торжествуя, только усугублялась. Она день за днём источала молодое красивое тело изнутри, как какой-нибудь червь-древоточец. Лауренсия стремительно теряла в весе; кожа её, некогда гладкая и приятная на ощупь, приобрела оттенок смертной бледности; волосы на голове, до болезни бывшие пышными и роскошными, поредели и лежали на мягких подушках сваленными, неухоженными на вид прядями; её окружённые тёмными кругами глаза запали; нос заострился, щёки ввалились. Бедняжка скончалась за две недели до собственной свадьбы, и это стало тяжким ударом как для жениха, так и для её многочисленных родственников и друзей. Но смерть никогда не спрашивает разрешения, когда ей приходить. Она просто приходит и забирает к себе.
Теперь же, лёжа в гробу, как в мягкой цветочной постели, Д’Атьен выглядела умиротворённой и спокойной. Казалось, её, как и девочку неподалёку, захватил крепкий и здоровый сон. Вечный сон. Все невзгоды остались теперь позади. Дорога в Вечность была открыта. Стараниями работников бюро лицо аристократки теперь не казалось таким бледным и осунувшимся, тёмные провалы вокруг глаз пропали, и только нос был заострённым. Да, теперь, мёртвая, Лауренсия казалась ещё прекраснее. Небольшая полнота, которая была ей присуща до болезни, совсем её не портила, а привлекала мужское внимание, как привлекает мотыльков и бабочек пышный и яркий цветок. Сейчас эта молодая парижанка как будто приобрела абсолютно гармоничный облик — за многие годы своей работы в похоронном бюро Вуанье редко видал у покойных женщин такие прекрасные, правильные, почти идеальные черты: некоторым смерть бывает к лицу.
 Скоро и маленькой Флоретте, в одиночестве оставившей свои куклы, и прекрасной Лауренсии, которая вне всякого сомнения при жизни украшала любой званый ужин или грандиозный бал, откроется совсем другой мир, иная жизнь. Жизнь, которая всегда оставалась загадкой для людей. Жерар Вуанье никогда не верил в загробный мир, в то, что после смерти что-то есть. Он считал, что именно жизнь настоящая полнится разными впечатлениями и яркими красками, и что после этой жизни человека, какой бы он ни был, ожидает лишь бессмысленная пустота, вечное кружение в бездне. Бесконечная Чёрная Пустота. Абсолютное Ничего.
Вуанье подошёл к безмолвной и величественно прекрасной Лауренсии Д’Атьен. Коснулся пальцами сложенных на груди ладоней молодой женщины, осторожно разъединил их, развёл в стороны руки. С вожделением провёл ладонями по пышной молодой груди, чуть сдавил её. Кожа мертвенно холодная. Ярко-красным на одном из бледных пальцев маняще выделялось кольцо. Другое золотое кольцо с драгоценным камешком было надето на палец левой руки. На холодной бледной шее покоилась золотая цепочка.
У Вуанье алчно забегали глаза. Теперь он был каким-то другим человеком, в этот ночной час приоткрылись потаённые закоулки его души. Похоронщик переводил взгляд с колец на цепочку и наоборот. Оглянувшись на гробик маленькой Флоретты Рафаэле, будто мёртвая, ко всему безучастная девочка могла увидеть, чем он тут занимается, Вуанье принялся стягивать с безымянного пальца правой руки покойницы одно из дорогих колец. А в уме похоронщик уже прикидывал, сколько франков он сможет выручить за все эти драгоценности, снятые с девочки и молодой чахоточницы-аристократки. В воображении Вуанье сумма росла и росла. Выручить получится много, думал он.
Кольцо с безымянного пальца далось похоронщику легко — оно буквально соскользнуло в ладонь, словно всё это время только этого и ждало. А вот с другим кольцом возникли затруднения. Однако, недолго думая, Вуанье таки заполучил в своё распоряжение и второе кольцо, напрочь отхватив у покойницы целый мизинец. Право же, в душе он не хотел этого делать. Но что дороже: драгоценное колечко с редким камешком или какой-то там палец трупа? Затем Вуанье снял с шеи мёртвой и цепочку.
Отступив от гроба Д’Атьен, похоронщик взглянул на дело своих рук. Но сначала проворным движением он сунул в жилетный карман два кольца и цепочку — всё в придачу к кулону девочки. Золото. Чистое золото.
В безмятежной тишине зала хруст ломаемой фаланги раздался очень громко, почти зловеще. Непристойный, едва ли не кощунственный в этих стенах звук. Как неуместный на похоронах смех. Однако Вуанье и глазом не моргнул. Наоборот, его губы тронула лёгкая улыбка, странная в этом печальном месте. Но, право же, кто его сейчас видел? Уже завтра он сдаст все эти вещички в ломбард в городке, неподалёку от которого он жил в своей усадьбе вместе с женой Луизой. Жалованье он получал изрядное, но ведь лишние деньги никогда не помешают. Их всегда можно использовать, чтобы удовлетворить свои сокрытые страстишки: карточные игры, женщины и прочее. Зачем же ему были нужны женщины, когда у него была замечательная любящая жена, прожившая с ним более двадцати лет? Да, когда-то в молодости он её любил пылко и страстно. Он даже сочинял и посвящал ей стихи. Всё было великолепно. Однако многого — чего хотел именно он — Вуанье не мог себе позволить со своей Луизой. И это имело отношение к интимной стороне их отношений с супругой. А с женщинами, с которыми он раз за разом тайно встречался — сочными, пылкими и совсем молоденькими — он мог позволить себе многое. Им, как и ему, это нравилось, доставляло наслаждение, удовлетворение. И они брали хорошие деньги за то, чтобы их телом распоряжались, как только хотели. Все эти годы Луиза ничего не знала о тайных встречах и свиданиях мужа, даже о них не догадывалась. А меж тем, её дорогой супруг, имеющий солидный доход от бюро, позволявший ей ни в чём не нуждаться, жил двойной, даже тройной жизнью.
Вуанье склонился над Лауренсией Д’Атьен и аккуратно сложил на груди холодные ладони, скрыв уродство отрезанного пальца. Никто не заметит пропажи. Ни одна живая душа об этом не узнает. Завтра оба гроба закроют крышками, а днём состоятся похороны, — сначала одни, затем другие. Маленькую Флоретту Рафаэле предадут земле на кладбище Адени близ их городка Шаврэ, а молодую, безвременно ушедшую в мир иной, Лауренсию Д’Атьен захоронят в родовом склепе на окраине Парижа. Жерар Вуанье будет присутствовать на обоих похоронах. И везде он будет в меру участлив и чуток. Он оденет маску скорби. Он будет пожимать руки господам, поддерживать под локти скорбящих, плачущих, облачённых в траур женщин. С завидной регулярность Вуанье посещал все похороны — за редкими исключениями. И почти во всех опускаемых в могилы гробах у покойников недоставало той или иной драгоценной вещицы.
Вуанье зевнул, почти любовно погладил карман жилетки и под размеренный стук собственных шагов, усиленных высокими потолками, вышел из зала.
Нужно было избавиться от пальца Лауренсии Д’Атьен.   
***
Похороны состоялись, люди разъехались по домам, осиротели свежие могилы. С похорон Лауренсии Д’Атьен в Париже Жерар Вуанье вернулся в Шаврэ поездом. В столице дождя не было, а здесь, в Шаврэ, он только что прошёл. Зелень вокруг дышала свежестью, ласковый ветер стряхивал с деревьев и кустов искрящиеся на солнце слезинки дождя, наперебой пели птицы, сияло солнце, наконец-то освободившееся из плена ушедших на север лиловых туч.
Сиял, буквально лучился из-под своего цилиндра, и Жерар Вуанье. Похоронщик пребывал в отличном расположении духа. Ведь его кошель был набит франками, вырученными в ломбарде за все те снятые с покойниц драгоценности. Разве не замечательно ощущать эту приятную тяжесть денег? Вырученные франки были только его, и он, вне зависимости от своей жены, волен был распоряжаться ими, как угодно. Его Луиза нынче гостила у своего брата Мишеля в соседнем городе, и вернётся она только в предстоящий понедельник. Так что можно было, ни о чём не заботясь, отправляться в карточный клуб «Квантум», а затем насладиться обществом прекрасных женщин — это последнее обстоятельство вызывало приятную внутреннюю дрожь.
В плане денежных средств супруги Вуанье всегда доверяли друг другу. Просто для Жерара Вуанье всё это выглядело притягательной занятной игрой: забрал, отдал, выручил, потратил, развлёкся и насладился. В его кошеле эти деньги никогда не задерживались. Они быстро тратились. А кое-какие драгоценности — правда, такое случалось довольно редко — он не отдавал в ломбард или ювелиру, а дарил своей супруге. И каждый раз она восхищалась новой дорогой вещью, не ведая даже, откуда брались все эти цепочки, кулоны, колье, браслеты, кольца и перстни.
Впереди были выходные, тёплые летние деньки. Зайдя к знакомому часовщику и забрав отремонтированные часы, Вуанье решил неспешно прогуляться по старому городскому парку. Дождь прошёл, и на улицах появилось больше людей. Парами медленно прогуливались женщины в шляпках и с зонтиками; пожилой шарманщик завёл свою мелодию; мимо, пронзительно вереща, пронеслась ватага озорных ребятишек; меж омытыми дождём деревянными скамьями сновала тощая и мокрая собачонка. И Вуанье улыбался всему этому, как наивный ребёнок. Издали до слуха доносился стук лошадиных копыт, грохот разъезжающих туда-сюда карет, колясок, омнибусов и шарабанов, протяжные сиплые стоны паровоза на вокзале. Жизнь кругом бурлила, полнилась тайнами и загадками. Жерар Вуанье радовался этой жизни, наслаждался ею всецело.
Внезапно на похоронщика легла огромная тень. Сначала ему показалось, что это были ветви дерева, потревоженные порывом ветра. А потом он увидел невероятно большую птицу, летящую прямо на него. Это был ворон. Крылья чернее ночи громко, почти оглушительно, хлопали и шуршали, когтистые лапы угрожающе растопырены, клюв раззявлен. Когда непонятно откуда взявшаяся птица оказалась совсем близко от головы похоронщика, Вуанье заметил, что у ворона есть только один глаз, на месте второго зияла уродливая чёрная дыра.
Не успел Вуанье закрыть лицо руками, как сильный удар в голову сбросил цилиндр наземь. Два мощных чёрных крыла хлестнули по плечам. Похоронщик яростно отмахнулся от птицы зонтом, и ворон, быстро хлопая крыльями, поднялся выше, взлетел почти к макушкам мокрых от дождя деревьев. Вуанье поднял свой цилиндр и взглянул на птицу. Ворон, снижаясь, вновь набросился на него. Теперь похоронщик отчётливо различал единственный птичий глаз, уставившийся на человека в дикой злобе.
Что за проклятая птица?!
— Убирайся к чёрту! — крикнул Вуанье. Однако ворон убираться не торопился — он стремительно приближался к похоронщику. Тогда Вуанье яростно замахал обеими руками, стараясь попасть по назойливой птице зонтом или цилиндром. Ребятня, разинув рты, глазела на происходящее. Старик остановил свою шарманку. Заплакал в испуге какой-то малыш.
Клюв ворона был нацелен в глаза Вуанье, а острые когти готовы были исцарапать в кровь его лицо. Казалось, птица мстила человеку за прежнюю обиду. Вуанье ударил зонтом, послышался шуршащий глухой звук. Однако это отнюдь не отпугнуло птицу, а ещё больше её разозлило. Ворон яростно бил похоронщика крыльями, шершавыми и жёсткими. Второй удар зонта, более сильный и меткий, пришёлся ворону по голове. Птица взмыла ввысь и скрылась за клёнами.
Вуанье, переведя дух, повернулся и увидел стоящего неподалёку полицейского. На его лице похоронщик заметил изумление, даже растерянность. Вуанье завертел головой, скользнул взглядом по ближайшим деревьям. Ворон исчез, будто его и не бывало вовсе. Пропал, растворившись в воздухе, словно фантом. Похоронщик надел на лысину цилиндр, перехватил в руке зонт. Желание гулять дальше у Вуанье пропало, и он, скорее раздражённый и раздосадованный, чем испуганный, зашагал к выходу из парка. На тротуаре похоронщик быстро поймал бричку и скоро уже катил к себе домой. Он старался не думать о вороне, но мысли о громадной чёрной птице, набросившейся на него ни с того ни с сего, не выходили из головы: «бывают же наглые создания… Чёртова птица…»
Ветер усилился, и росшие в саду усадьбы вековые клёны и дубы низвергали вниз целые лавины дождевой воды. Не считая одинокой пожилой служанки Ядвиги Каински, полячки по происхождению, Жерар Вуанье был в доме один. Никакой живности они в усадьбе не держали. Славный пёс Геркулес недавно издох от старости, последовав за своим пернатым другом, попугаем Алоизом. Вообще Жерар Вуанье не любил животных, попугай и пёс были питомцами его супруги.
Часть старинной усадьбы утопала в пышной зелени — даже в яркие солнечные летние дни южная стена строения была сокрыта густым мраком. Высокая каменная ограда кое-где изрядно заросла мхом и плющом. Шмели, пчёлы и прочие насекомые кружили над цветочными клумбами, перелетали с одних тёмно-зелёных веток шиповника на другие. В воздухе сновали ошалелые мухи и мошкара. Пауки метались туда-сюда, латая дыры в своих сетях. От почвы сквозь траву поднималось густое испарение.
Похоронщик, было, направился ко входу в дом, когда сверху донёсся сиплый крик, скорее даже старческое ворчание. Закрыв ладонью глаза, Вуанье поднял лицо навстречу слепящему солнцу.
В глубокой синеве величественно парил ворон. Невольно Вуанье сделал несколько медленных шагов к дверям. Чёрная крупная птица начала снижаться. Похоронщик уже поднимался по ступеням крыльца. Почти коснувшись крыши крылом, ворон бесшумно скользнул вниз, тенью стремительно пролетел под самыми окнами и растворился в густой тени от деревьев. Сколько ни вглядывался похоронщик в прохладный сумрак, он не мог ничего разобрать. Ни движения. Ни звука. Густая тень проглотила птицу.
Сам не зная почему, Вуанье почувствовал какую-то смутную тревогу. Он всегда был уверенным в себе, волевым мужчиной, однако сейчас ему сделалось неуютно, уверенность вдруг пропала, он будто оказался не в своей тарелке. В конце концов Вуанье махнул рукой, толкнул входную дверь и скрылся в доме.      
***
Прошла неделя с того самого дня, когда произошёл эпизод с набросившимся на похоронщика вороном. Этот случай благополучно позабылся Жераром Вуанье. Он был серьёзным и занятым человеком. Какое ему было дело до такой ерунды, как какая-то назойливая бестолковая птица? Были заботы и поважнее, надо сказать.
Но сегодняшний воскресный вечер Вуанье коротал за ужином в компании своих старых знакомых — то были люди достойные, солидные и высокообразованные. А пригласил всех в свой большой дом Виктор Симон, уважаемый доктор, профессор медицины.
 От Симона веяло уверенностью и властностью. Всегда безупречно одетый, подтянутый, этот человек выглядел гораздо моложе своих лет. На днях Симон вернулся из Праги, где проходило крупное собрание известных и уважаемых светил современной медицины. Определённо, Виктору Симону было о чём поговорить с собравшимися за столом друзьями. По праву сказать, эта многосторонняя личность обладала уникальными знаниями — не только в области медицины, но и в других областях.
Помимо Вуанье и упомянутого доктора, хозяина дома, за столом в просторном зале с высоким, отделанным изящной лепниной, потолком, также присутствовали следующие господа: Анатоль Гошар, врач-анатом и естествоиспытатель, длинноволосый, сухощавый мужчина, вызывающий, однако, уважение; Жорж Пуаскан, профессор Университета Шаврэ, преподаватель анатомии и естественной истории на кафедре естествознания, низенький седовласый старичок, впрочем, довольно подвижный, обладающий неугасаемым оптимизмом и замечательным чувством юмора; Александр Валеро, философ, преподаватель, поэт, был человеком, получившим у своих почтенных старых учителей прекрасное образование и опубликовавшим немало своих работ — эссе, монографий, очерков и сборников стихотворений; Жан Брюйер, мужчина плотного телосложения, являлся не только учёным, естествоиспытателем и переводчиком с латыни, но также бывалым путешественником и мореплавателем; Гюстав Монро, довольно крепкий и рослый, внешним видом напоминал Вуанье, однако носил очки и имел весьма густую шевелюру — слыл писателем и художником-пейзажистом.   
Все эти почтенные, достойные люди познакомились очень давно. Они вели оживлённую переписку, иногда встречались, как вот сейчас. Порой их полемика затягивалась на долгие часы. Да и вообще их яркая, насыщенная жизнь постоянно давала всё новую пищу для размышлений. Сегодня они разговаривали, шутили уже несколько часов кряду. Старик Пуаскан говорил о своих учениках — радивых и не очень. Брюйер захватывающе рассказывал, как он сумел избежать смерти в пасти нильского крокодила. Монро собирался продекламировать своим друзьям несколько страниц своей книги, а также поделился замыслами новых картин.
И только похоронщик Жерар Вуанье, мастер своего дела, был в этот вечер не особенно словоохотливым. Он казался каким-то рассеянным, задумчивым. Дело было в том, что накануне ему приснился дурной сон о том, что все сидящие сейчас за столом друзья умерли, а ему, похоронщику, пришлось заботится о том, чтобы все они ушли в мир иной что называется в «лучшем виде». Этот сон отчётливо впечатался в его память и не уходил из головы почти на протяжении всего сегодняшнего дня. Собственно, Вуанье попытался отвлечься от дурных мыслей и образов, наведавшись в дом своего старого друга Симона. Однако этот визит оказал на похоронщика прямо противоположный эффект. Все эти люди, его знакомые и друзья, грезились ему то мрачными тёмными фигурами без лиц, то лица их становились масками скелетов: грязно-белые черепа, хрустя позвонками, вертелись туда-сюда, клацали челюсти, а в пустые тарелки, блюдца и бокалы сыпались зубы… Всё это ему приснилось этой ночью, и вот теперь сон издевался над ним наяву. Вуанье пытался отогнать зловещие образы, но тщетно. В душе же похоронщик был почему-то уверен: эти люди скоро умрут. И ещё появилось это отвратительное шуршание громадных чёрных крыльев, Вуанье чудилось, как большая тень маячит в одном из окон… Чёртов одноглазый ворон! Когда всё это началось? С тех пор как птица напала на него в городском парке. И с каждым разом сны Вуанье приобретали всё более мрачный, зловещий характер. Как недавний сон, например. Уже и его Луиза стала жаловаться, что, дескать, он стал будить её по ночам.
«Вы все скоро умрёте…».
— Любопытно, о чём вы, господа, будете заговаривать, когда отведаете моего прекрасного вина, — в шутливой манере произнёс Виктор Симон. Отодвинув массивный стул, хозяин дома поднялся. — Жюль, неси вино!
Вскоре бутыль вина оказалась на столе. Ароматную бордовую жидкость разлили по бокалам. Затем все встали и торжественно произнесли первый тост.
— Надо отдать тебе должное, Виктор. Вино и в самом деле чудесное, — через некоторое время сказал старик Пуаскан. Он смаковал пьянящую жидкость, делал небольшие глотки, и тепло разливалось по его старому телу.
— Где ж ты раньше был, Виктор? — сказал Жан Брюйер. — Такое-то вино скрывал от друзей…
За первым тостом последовали второй и третий. У Вуанье начал развязываться язык. Алкоголь помогал, отгонял мрачные думы, бодрил. Подавали разные изысканные блюда — настоящая находка для гурманов. Они ели и пили, пили и ели. Время текло незаметно. За окном совсем стемнело, тучи саваном закрыли распухшую луну. Говорили о разном. Незаметно разговор перешёл в философское, библейское русло. Речь шла о боге, о рае и аде, о жизни и смерти, о душе человека. 
— В данном вопросе я придерживаюсь традиционных взглядов, — произнёс Пуаскан, теребя свою седую бородку, обрамляющую лицо. — Есть рай и есть ад. Грешники, душегубы, будут вечно печься над адовым огнём, праведники довольствоваться райскими кущами. Вот только святых, знаете ли, не бывает. Вот, например, возьмём моих студентов. Есть и смирные вроде, и дурного ничего не скажешь… Эх, да что там! Каждый из нас имеет за душой мелкие грешки. Чужая душа — потёмки. Разве нет?
— Что верно, то верно, — согласился Симон.
— Знавал я одного смирного человека, — сказал Брюйер. — Так он людоедом оказался. Поедал детей. Сельский учитель. Лакомился своими же учениками, представляете? А по его виду ничего такого не скажешь: скромный, сдержанный, с учениками в меру строгий…
— Вот и я к тому же, — кивнул Пуаскан.
Заговорили о том, есть ли жизнь после смерти тела.
— Как по мне, — поправив очки, подал голос Гюстав Монро. — После смерти человек просто погружается в глубокий сон и всё.
Жерар Вуанье сквозь пелену винного дурмана и навалившуюся ниоткуда усталость слушал своих друзей. Каждый высказывал свою точку зрения, вспыхивали споры, имели место и разногласия, и точки соприкосновения. Черепа скалились, лыбились, зубы позвякивали о посуду. «Вы все скоро умрёте… Умрёте…», — вертелось в голове, и огромный ворон, мерзко шурша, расправлял свои крылья, которые простирались по всей комнате…
— А что ты думаешь о жизни и смерти, дорогой Жерар? — тёплым уютным голосом спросил Александр Валеро. Похоронщик слегка вздрогнул, однако ж ответил на заданный вопрос.
— Я не верю ни в рай, ни в ад, ни в чистилище, — негромко сказал он.
— А во что же ты веришь? — спросил хозяин дома. Все присутствующие разом повернули головы в сторону Вуанье, который почувствовал себя абсолютно нагим посреди просторного зала.
— После смерти человека ничего не ждёт, — хрипло заявил он. Черепа пялились на него пустыми глазницами и молчали, точно языки проглотили. Да и не было у них языков. Они давно сгнили. В ртах скелетов не осталось ни одного зуба.
Никто не вымолвил ни слова. Ответ прозвучал весьма мрачно.
— Да что мы в самом деле знаем? — промолвил Пуаскан, нарушив неловкую тишину. — Ничего.
— То есть ты, Жерар, считаешь, что после смерти ничего нет? — спросил Монро, неспешно отпив вина из своего бокала.
— Да, Гюстав, — коротко ответил Вуанье, а затем добавил: прошу меня извинить, друзья. Я вас ненадолго покину.
— Ты в порядке, Жерар? — поинтересовался Брюйер, отодвигая от себя опустевшую тарелку.
— Вполне, — попытался улыбнуться похоронщик.
У Вуанье взбунтовался желудок. Похоронщик покинул зал, где его друзья продолжали беседу. Справив нужду, Вуанье вышел в коридор, увешанный большими картинами в золочённых рамах.
Проходя мимо одной из погружённых в темноту комнат, похоронщик услышал кашель. Детский кашель. Он остановился, прислушался. Через несколько мгновений кашель повторился. Насколько Вуанье было известно, в доме Симона не было детей. Вуанье глядел во тьму. На фоне одного из высоких окон он различил фигуру. Маленькую, низенькую. Вдруг фигурка шевельнулась и исчезла. На похоронщика что-то смотрело из темноты. Множеством глаз. Нечеловеческих глаз. Мрак был осязаем, клубясь, он дышал, жил собственной неведомой жизнью.  Почудилось ли ему это всё?
«Вы все скоро умрёте…».
Вуанье стало зябко. Из тёмной комнаты веяло холодом, хотя все окна были закрыты. Холод стал проникать внутрь вместе с растущим страхом. Похоронщик зашагал по коридору в направлении оживлённых голосов и смеха, доносящихся из зала. Когда он появился, все разом умолкли.
— Боже, — наконец произнёс Брюйер. — Ты бледен, Жерар. Столкнулся с привидением что ли?
— О, их в моём доме немало, — попытался поддержать шутку приятеля Симон.
Но никто не улыбнулся и не рассмеялся. Все смотрели на похоронщика, словно впервые видели своего друга. Шесть скелетов, обряженных в рубашки, жилетки и пиджаки.
— Вы все скоро умрёте, — тихо, но отчётливо сказал Жерар Вуанье и, более не вымолвив ни слова, шаткой походкой покинул зал.
Над столом застыла гнетущая тишина. Старик Пуаскан скорчил гримасу, будто у него что-то внезапно заболело. Писатель Монро снял очки и опустил взгляд на оскудевший угощениями стол. Валеро провожал похоронщика взглядом. Симон, казалось, пребывал в задумчивости. Все собравшиеся были ошарашены словами своего друга. Сказанное было неожиданным и нелепым. И это было не похоже на Жерара Вуанье. Чтобы значило столь странное поведение? Похоронщик произнёс слова твёрдо, уверенно, словно сказанное само по себе являлось неопровержимой истиной, некоей константой. Вечер был испорчен, а слова из уст Вуанье оставили в душах гостей неприятный осадок.
***
Доктор Виктор Симон проснулся глубокой ночью. Аккуратно, чтобы не разбудить супругу, поднялся с кровати и бесшумно направился в свой кабинет. Там он сел за стол, достал из выдвижного ящичка револьвер и, недолго думая, вставил ствол себе в рот.
Новость о том, что его друг Виктор Симон убил себя, Жерар Вуанье узнал из местной газеты «Novelli de Shavre». Любой другой на месте похоронщика задавался бы вполне естественными вопросами: зачем? почему? что толкнуло уважаемого доктора на самоубийство? И действительно — Виктор Симон застрелился без видимых на то причин. У него попросту не имелось оснований на такое пойти. Прекрасный доктор, замечательный супруг, общительный, добропорядочный, увлечённый, любящий своё дело, всегда готовый прийти на помощь. И вдруг — такая бессмысленная смерть.
Куда как больше появилось вопросов и толков, когда на протяжении года нелепые смерти уважаемых и известных в определённых кругах людей последовали одна за другой, с просто пугающей стремительностью. Старик Жорж Пуаскан, преподаватель анатомии на кафедре естествознания, упал на лестнице в Университете Шаврэ. Художник и писатель Гюстав Монро был ужален ядовитой змеёй. Анатом Анатоль Гошар угодил под колесо омнибуса прямо в центре Парижа. Философ Александр Валеро повесился в одной из швейцарских гостиниц. Неутомимый путешественник Жан Брюйер сгинул где-то в Средиземном море.
Казалось, над всеми этими хорошо знакомыми между собой людьми навис злой рок. И только похоронщик Жерар Вуанье, единственный из своих друзей и знакомых оставшийся в живых, знал, что происходит. Каким-то непонятным образом, невольно, он вызвал из потусторонней жизни, с самого её дна, что-то непередаваемо страшное, зловещее и могущественное. И оно затеяло с людьми смертельную игру, для начала использовав Вуанье в качестве проводника тёмной силы. Он был только посредником зла. Вылетевшая из уст похоронщика фраза «вы скоро все умрёте» и в самом деле оказалась убийственной.
Теперь Вуанье уверовал. Демоны извне завладели им. Многие годы он жил во грехе: он снимал с покойников драгоценности, чтобы в ломбардах или у ювелира выручить за них хорошие деньги, которые он спускал на азартные игры и на запретные развлечения с молодыми девушками; он обманывал скорбящих, свою жену; бессчётное множество раз он изменял супруге с женщинами, продававшими своё тело за большие деньги. А в конечном счёте он обманывал сам себя.
Души усопших не прибывали в покое и умиротворении, они бродили на свободе, приобретая самые различные образы. Они разгуливали среди живых, требовали справедливости.
Жизнь Жерара Вуанье превратилась в кошмар. Чудовищные сны переплетались с реальностью, и всё это создавало пугающую, полную инфернальных образов и тварей, мозаику. Многоликие бессчётные ужасы преследовали похоронщика каждый день, потусторонние голоса непрестанно что-то от него требовали. В обыденных, бытовых вещах и явлениях ему чудились зловещие знаки. Смерть его супруги Луизы совсем выбила Вуанье из колеи привычной жизни — он сделался затворником. Многие друзья и знакомые отвернулись от него, считая, что он совершенно спятил. У него осталась только доставшаяся по наследству похоронная контора.
Вуанье подумывал бросить работу и уехать куда-нибудь из Франции. Ведь безбедная старость ему была обеспечена — как-никак, а похоронное бюро здорово кормило его многие годы. Теперь он уверовал. И знал также, что Чёрная Пустота, бесформенная и неохватная в своей мрачной бесконечности, Бессмысленная Пустота по ту сторону жизни, приготовила ему нечто гораздо более страшное, нежели просто безликую смерть.   
***
В этот поздний час бушевала непогода. Яростный и холодный, почти осенний, ветер тревожил росшие у похоронного бюро Вуанье старые деревья, заставляя их кряхтеть и стонать. Плакучие ивы водили ветвями по покрывшейся рябью воде маленького пруда, будто безнадёжно пытались что-то найти в тёмной воде. Шуршал камыш. Ливень грохотал по крыше, настойчиво стучался в окна. Дождевая вода бурлила в сливных трубах. Яркие молнии вспарывали угрюмые чёрные тучи.
Похоронщик Жерар Вуанье доделывал кое-какую работу в своём кабинете. Несмотря на темноту за окнами, жёлтый свет создавал атмосферу тепла и уюта. Наконец, похоронщик встал из-за стола и вышел из кабинета. Идя по коридору, он толком не мог различить звука собственных шагов: шум бури снаружи не давал этого сделать.
Вуанье вошёл в зал. Впереди, в гробу, лежала пожилая женщина по имени Элеонора де Жокрие. При жизни эта богатая, умная женщина многого добилась. Она получила превосходное образование, удачно вышла замуж. За свою долгую насыщенную жизнь Элеонора де Жокрие была замужем семь раз. Некоторые из её мужей злоупотребляли властью, возможностями и богатством этой сильной, видной женщины. У Жокрие была слабость к драгоценным, редким вещицам, пышным платьям и роскошным балам. Мадам Жо, как называли её многочисленные друзья и знакомые, частенько устраивала званые ужины и великолепные пышные балы, на которые в её огромную, окружённую ухоженными зелёными садами усадьбу, собиралась едва ли не вся знатная округа в городке Шаврэ. Мадам Жо, живая и бойкая, всегда была в курсе светской жизни. Родившаяся в 1798 году Элеонора де Жокрие полно и ярко прожила почти целый век. И вот, на закате жизни, её прикончил рак кишечника. Болезнь убивала Мадам Жо медленно и мучительно, буквально сжирала её изнутри. Жокрие, выглядевшая в свои-то годы весьма даже неплохо, превратилась за год в ссохшуюся мумию: кожа, приобретшая нездоровый желтоватый цвет, обтягивала кости; исчез, рассосался жир; грудь старой женщины, в годы юности соблазнявшая десятки мужчин и выглядевшая упругой, приятной на ощупь, превратилась теперь в тёмные, покрытые пятнами и струпьями, уродливые отростки, венчающиеся почерневшими сморщенными сосками, сочащимися какой-то слизью; почти все волосы и последние зубы выпали, и рот криво растянулся под крючковатым орлиным носом. Именно такой и увидел Вуанье старую Элеонору де Жокрие ещё до того, как он и его помощники мастерски потрудились над ней.    
Теперь же, после многочисленных процедур и приготовлений, после того, как тело было обмыто и из него слили всю кровь, после того, как из вздувшегося живота удалили газы и покойницу уложили в дубовый гроб, Элеонора де Жокрие стала более или менее походить на человека. Дефекты сморщенной пожелтевшей кожи тщательно скрыли под слоем макияжа, облысевшую голову покрыли пышным париком с сединой.
В последние месяцы жизни родственники и друзья видели перед собой живого скелета, скорее даже призрака — болезнь не оставила от пожилой женщины почти ничего человеческого. Вид её вызывал трепет даже у самых стойких людей, даже у тех мужчин-ветеранов, что в былые времена не раз побывали на полях сражений. Там им доводилось видеть смерть молодых, пышущих здоровьем людей, от пуль, картечи, ядер и огня — и это было ужасно, жестоко и несправедливо. Но то, что теперь видели все, было совсем иным делом. Смерть была страшной, медленной, источающей. Старый организм отступал под натиском болезни. Постоянно разрастаясь, опухоль поражала всё внутри: кишечник, желудок, печень, почки, лёгкие, яичники, нервы и, наконец, сердце и мозг. Боль была дикой. Мадам Жокрие металась на простынях, стонала и кричала днём и ночью, до смерти пугая своих маленьких внуков, приехавших погостить к ней усадьбу в эти летние солнечные дни.
Когда старушка перестала принимать пищу, стало ясно, что ей осталось недолго. У смертного одра своей богатой родственницы горячо спорили её близкие: умертвить ли мученицу или продлить ей жизнь? Но Жокрие каждый день казался адом, а споры и брань родственников не улучшали её состояния — ей становилось только хуже. И когда, наконец, старая Элеонора де Жокрие преставилась, все хоть любили и уважали её, вздохнули с облегчением. И конечно тело страдалицы было направлено прямиком к лучшему в Шаврэ похоронщику — Жерару Вуанье.
Вуанье тут же принялся за работу, и теперь почерк мастера своего дела был налицо. Похоронщику, пускай и временно, всё же удалось вырвать Мадам Жокрие из цепких и загребущих лап смерти. Трудности возникли с внутренними газами. Ко всему прочему пришлось также задерживать непрестанно сочащуюся из анального отверстия слизистую жидкость. И запах. Он был ужасен. Вуанье и сейчас ощущал его в своих волосатых ноздрях. Казалось, запах въелся даже в кожные поры.  Но аромат пышных цветов, терпкий и густой, перебивал все остальные запахи. На изменившемся лице старой женщины, если пристально вглядеться, была заметна тень улыбки. Будто бы и не было вовсе болезни, опухоли, адских мук. Будто бы смерть пришла во сне, тихая и безболезненная. В любом случае, Элеонора де Жокрие, она же Мадам Жо, обрела покой, и её муки остались позади.
Вуанье помнил какая пренеприятнейшая история приключилась, когда многочисленные родственники стояли у гроба и прощались с усопшей. Глаза Мадам Жокрие внезапно открылись. И её дочь, вскрикнув, едва не лишилась чувств — прямо здесь, в большом зале. Можно было понять женщину, увидевшую, как её покойная мать смотрит прямо на неё остекленевшим и, вместе с тем, живым взглядом. Поднятые веки, распахнутые глаза. Да ещё эта странная улыбка на застывшем лице. Однако до обморока дело не дошло, всё закончилось весьма благополучно. Из своего многолетнего опыта работы в похоронной конторе Вуанье прекрасно знал, что открытые глаза мертвецов не были чем-то из ряда вон выходящим. Более того, с покойными происходили и другие, вполне естественные изменения: отвисали челюсти; текло из носа и ушей; выходили ядовитые, застоявшиеся в теле, газы; тела сами по себе меняли положение. Поначалу неопытному Вуанье всё это казалось неестественным, чуть ли не жутковатым, но потом, с течением времени, стало делом привычным. К тому же он не верил во всю эту мистическую чушь.   
На Мадам Элеоноре де Жокрие, разумеется, были украшения — одни золотые перстни на её костлявых пальцах чего только стоили. Золото и драгоценные камни притягивали взгляд похоронщика. Последний раз. Он уходит с работы. Уже насовсем. Он снимет драгоценности со старухи Жо в последний раз. Соблазн был велик.
Вуанье потянулся к перстням. Они словно бы срослись с пальцами старухи: их следовало бы отрезать. Похоронщик взглянул на маленькое лицо Жокрие и обомлел. Веки без ресниц подняты, белёсые, подёрнутые мутью, слепые глаза смотрят в полумрак зала. А жуткая улыбка, на самом деле вызванная искусственно, будто стала шире. Покойница открывала глаза уже во второй раз. Вуанье опустил ей веки, замер. Глаза открылись вновь. Он снова их закрыл. А они опять открылись. Глаза смотрели вроде как на Вуанье, и как бы сквозь него.
Не в силах более выдерживать этот взгляд — пронизывающий, колкий, почти зловещий — похоронщик обвязал голову женщины повязкой из чёрной ткани. Затем он снова принялся стягивать золотые перстни с холодных, мёртвых пальцев. Ничего не получалось. К тому же Вуанье не оставляло ощущение, что Мадам де Жокрие наблюдает за ним через повязку.
Тогда он содрал повязку с лица покойницы… Её глаза были широко распахнуты.
«Чёрт тебя побери!»
Вскипев, Вуанье схватил острый нож и несколькими точными, короткими движениями вырезал глаза, бросив их на саван. Глазные яблоки покатились и скрылись в складках ткани. Спрятав нелицеприятное зрелище под чёрной повязкой, похоронщик отрезал у покойницы пальцы и стянул с них драгоценности.  Так-то! Никто об этом не узнает! Завтра Мадам Жо закопают в землю.
Жерар Вуанье вздрогнул, когда позади гулко хлопнула входная дверь. За шумом дождя он сумел различить этот звук. Неужели он позабыл запереть дверь на ключ? Так или иначе, но, похоже, он теперь был в конторе не один. И кем бы ни был незваный гость, возможно, просто случайный человек, скрывающийся от разыгравшейся непогоды, следовало срочно заметать следы, избавляться от улик. Ведь он только что ножом выковырял несчастной старушке глаза, да ещё и отрезал ей несколько пальцев на обеих руках… Проклятье! Проклятье! Проклятье…
***
Когда Жерар Вуанье вышел из зала, он увидел следы. Следы были грязными, мокрыми, словно тот, кто оставил их, только и делал, что ходил по образовавшейся от дождя грязи и не вылезал из глубоких луж. К тому моменту, когда похоронщик отчётливо разглядел размер следов, откуда-то из помещений донёсся тихий, но отчётливый кашель. Кашель ребёнка. И маленькие грязные следы на полу.
«О, боже…».
В сознании Вуанье вдруг что-то вспыхнуло, стремительно провернулось. Похоронщик затрепетал от ужаса. А потом из мрака неосвещённого помещения появилась девочка. Такая маленькая, почти крошечная, такая беззащитная и хрупкая. Девочка кашлянула — на этот раз сильнее и громче — и на полу перед её ногами в небольшой лужице крови и слизи зашевелился клубок червей. Лица маленькой незваной визитёрши не было видно — его скрывали грязные, нечёсаные космы, с которых стекала и капала на пол дождевая вода. Девочка заговорила тихим простуженным голосом, в котором были различимы нотки мольбы. В горле говорившей что-то клокотало.
— Пустите меня, дяденька… На улице так холодно и мокро… Пустите меня…
Борясь с нахлынувшим вихрем чувств, Вуанье даже невольно подался вперёд, но потом вдруг отшатнулся, когда из противоположной тёмной комнаты в коридор неуклюже вышагнул ещё кто-то. Снова глухо хлопнула входная дверь.
Пытаясь подавить страх, Вуанье на нетвёрдых, дрожащих ногах попятился к залу. Девочка медленно пошла вперёд — следом за похоронщиком. Её следы поблёскивали при неярком свете. Девочка кашляла, извергая червей на пол.
Похоронщик, не теряя из виду девочку и несколько других фигур, уже очутился в зале. Здесь света было больше. Но тьма наступала отовсюду, ужас витал под потолком. Похоронное бюро наполнялось звуками. Вуанье слышал гулкие неверные шаги в комнатах и коридоре, слышал, как стучит входная дверь.
Они всё прибывали. Вуанье, трясясь всем телом, отступал к гробу. Кашляющая девочка вдруг подняла свои белые ручонки к лицу и откинула с него мокрые волосы. Это была Флоретта Рафаэле, девочка умершая от простуды и преданная земле на кладбище Адени в их городке. Именно её он видел в доме у Виктора Симона тем вечером. Но как… Да возможно ли такое?! Вуанье задыхался, пот тёк с него ручьями. Флоретта улыбнулась, и только её чёрные бездонные глаза оставались неподвижными. Дочка доктора Фаусто Рафаэле, девочка, восставшая из мёртвых…   
Жерар Вуанье стал с ужасом и трепетом узнавать и остальных мертвецов, упрямо ковыляющих вперёд: молодая аристократка Лауренсия Д’Атьен с почерневшим, обглоданным лицом и полусгнившими кистями; Александр Валеро со склонённой набок головой и с верёвочной петлёй на шее; Гюстав Монро, распухший, в прорванных на коленях штанах; старый профессор Жорж Пуаскан без носа и с клочьями истлевшей седой бороды; весь скрюченный, попавший под омнибус Анатоль Гошар и увитый водорослями исчезнувший в море Жан Брюйэр тоже оказались здесь.
Похоронщик упёрся спиной в гроб. А влекомые неведомой дьявольской силой мертвецы продолжали идти вперёд. От этих страшных фигур веяло разложением и смертью.
Жизнь Вуанье распадалась на части. Прошлое, будущее и настоящее перемешались, словно карты. Время, выйдя из-под контроля земных часов, остановилось. В окна глядела густая тьма. Похоронщик смотрел на мертвецов, неуклонно приближавшихся к нему. Ему показалось, что он узнал лицо своей супруги Луизы. Не успел Вуанье осознать этого в полной мере, как за спиной началось какое-то движение. Похоронщик обернулся. Из гроба медленно поднималась мёртвая, закутанная в саван, Мадам Жо. Вуанье сделалось дурно. На лице Элеоноры де Жокрие не было повязки. Уродство вырванных глаз выглядело отвратительно. Усопшая раскрыла старческие ладони, и похоронщик, вскрикнув, отшатнулся к стене: в центре обеих ладоней застыли налитые кровью глаза… Мадам Жокрие неуклюже выбралась из своего гроба. Источая смрад, сыпля комьями земли и червями, мертвецы приближались. Путь к выходу оказался отрезанным.
Вдруг одно из окон разлетелось вдребезги, со звенящим грохотом усыпав пол осколками стекла. В заполненный мёртвыми просторный зал огромной чёрной тенью скользнул одноглазый ворон — Вестник Смерти. А следом за птицей в образовавшийся проём устремилась и сама Тьма. Прошлое, настоящее и будущее слились в одну Чёрную Бесконечность.
***
 На следующий день местная газета «Novelli de Shavre» написала о бесследном исчезновении похоронщика Жерара Вуанье. В усадьбе его не оказалось, отсутствовал он и в похоронном бюро. Взявший на себя это дело детектив Жюль Маруа опросил лиц, которые могли хоть что-то сказать. Однако ни сотрудники похоронного бюро, ни пожилая служанка-полячка Ядвига Каински, ни родственники Вуанье, не знали ровным счётом ничего. Правда, кое-кто утверждал, что в последнее время Вуанье казался морально подавленным и старался избегать всяческого общения. Обыскали местность вокруг конторы, маленький пруд и придорожные заросли. Безрезультатно. Расследование, не успев толком начаться, быстро зашло в тупик, как до сих пор оказались нераскрытыми и таинственные смерти друзей похоронщика.
Однажды чернокрылый Вестник Смерти наведался к детективу Маруа, постучав в окно клювом. Ворон уже не раз являлся детективу, неустанно старавшемуся найти похоронщика Вуанье, когда его коллеги, другие детективы, махнули на это дело рукой. Маруа повесился в собственной спальне, а на столе им была оставлена записка со словами:
«Никого не вините в моей смерти. К ней никто не причастен. Я был упрям и не обращал внимания на знаки Вестника. А вчера вечером Вестник явился ко мне и подал знак сделать то, что я собираюсь сделать. И я Вас прошу — не ищите более Жерара Вуанье. А если будете искать, то накликаете беду на себя и своих близких. Вуанье там же, где вскорости окажусь и я, Ваш покорный слуга Жюль Маруа. Быть может, на том свете все мы свидимся. Прощайте».