Ктуба, башни и уроки суверенной демократии

   Свою квартиру на улице Бар-Кохба в святом Иерусалиме мы обрели в тот самый момент, когда Раввинат торжественно признал наш брак «кошерным», выдав на руки ктубу — брачный контракт, согласно которому муж купил меня, судя по цене, по акции в «черную пятницу». Глядя на этот свиток, я невольно подумала, что в реестре небесной канцелярии меня оценили по цене прошлогодней коллекции — обидно дешево, но зато с гарантией подлинности. Впрочем, в Иерусалиме сделки с Богом всегда выглядят как попытка купить вечность в рассрочку.
Квартира была из разряда тех, что обещают уют, но требуют философского склада ума. Четыре комнаты на последнем этаже, к которым, как корона к слегка облысевшей голове, примыкала плоская крыша. Благодаря этому архитектурному аппендиксу наше жилье гордо именовалось «иерусалимскими апартаментами» — термин столь же растяжимый, как терпение еврейской мамы. Целых 120 квадратных метров личного пространства, где горизонт принадлежал только нам, а небо казалось естественным продолжением гостиной.
В том далеком 94-м году район Гиват Царфатит представлял собой абсолютный светский оазис. Это был заповедник вольнодумства, где черные лапсердаки встречались так же редко, как арктические пингвины в Иудейской пустыне. Никаких «башен» из накрученных косынок, никаких париков, скрывающих мысли и прически.
Но, как известно, в святом городе тишина долго не задерживается. Нашелся «пророк» из партии ШАС — господин Арье Дери, который пообещал превратить Иерусалим в город победившей религиозности. И знаете, он оказался провидцем похлеще Исаии. Правда, его «пророчества» реализовывались не святым духом, а тяжеловесными траншами американских миллионеров. Под этим золотым дождем район начал менять облик со скоростью быстрого исчезновения дешевого кошерного мяса в мясной лавке Бней-Брака перед Песахом.
Светские семьи, учуяв запах перемен и еще более приятный запах хрустящих купюр, стали продавать свои квартиры по «щучьему велению» и по хотелке «пророка». Схема была проста, как всё гениальное: за право обладания «светским оазисом» новые жильцы платили на 20% больше рынка.
А для еврея, когда он видит на чеке цифру с лишним нулем, вопрос «кто будет здесь жить?» переходит из разряда моральных в разряд риторических. Деньги, как известно, в кашруте не нуждаются.
Райончик стремительно поменял свой «ник и лик». Наш подъезд не стал исключением в этой демографической шахматной партии. На сегодняшний день в нём осталось всего четыре семьи — последние из могикан, не носящие лапсердаков и «тряпичных накруток» на голове.
Кстати, о накрутках. Мало было традиционных париков и скромных шапочек — пришла новая мода. Теперь на головах соседок возвышаются платки, сооруженные по типу Эйфелевой башни. Глядя на эти текстильные небоскребы, я порой задумываюсь: это способ быть ближе к Всевышнему или просто попытка не затеряться в иерусалимской толпе?
В итоге наш подъезд превратился в живой музей: на одном этаже штурмуют небеса с помощью «башен» на макушках, а на другом — всё еще пытаются читать утреннюю газету, смотреть телевизор, делая вид, что мир вокруг не превратился в декорацию к фильму про средневековье.
Прямо под нами гнездится семейство, чья жизнь напоминает затянувшийся сюрреалистический перформанс. Муж, жена и мальчик, привезенный из украинского приюта в этот иерусалимский котел. Но главной «скрипкой» в этом оркестре всегда была собака. Точнее, монструозное существо, которое наш уборщик-араб Салах лаконично окрестил «хомором» (ослом).
Этот пес был живой энциклопедией всех известных ветеринарии недугов, а наш многострадальный лифт служил ему личным дневником, где он ежедневно оставлял записи «здесь был я» в жидком виде. Когда первый «хомор» благополучно отдал душу собачьему богу, его место мгновенно занял дубликат — такой же огромный, такой же больной и с таким же неисчерпаемым ресурсом мочи. Я почему-то окрестила его сенбернаром, хотя по повадкам это был скорее водяной насос. Не знаю, кто в этой ситуации заслуживал большего сочувствия: несчастный лифт или мы, жители «третьего-пятого» этажа, вынужденные преодолевать эти лестничные марши, задерживая дыхание, как ловцы жемчуга.
Хозяйка этого бестиария, Эла — женщина, чей голос способен пробить танковую броню. Она не просто открывает двери, она их «выносит» с мощью атланта, попутно обрушивая на лестничную клетку лавину ивритского мата, густо замешанного на нашем родном, до боли знакомом черноземе. Религиозные соседи в её устах превращаются в персонажей дантова ада, облаченных в самые изысканные обсценные эпитеты.
Эла — профессиональный истец. Она подает в полицию и суды с такой регулярностью, с какой другие ходят за хлебом. Правда, суды она проигрывает с завидным постоянством — против медицинского диагноза любые юридические доводы бессильны.
И вот тут кроется самая большая ирония нашего иерусалимского бытия. Эла мечет громы и молнии в адрес религиозных соседей, но на деле эти «люди в черном» оказались самыми приятными и деликатными людьми в подъезде. В отличие от наших «прогрессивных» активистов, они никогда не лезут в твою кастрюлю, не проверяют кашрут в твоей тарелке и относятся к нам, светским, с поразительной лояльностью и тихим достоинством.
Оказалось, что те, кого Эла проклинает на двух языках, умеют уважать чужие границы куда лучше, чем те, кто ломает двери с криками о свободе.
Сари, наша «интеллектуальная» соседка, ставит Эле свой диагноз: говорит, что беднягу окончательно свели с ума текстильные башни на головах и бесконечный хор орущих малолеток, оккупировавших наш некогда тихий светский район.
Сама Сари — персонаж иного пошива. Главная её гордость — первая гуманитарная степень в захолустном колледже, которую она носит с таким пафосом, будто это мантия оксфордского профессора. У Сари две собаки: Люсьма, чей желудок напоминает черную дыру, и Нала. История Налы — это иерусалимский Диккенс. Её выкупили за сто шекелей у русского пьяницы, который использовал пса как боксерскую грушу. Ирония жизни: пьяница успел вбить в Налу идеальное знание команд. Теперь это самая дисциплинированная собака в подъезде.
Впрочем, дисциплина Налы и голод Люсьмы мгновенно капитулируют перед моей Лялькой. Моя красавица питается исключительно органикой, и этот аромат сводит соседей с ума. Весь «левый лагерь» на четырех лапах готов мгновенно предать свои принципы, лишь бы приложиться к Лялькиной миске.
Политику мы с Сари обычно не трогаем — это как пытаться разминировать поле детским совочком. Но однажды мадам сама нарвалась. Едва не подавившись утренним круассаном, она прокричала на весь подъезд:
— Мы не позволим разрушить демократию! Мы не дадим поменять строй!
К чему начался этот «вой на болотах», я так и не поняла, но стало ясно: «крыша» Сариле не просто поехала, а встала на лыжи и устремилась к горизонту.
— Сари, душа моя, — спросила я кротко, — а что ты понимаешь под словом «демократия»?
Ответ был достоин того, чтобы его отлили в бронзе:
— Демократия — это когда у власти левые. А правые — это республиканцы и диктаторы. Они по определению не могут быть демократами!
Я почувствовала, что мои собственные штаны под угрозой от смеха.
— А зачем тогда выборы?
И тут случился финиш:
— В настоящей, суверенной демократии выборы не нужны! Государство — это МЫ!
Ойц... новая демократия. Сари искренне верит, что Америка и Европа нас бросят, потому что они «не понимают специфики Ближнего Востока».

  Теперь я знаю точно: в нашем доме демократия — это понятие до боли простое. Это когда ты уверен, что ты и есть закон, а твоя собака выкуплена по акции. Когда твоя «левая» свобода заканчивается там, где начинается тихая молитва соседа, который, к слову, единственный не пытается тебя переделать. Есть один способ выжить в этом театре абсурда — иметь запас органической еды, вагон иронии и, конечно,  хоть немного юмора.

Иначе — пипец... Дядя Вася высказался бы сильнее, но я, как обладательница ктубы и «апартаментов», пожалуй, промолчу.

Н.Л.(с)