Ходынский гуляка

Душной майской ночью, тайком, из дома Гришка убежал. «Царь бесплатно раздаст… подарки! А не плети и нагайки!» - у прохожих он услыхал и подумал: будет что на стол подать. Так Гришка хотел обрадовать больную мать.
 
И вот в ночи, в первом часу, идет Гришка в Москву, едва найдя борозду. Через деревни и сухие поля, он идет не спеша. А рядом идут другие, тоже крестьяне. Босые, простые, с корзинкой или мешочком. Так старый и молодой идут рядочком. Немного усталые, но веселы, и мысли у всех благие!

Идут час, идут два. Вокруг все поля, да поля. И вдруг навстречу урядник: «Куда идете такою толпою? Еще и порою ночною! Отвечайте! Иль ответите головою!». Ему отвечают: из такого-то поместья идём в предместья. Кинул на толпу презренный взгляд, оценивая силу и свой шанс. «Управа найдется и на вас! Всё помещику каждому расскажу! Ох как он розгами вас!» и ускакал прочь, прямо в ночь.

А вот уже и стоглавая Москва, где каждая улица красна! Хотя ночь, но не пуста. Народ тоже куда-то идет, идут ремесленники и мещане. Вот к ним присоединились блудные крестьяне. Теперь идут толпою, текут морскою волною.

А вот Ходынка. Раньше было тут поле, а теперь - целое море! Хотел Гришка пристроиться с краю, да кто-то вечно в спину толкает. И так его вглубь несет, так его толпа пожирает. А на горизонте солнце желтое встает, духотой всех обдает.

И кто-то, невзначай, сказал: «может началось?». Другой услыхал лишь «началось!» и дальше передал и так всех на уши поднял. Тут стали кричать: подарков всем не хватит! Кто-то решил бежать, толкать! И тут как в спину Гришке накатит… Удар за ударом, толкаются люди.

Сплелись и смешались, почти в единое сжались. Ни промежутка, ни шанса вздохнуть. Толкают, толкают, толкают… Сзади все громче стали кричать, а спереди могли только хрипеть и шептать. Посиневшие губы ищут воздух, просят, хватают… и вкруг кольцо всё люди сжимают.

У Гришки в глазах рябит. Меж людей руку прижало. В груди что-то огнем горит. Зубы стали скрипеть, хотелось сказать «стойте, прошу!». Но удалось лишь прохрипеть, почувствовав вкус крови во рту.

Минута за минутой, время течет… течет слезою по бледному лицу. Больно, больно Гришке-мальцу. Стало чуть тише, а жара все сильнее. Где же подарки, почему нет их нигде? А в спину все так же толкают, люди, подобно волне.

Сзади послышалась ругань: «В сторону! Прочь! Не толкать! Отойди, буду стрелять!». И тут раздался треск, один и второй… Кто-то наземь свалился, а на нас вновь навалились гурьбой. Бегут, за собою несут. На ногу Гришке шагнули, едва не свернули. Он обмяк и упал… и по нему народ зашагал. На горло, на руку, на ногу, на ухо. Не видел он боле света… весь опухший лежал. Еще раз треск, совсем уже рядом, а народ еще сильней побежал.

Крики «Прочь!» стали все ближе, народу все меньше вокруг. Пришли постовые, урядник и становые. Револьверы в руках, вперед гордо идут. «Убрать!» - послышался наказ, и стали в телегу трупы кидать. До Гришки дошли, за одежду хотели поднять. А он как начал кричать… тело опухло, кости хрустят. С испугу бросили наземь, а он еще пуще орать.

«Господи милостивый!» - заахали постовые – «Надо помочь!». «Отставить! Наше – трупы таскать!». «Оставьте лежать, этого – не нам спасать! Вперед! Не отвлекать!». А Гришка кричит… кричит, пока крик не сменился на хрип… И снова шаги, что исчезали вдали.

А вот снова кто-то бежит. Прямо к Гришке, распластанному на земле.

- «Не могу тебя слушать, больно смотреть… надо помочь тебе. Боже, душу раба твоего упокой…».

Снова треск… и вечный покой.