Покой

Детство. Самое раннее, когда только начинаешь видеть. Паркет прямо у самых глаз. И мамины ноги с широкими родными ступнями. А потом долгие часы (а на самом деле минуты) наедине с замысловатым пятном на обоях. С тех самых пор и навсегда в нем неизменно видится все то же лицо: женское, в полупрофиль, чуть-чуть как у Крамского, чуть-чуть как бабушка в ее лучшем пальто с пушистым лисьим воротником. Романтичный образ, навеянный некогда увиденным, прочитанным и нафантазированным о самой себе. Эта женщина — идеал. Она прекрасна и счастлива. И нет сомнений, что вот вырастешь и станешь такой — нет, даже той самой женщиной. Это ведь не просто пятно, это пророчество, обещание счастья.

В детстве вообще любое пятно — это целый мир. Вот на дачном потолке расплылся могучий орел, распахнув свои огромные крылья. И каждое его перо изсмотрено до мельчайших подробностей: это изрезанный волнами несуществующего океана берег вымышленного материка, весь в заливах и лиманах. И теперь уже ты видишь его глазами того самого орла, которым он только что тебе представлялся.

А вот изъян на плитке в туалете: лишний цемент немного вытек за положенные пределы, так и застыв на полу. Иногда это нос: грозный профиль кого-то квадратноголового (череп обозначен границами плитки). И тут же находится случайная соринка, которая услужливо ложится на место глаза. А временами это отверстый рот (если смотреть со стороны плитки рядом). Кто-то кричит, уродливо искривив губы, обрамляющие черную пасть. Бывает даже, когда эти два персонажа общаются друг с другом. Вокруг них выстраиваются целые сюжеты: они ждут моего прихода, оживая в моем присутствии и застывая цементом, когда я ухожу.

А еще есть пятнышки на стеклах окна. Здесь нет красноречивой формы — они слишком малы. Не пятна даже — так, крапинки. Но они так завораживают! Если подвигать головой (незаметно, чтобы не провоцировать вопросы родителей), то можно сместить фон за окном, и тогда та или иная крапинка встраивается в уличный ландшафт, как будто именно этого фрагмента в нем и не доставало. Одну и ту же точку можно таким образом встраивать в разные места: она может стать едва заметной люстрой в окне дома напротив, или (чуть левее) серединой буквы «о» в надписи «Молоко» на машине, или шапкой мальчика, который гуляет с собакой.

Все это видится очень подробно, близко. И есть ощущение бесконечности происходящего.

Детство идет дальше, и мир уже воспринимается в меньшем приближении. Как будто с прибавкой в росте ты действительно становишься настолько дальше от земли, что уже способен замечать меньше подробностей, но при этом захватывать более масштабную картину. Появляется папин певучий голос. Я просыпаюсь в субботу утром и слышу, как папа и мама тихо обсуждают что-то на кухне: эталонная мера покоя, к которой больше никогда не вернуться. Еще нет недовольства собой, тревожных мыслей и даже скуки. Просто покой в первозданном виде.

Но он ненадолго. Сознание начинают засорять обязанности (пусть пока детские, но все же), заботы, которые разрастаются с каждым годом, как плесень на поверхности старого хлеба, страхи. Пауки, которых ты еще недавно собирала руками, стараясь как можно подробнее рассмотреть каждую мохнатую деталь, вдруг необъяснимо становятся жуткими. Их черные изломанные ноги страшно шевелятся в темных углах ночных кошмаров. И любое легкое прикосновение к коже — упавший с головы волосок, травинка, покачнувшаяся на ветру, рукав соседа по парте — мгновенно рождает образ ползущего по тебе насекомого и вызывает хаотичную панику. Правда, пока это лишь мгновения неприятностей. А будущее — оно прекрасно. В нем нет пауков (или, по крайней мере, страха перед ними), а обязанности выглядят гораздо приятнее нудных параграфов о феодальной раздробленности, полезных ископаемых и равнобедренных треугольниках. И всегда есть суббота и воскресенье, когда папа и мама тихо беседуют на кухне по утрам.

Тело становится как спелый фрукт. Тебя распирает от восторженных мыслей. Если сильный ветер, то кажется, что он прилетел за тобой: хочется броситься на его тугие струи, чтобы еще быстрее долететь до счастья. И кричать под удары грома так, чтобы сравнять напор звука изнутри и снаружи. Все так стихийно, так мощно, так необъятно!

Правда, иногда вдруг во время мытья полов наткнешься на давний двойной профиль на плитке. И промелькнет в голове какой-нибудь из их тогдашних диалогов. Удивительно, конечно, как эта мелочь могла занимать такое место в сознании! Но соринку, которая вот опять пристроилась (теперь вместо челки носатого), почему-то убирать не хочется. Пусть полежит: авось никто, кроме меня, не увидит.

Или чуть погодя приходит пора белить потолок: неприлично с такими пятнами, пусть и на даче. И вроде, давно уже присмотрелась, но вот за секунду опять в небе парит огромный орел, который смотрит с высоты собственного полета на свои же крылья, распростертые замысловатой береговой линией на бескрайних просторах неведомого океана. Становится жалко: не пятна — прошлого. И фотографируешь на телефон, чтобы хоть так сохранить впечатления детства.

А забот все больше. Они составляют монотонный фон жизни: коммунальные платежи, продукты из попутных магазинов, все новые и новые лекарства для мамы… И невероятное разнообразие недугов вокруг. Удивляешься, насколько изощренные и неожиданные страдания может приносить человеку его тело. Жалко всех, особенно маму. И страшно: неужели ты тоже будешь так мучиться! И выбиваешься из сил, чтобы хоть как-то облегчить. А в грозу иногда опять накатит стихийное предчувствие счастья, правда, теперь какое-то болезненное. Снова подставляешь лицо дождю и надеешься улететь вместе с ветром туда, где по задумке должно было быть так хорошо. Только в выходные уже не слышно на кухне голосов мамы и папы: папы давно нет, а мама без помощи не встает. Поднимаешься первая — и теперь «старшая» в доме. Организуешь для мамы привычное звучание утра, чтобы подарить ей то самое ощущение детского покоя. Ведь буквально вот этой ночью, когда она звала меня в полусне, она назвала меня мамой.

Потолки побелены и уже снова требуют ремонта. Плитку заменили, стены перекрашены. Все образы детства давным-давно стерты с лица земли. Та женщина в полупрофиль так и осталась несбыточным идеалом. Возможно, ее следовало оставить? Вдруг все дело в том, что когда-то был уничтожен тот клочок обоев над детской кроватью, который предсказывал такое волшебное счастье?

Тело стало как сухой лист. В доме абсолютная тишина. Мамы давно нет, и звуки воскресного утра совсем замолкли. Лежишь на кровати, всматриваешься в потолок в тщетных поисках новых образов. Время тикает, и сухая крупа секунд сыплется на тебя тонкой колючей струйкой. Проходит день. Проходит жизнь. Кровать, и ты на кровати, и все вокруг зарастает мхом. Это новое ощущение покоя. Теперь даже сильный грозовой ветер не способен унести к счастью.