Ведьма

Воздух в таверне Кармигана терпкий, застоявшийся. Пахнет острыми специями и чем-то мужским, грубым. В этот предвечерний час очередная волна посетителей схлынула, и за лоснящимися деревянными столами из дуба в разных углах помещения с низким потолком разместились небольшие группы охотников и торговцев из разных краёв и земель, далёких и не очень. Это был не местный, но извечно скитающийся по свету в поисках лучшей жизни люд: время закоренелых завсегдатаев ещё не наступило.
В этот день проездом здесь оказался и славный воин-северянин Талурион, в одиночестве восседавший на длинной скамье за одним из дальних столов. Пламя настенных факелов высвечивало его могучий, мускулистый силуэт, лицо же его было скрыто полумраком. Из большой кружки воин неторопливо потягивал ядрёное катраманское пиво, славившееся в здешних местах своим отменным качеством.
— Пива нам как у него, — кивнув в сторону Талуриона, сделал заказ Траман, один из охотников. — И пожевать чего-нибудь принеси, будь добр.
Рыжеусый, толстый, как бочонок, служащий, слегка поклонился троим охотникам, как видно, состоящим в одной компании, и на удивление легко, почти воздушно, покатился мячиком меж столами прямиком к глубоким погребам, к настоящей сокровищнице, до отказа забитой добротным спиртным.
— Твоё здоровье, славный воин! — гаркнул Траман, поднимая свою массивную кружку над столом и обращаясь к Талуриону. Тот кивнул и сделал большой глоток. Все также выпили.
— Отменное пиво, я вам скажу! — стукнул кулаком по столешнице охотник по имени Атмир, чьи смоляные волосы были собраны в тугой хвост на крепком затылке. — Прав я? Ну?
— Прав! Прав! — загалдели остальные после нескольких глотков.
Через мгновение Талурион уже сидел среди охотников посередине стола. Его лицо, мускулистые руки в железных налокотниках, и широкая, крепкая грудь блестели от пота. Тёмные, длинные, слегка волнистые волосы свободно падали на округлые от упругих мышц плечи, прикрытые прочными латами, иссечёнными ударами бывалых схваток.
Прикончив очередную кружку пива, Талурион обратился к сидевшим подле него мужчинам.
— Из охотников?
— Из них самых, — улыбнувшись, отозвался Траман, и глубокий шрам, полученный в давней ножевой драке, змеёй изогнулся на его сальной щеке.
— Охотники, только не местные, — подхватил Атмир, проведя ладонью по своей косе.
Олтас, третий охотник, ещё совсем молодой, молчал и как-то по-волчьи, исподлобья, глядел на Талуриона.
— Вечером мы бездельничаем, — заявил Траман. — А с утречка, коли дело есть верное, стоящее — мы с тобой, Талурион, хоть на край света.
Северянин переводил взгляд с одного охотника на другого.
— Так ведь? — в свою очередь обратился Траман к своим товарищам. — Вот и славно! Тогда по рукам, Талурион! Выкладывай, с чем мы имеем дело.
Кажется, все согласились. Талурион медленно кивнул.
— Эй! — окликнул Олтас одного из служащих. — Давай ещё по пиву на четверых!
— Как только, так сразу, — пробасил здоровенный лысый мужик с лоскутом чёрной кожи вместо правого глаза. — Будет вам пиво.
— Если пойдёте со мной, я бы посоветовал вам не переусердствовать с выпивкой, — предупредил северянин, отодвигая свою кружку к центру стола.
— А нам хочется, — несколько нагло заявил Олтас. — И мы…
Старшие охотники бросили неодобрительные, осуждающие взгляды на парня с коротко остриженной светлой бородой и аккуратными усиками. Олтас запнулся и опустил глаза в стол.
— Если Талурион так говорит — значит правильно говорит. Значит на то есть причины, — произнёс Траман. — Старших надо слушать, да помалкивать. Усёк, дружище?
Олтас лишь взъерошил волосы цвета пшеницы.
— Итак, насчёт дела, — подался вперёд Талурион. — В местном городе, у одной знатной семьи произошло несчастье: тяжело заболела их единственная дочь Марэна, девочка восьми лет. Её тело словно бы покрылось синеватой сетью, так, будто кожа исчезла, открыв сосуды. Родителей это приводит в почти панический ужас. Какие только лекарские светила к ней не заглядывали, какие только алхимики и чудотворцы не наведывались — всё без толку. Эту хворь ничто не берёт. Но один старый колдун и лесной затворник знает, что может помочь ребёнку: плоды с островов Кремина. 
Услышав про остров Кремина, охотники быстро переглянулись, посерьёзнели.
— Кремина, говоришь? — вопросил Траман, и шрам его вытянулся. — Эко махнул твой старый отшельник…
— Проклятое место, эти острова, — сказал Атмир. — Слыхал, немногие вернулись оттуда назад. А кто вернулся, говорят, и ум — долой…
— Я знаю на что иду и чем рискую, — кивнул Талурион, и глаза его сверкнули в свете огней. — Решать вам. Мне нужны помощники в этом предприятии. Вижу, парни вы бывалые. Дело прибыльное — родители девочки богаты, — но и очень опасное.
Искомые чудодейственные плоды произрастали на особых, вилковых деревьях среди глухих, болотистых островов, где нашли себе пристанище лишь мёртвые, да дикие, вечно голодные твари, жаждущие плоти и крови. По перешёптываниям и слухам местных, в тех проклятых землях хозяйничала одинокая ведьма Асхира, мнения насчёт которой разделялись: одни говорили, что это женщина, изгнанная из своего поселения за тёмное колдовство; другие — что это представительница некоего выродившегося народа, скорее даже небольшого племени, некогда устраивавшего кровавые, безумные оргии на древних, позабытых болотах и приносивших в жертву людей некоему мерзкому, червеобразному божку, явившемуся откуда-то из-за далёких пределов. Кто-то твердил, что ведьма эта выглядела дряхлой, горбатой, сморщенной старухой; кто-то заявлял, дескать, она была дьявольски обольстительной и божественно прекрасной молодой женщиной. Так или иначе, мало кто отваживался отправляться к ней в гости.
— Была — не была. Я в деле, — твёрдо заявил Траман. — Где моя не пропадала.
Охотник со шрамом отдавал себе отчёт во всех рисках и опасностях, предстоящих на пути в гиблые земли Кремина. Его семья едва сводила концы с концами, к тому же они с женой ждали двойню — ещё одни лишние рты. А у него уже давно не было серьёзного заработка. Теперь, похоже, что-то наклёвывалось.
Атмир так вообще был почти на мели, да и в долгах как в шелках. И с охотой что-то последнее время не ладилось. А деньги требовались.
— Я тоже пойду, — сказал он.
Вопрошавшие лица повернулись к молодому охотнику Олтасу. Он размышлял так, ибо тёмные, пагубные, мстительные мысли туманили его разум, а душу терзала жгучая, смертельная ревность: «если останусь жив, то вернусь назад и поквитаюсь с мерзавцем, отнявшим у меня невесту. Если нет, то пусть эта сладкая парочка сгорит в аду, а я и на том свете буду наблюдать, как они поджариваются, и подбавлять огоньку».
— В деле, — коротко и жёстко произнёс Олтас.
— Хорошо. Я поговорю с хозяевами о денежной награде, — пообещал охотникам Талурион.
Четыре, последние на этот вечер кружки с пивом, дружно встретились над столом, расплескав содержимое.
В помещение таверны в это время вошли три женщины-охотницы, отчаянные и смелые путешественницы по далёким и неведомым землям: две молодые и одна постарше. И все три статные, с гордой осанкой и гибкими, мягкими движениями кошки. Осмотревшись, охотницы примостились за одним из ближайших столиков и тут же заказали себе местную снедь и выпивку — знали в этом толк.
— Олтас, как тебе не стыдно? Ты же не собираешься сегодня ночью… — сказал Атмир, видя, как парень уставился на одну из девушек. А сам игриво подмигнул красивой старшей охотнице в мягком полушубке из меха ласки, с луком через плечо и широким кинжалом на бедре.
— О невесте своей лучше подумай, парень, — вставил Траман, хлопнув Олтаса по плечу. Тот со злобой и сдержанными проклятиями отшатнулся. Он готов был предаться любви с любой, лишь бы забыться, не думать о Велне, своей милой, но загулявшей невесте. Но даже если бы он с кем-то и переспал — в эту ночь или другую — на душе всё равно было бы тошно, гадко.
Остаток дня Талурион посвящал охотников в детали предстоящего дела. Прежде чем отправляться на гиблые острова Кремина, Талурион посетил своего старого знакомого, пожилого мага Балтарна, что жил отшельником в своём полукаменном-полудревесном доме, расположенном в урочище Трёх Больших Сов. Северянин наблюдал, как старик в грубом, пыльном балахоне колдует над своими волшебными, магическими сосудами, кидает что-то в глубокие чаны, наполненные мутными и разноцветными жидкостями; бормочет какие-то странные слова, весь объятый причудливо извивающимся в пространстве призрачным дымом. Талурион обзавёлся у колдуна особым, чудодейственным эликсиром, способным противостоять пагубному мороку. Взял он также и мешочек с необычным порошком, оберегающем от сглаза и порчи. Накануне каждый должен был выпить эликсир — несколько глотков тёмной, почти чёрной жидкости, ничем не отличающейся от простой воды, разве что цветом. А наутро все должны были повесить на поясе мешочки с порошком.
Компания переночевала в верхних помещениях таверны, предоставленных в распоряжение Талуриона и охотников гостеприимным хозяином заведения Кармиганом.
***
Утром, чуть свет, четвёрка во главе во главе с воином Талурионом выдвинулась в путь за целебными плодами Кремина.
Лето уже минуло. Стояла ранняя осень. Пахло опавшей листвой и дымом с далёких пожаров, некогда полыхавших среди густых, суровых лесов. В окрестностях же пожар словно бы причудливо застыл; согласно сезону, деревья разукрасились жёлтым, оранжевым, алым, бордовым, но лишь кое-где, местами, — остальная же часть всё ещё густо зеленела, точно насытившись ярким, щедрым в этом году на урожаи летом. Там и сям среди рощиц путникам попадались ржавые, бесформенные проплешины в листве.
На пути у них лежала Долина Костей или Скелетов. Неровное, изобилующее глубокими оврагами, пологими холмами, покрытое уродливой, обширной сетью разломов и трещин, пространство, что простиралось почти до самых Катакомб и горстки заброшенных поселений, за которыми и начиналась гиблая, болотистая местность. Там-то, в самом сердце мёртвых топей, и творила своё чёрное колдовство Асхира, кем бы она не являлась. Образовавшиеся в твёрдой, каменистой земле разломы показывали своё нутро, являя свету сотни разрозненных костей и черепов — всё что осталось от некогда великого, древнего народа, чья цивилизация поглотилась пучиной безжалостного, всепроникающего времени. Ныне это было жуткое, гнетущее место, где в свете луны и звёзд земляные скелеты гротескно застыли в своей мёртвой пляске, а расколотые черепа и кости тускло мерцали то здесь, то там, как некие бледные, редкие кристаллы из неведомых глубин земли. Эффект дополняли фосфоресцирующие грибы на тонких, изогнутых ножках, слабо мерцающая плесень и светящиеся неземным сиянием причудливые, искривлённые растения.
Они вступили в долину уже в сумерках, оставив позади петляющие по диким рощам почти заросшие охотничьи тропки, широкие травянистые поля, старые деревянные мосты и полуразвалившиеся бревенчатые заставы с глубокими рвами, наполненными грязными водами и облепленными мхом, всё ещё острыми кольями — свидетельства давних оборонительных войн.
Призрачный свет разливался вокруг, отбрасывая по сторонам причудливые тени. Казалось, на костяных физиономиях скелетов появились злорадные ухмылки; их костлявые руки тянулись к путникам из-за камней, готовые вот-вот вцепиться и задушить.
Талурион и остальные шли молча, держа своё оружие в руках, способные в любой миг отразить возможное нападение какого бы то ни было врага. Если даже днём это место вызывало трепет и гнетущую тревогу, то в вечерних сумерках и ночью способно было внушить мистический ужас, затрагивающий самые потаённые струны души. Уже здесь ощущалась таинственная магия зла, словно клубящаяся в самом пространстве. Холод скапливался в кривых оврагах, провалах и разломах. Холод исходил от груд костей и земли. Почти совсем рассыпавшиеся руины Крепости и зловещие Катакомбы они обошли стороной, стараясь не рисковать и лишний раз не испытывать судьбу.
Остановились в одном из крайних домов заброшенного поселения. Дальше — пологий берег, местами поросший бледной, чахлой растительностью, незаметно переходивший в болотистые заводи. Ночь стремительно разлила чернильную темноту по всему окружающему.
На привале они кое-как наскребли хвороста и развели костёр, который ещё хоть как-то мог противостоять обволакивающей тьме и зловещей, непредсказуемой ночи в далёком, отчуждённом краю. От огня впереди слабо поблёскивала вода. А дальше, в сгустившемся мраке, кипела бурная, беспокойная, своеобразная жизнь, существовал целый мир, полный неведомых опасностей, странных, резких криков и воплей, перекликающихся между собой ночных существ и укрытых темнотой гадов. Место тёмного колдовства и запредельных тайн.
Ну, по крайней мере, у них нашлись какие-никакие стены и крыша над головой, хоть строение, где они остановились на ночлег, и было таким древним, что почти почернело, покрывшись сотнями выщерблин, точно стены его посекли каменные дожди, сопровождаемые бешеными, злыми ветрами.
Немного посидев у костра, казалось, единственного здесь источника света — звёзд и луны не было, — охотники и Талурион расстелили на жёстком полу шкуры и улеглись, условившись по очереди стоять на часах, дабы избежать возможности внезапного, коварного нападения.
— Я подежурю у костра первый, — предложил Траман, опершись на рукоять своего меча. — А вы пока дрыхните и в ус не дуйте.
На том и порешили: Траман, скормив пламени новую порцию хвороста, остался бодрствовать у костра, а северянин, Атмир и Олтас отправились на боковую.
Посреди ночи Атмир разбудил Талуриона. Вид у длинноволосого охотника был крайне обеспокоенным и растерянным. От былой невозмутимости не осталось и следа.
— Что стряслось? — Талурион резко приподнялся со своего грубого ложа.
— Идём со мной, покажу, — отозвался Атмир, сжимавший в руке серебряный нож.
Костёр почти догорел, и уже начинал уступать натиску тьмы. Когда охотник подбросил в огонь хворост, в дрожащем свете разгоревшегося с новой силой пламени они увидели странную вещь: у самой кромки чёрной, отдающей гнилью воды лежали одежда, обувь, мешочек с волшебным порошком и меч Трамана. Не было только самого охотника.
— Сон у меня обычно чуткий, — нарушив тишину, произнёс Атмир. — Я поднялся, подошёл к костру, но Трамана…
— …там не оказалось, — закончил фразу Талурион. — Ты думаешь о том же, о чём и я?
— Кажется, что-то заставило Трамана сделать то, что он сделал, — заявил Атмир. — Не мог он такого совершить по своей воле. С чего бы?
И Талурион представил украшенное шрамом, широкое лицо Трамана, его жизнелюбие и колкие, беззлобные шуточки. А затем представил, как совсем ещё недавно находившийся среди них охотник поднимается у костра, идёт к болотистому берегу, сбрасывает с себя всё, и под воздействием некоей потусторонней силы или по причине вызванного этой силой внезапного помешательства, в чём мать родила бросается в чёрные, гиблые воды. Значит, даже чудо-настойка и особый колдовской порошок Балтарна оказались бездейственны.
Ситуация резко переменилась: теперь они находились в постоянной опасности попасть под влияние тёмных, злых чар. Ведьма нанесла удар первой. Талурион уже пожалел, что взял с собой посторонних на столь рискованное, опасное предприятие. Возможно, теперь он даже бы согласился с Олтасом, который наверняка про себя осуждал то, что ему, Талуриону, зачем-то понадобились другие люди в не таком уж на первый взгляд и трудном деле: подумаешь, ведьма-карга какая-то. Но нет, чёрта с два он согласился бы с недальновидным, дерзким пареньком, чья невеста наставила ему рога и теперь где-то принимала на себя страстные стрелы любви от другого.
— Ты видел сны? — спросил северянин у Атмира.
— Да, обрывочные, но очень странные, — сказал охотник, глядя во мрак над болотами. — И после пробуждения мне показалось, словно что-то пытается в меня проникнуть, завладеть моим разумом и волей. Во сне было примерно то же самое, это влияние…
Талурион вспомнил свой сон, такой детальный и яркий, будто это была явь. Отчётливый и отвратительный образ дряхлой старухи, зарывшейся в кучу заскорузлого тряпья в углу тесной коморки с земляными полом и стенами. А затем, неожиданно, появилась полуприкрытая звериной шкурой очаровательнейшая девушка с экзотическими, первозданными цветами Земли, вплетёнными в прекрасные, густые волосы, свободно рассыпанные по обнажённым, нежным плечам. Лоскутья шкуры, прикрывая часть женской спины и щиколотки, оголяла изящные ступни и пятки, а также полукружия соблазнительных ягодиц, похожих на спелые, сочные персики, манящие своим румянцем, так и понуждающие сорвать и испробовать их: сладок запретный плод.
Девушка повернулась к нему своим прекрасным лицом, посмотрела зелёными, таинственными глазами, демонстрируя очаровательную девичью грудь со вздёрнутыми, набухшими горячей кровью сосками, словно алчущими любви и настойчивых ласк.
Жгучий жар разлился в груди у Талуриона, сердце начало безумную гонку. Фантазия разыгралась не на шутку, и воин даже устыдился своих похотливых мыслей. Глубоким, грудным, приятным на слух голосом девушка на ложе сказала ему, что бедной девочке уже ничем нельзя помочь, что она умерла, и что это только благо для неё — в лучшем из миров она обратится в белокрылого ангела. Незнакомка попросила его остаться с ней, обещая всё, что он только пожелает; и тогда вместе они прочувствуют исступлённый экстаз огня, воды и ветра, изопьют из кубка очаровывающее лунное вино. Потом сон исчез, как развеянный сквозняком дым из курильницы.
— Это Асхира, — заключал Талурион. — И нам предстоит ей противостоять.
***
До самого рассвета все трое так и не сомкнули глаз. В тревожном, угрюмом ожидании просидели они в четырёх стенах древнего, давно покинутого жилища, ощущая, каждый по-своему, как что-то незримо присутствует поблизости, таится и довлеет над ними и над всем остальным. Но, так или иначе, ночь миновала, темнота рассеялась, частично опустившись вглубь болотистых вод, наступил бледный, туманный рассвет, и блеклый шар солнца повис над мрачным пейзажем. Вновь потянуло гарью от былых пожаров.
Угнетённые внезапным исчезновением товарища, они молча перекусили тем, чем великодушно снабдил их хозяин таверны.
Теперь им предстояла опаснейшая часть пути: нужно было преодолеть болотистую местность, чтобы попасть на соединённые между собой проклятые островки — прямо в угодья Асхиры. Однако задача несколько облегчалась, поскольку старик-колдун снабдил северянина ещё одним магическим порошкообразным веществом, способным чудодейственным образом указать путь через болота.
Когда-то, в лучшие для этих мест времена, здесь производились хорошие лодки, процветал рыбацкий посёлок, торговавший рыбой, а местные воды просто кишели ей. Несколько лодок до сих пор лежали, бесхозные, в одном из прибрежных ветхих строений. Но полагаться на их качество было нельзя, время всё же прошло изрядное, а чтобы залатать пробоины у них для этого попросту не имелось под рукой нужных средств, да и временем они особо не располагали: девочка нуждалась в безотложной помощи, и пагубное колдовство могло проявить себя в любой момент. Поэтому на определённых участках пути Талурион стал сыпать на воду белый порошок; тот выстраивался на водной поверхности в отчётливо видимую линию, и они следовали этой дорогой, ступая по мягким кочкам или фрагментам земной тверди, при этом не опасаясь с головой провалиться в смертоносную трясину. Однако расслабляться не следовало: всё здесь дышало угрозой, ужасом, а в вонючем, сыром воздухе повис зловещий морок.
Чем дальше, тем воздух всё больше становился насыщен едкими болотными испарениями. Талуриону и остальным пришлось надеть на лица повязки. В разных местах на воде, среди плотных наслоений ряски и странных, похожих на бледные человеческие лица цветов, вспухали гроздья огромных пузырей; они лопались с отвратительным звуком, выпуская на свободу застоявшиеся в глубинах ядовитые газы.
Какая-то морская тварь с резким всплеском вынырнула почти прямо перед ними. Талурион взмахнул своим мечом, поскольку оказался ближе всех к болотному чудовищу. Существо атаковало. Лезвие меча северянина стремительно опустилось, но удар, кажется, не принёс результата: верхняя часть твари, ближе к треугольной, рыбоподобной голове, была покрыта чем-то вроде рогового панциря, какой мог быть у доисторических ящеров. Широко разинулась пасть, полная зубов-игл.
— Оставайтесь на местах! — крикнул Талурион двум охотникам. — Деритесь там, где стоите! Нам нельзя отклоняться от проложенного порошком пути! 
Существо выбралось на кочки, опираясь на твердь своими могучими конечностями-плавниками. Северянин отступил чуть назад, а затем резко и ловко вонзил меч в раскрытую пасть существа. Рыбьи челюсти сомкнулись. Чёрные, свирепые, покрытые плёнкой глаза, моргнули. Сразу два клинка охотников обрушились на угреобразное, склизкое тело чуть ниже костяного панциря: враг заметался, забился из стороны в сторону, и уже больше не смог нырнуть в свою стихию. Тварь шумно захрипела, захлёбываясь смрадной пенистой жидкостью. 
— Осторожно! — предупредил Талурион спутников.
Он заметил по крайней мере двух тварей, которые приближались к ним, как крокодилы к своей добыче. Монстры бросились одновременно. Олтас, пытаясь защищаться, сделал несколько шагов назад и по пояс провалился в отравленную газами воду.
— Проклятье! Держись, дружище! — Атмир бросился на подмогу своему младшему товарищу, протянул к нему ладони. Тварь резко вырвалась вперёд, сомкнув зубы на руках охотника с косичкой. Точно ветки захрустели кости, и Атмир, даже не успев вскрикнуть, разом лишился обеих рук по самые плечи: огрызки хрящей, клочки сухожилий и кожи были залиты кровью. Охотник рухнул назад, его охватили предсмертные судороги.
В это время Талурион сдерживал натиск сразу нескольких болотных тварей. Когда он обернулся на дикий крик Атмира со страшными обрывками вместо рук, Олтаса засосало в болото по самую шею, а пребывающего в шоке, дезориентированного, истекающего кровью старшего охотника утащило в воду одно из чудовищ. Две другие твари отступили, словно потеряли к людям всякий интерес — вероятно отправились делить добычу, беднягу Атмира, который ещё даже не успел умереть и до последнего бился в судорогах, уже находясь под водой. 
Талурион крепко схватил Олтаса и, напрягая все силы, потащил на себя. Вокруг всё было залито кровью Атмира. Кровь попала в воду, и теперь сюда могли стянуться все твари, жаждущие этой самой крови и лёгкой добычи. Наконец парня удалось вытащить из трясины, он оказался весь перемазан смердящим, маслянистым илом.
 Дальше чудесный колдовской порошок не понадобился: разрозненных клочков суши и мшистых кочек становилось всё больше, идти стало легче. Талурион и Олтас быстро покинули место кровавой схватки, где рыбьей тушей осталось лежать поверженное болотное чудовище, и где нашёл свой конец охотник Атмир, который никогда уже не расплатится за свои долги.
Талурион оглянулся на своего спутника. Тот метнул на северянина волчий взгляд.
— Герой… — пробурчал Олтас. — Это по твоей вине погибли люди, замечательные охотники…
— Да, они погибли, — отозвался северянин. — Но не из-за меня. Я предложил. Они сами так решили, отправляясь в это опасное приключение, и, я уверен, устремились сюда, не сколько движимые лишь корыстными, алчными интересами, ради великой славы, сколько направляемые лучшими и человечными побуждениями. Если бы не Атмир, ты был бы уже на дне этих чёртовых болот! Так что лучше заткнись!
Олтас, бросив очередной колкий взгляд на Талуриона, так и поступил. До конца дня они не обменялись более ни единой фразой.
Наконец они добрались до первого острова среди островов Кремина — небольшого, поросшего полумёртвыми, кривыми деревьями и колючим терновником. Незаметно и тихо, будто какой-то мягко ступающий призрачный хищник, подкрадывался вечерний сумрак. Они проделали нелёгкий, рискованный путь и теперь нуждались в отдыхе, чтобы уже рано утром углубиться в проклятые, заколдованные земли. Никакой речи о сне среди болот и клочков суши, кишащих плотоядными тварями и прочей гнусной нечистью, даже и быть не могло. Им всё время приходилось оставаться начеку. Но с собственной природой совладать трудно. Усталость после продолжительной дороги, схватка с болотными чудовищами, физическое и психологическое напряжение давали о себе знать: оба стали клевать носом, сжимая в руках оружие. Костёр они не развели, дабы не привлекать к себе местных обитателей, явно не отличавшихся дружелюбием.
 Пока северянин и молодой охотник ещё не сомкнули глаз, им всё время казалось, что кто-то неотрывно, жадно наблюдает за ними; дожидается, когда они утратят бдительность и можно будет напасть. Не проходило неприятное ощущение чьего-то постоянного, но незримого присутствия поблизости. Но вскоре тяжкий сон окутал их, подобно колдовскому, исполненному тёмной магии мороку или ветхому, тяжёлому савану. 
Мерцали звёзды на небе, и огромная, первозданная луна распространяла волны мягкого сияния, окутывающего всё магическим, голубоватым светом; вызывая в сознании смутные, причудливые видения; приоткрывая завесу ночных загадок и тайн; проявляя сумеречную красоту, состоящую в союзе с могучими земными стихиями и недостижимыми пространствами за гранью времён — теми, что до сих пор не постиг человек, и оттого казавшимися ещё более притягательными.
В этом призрачном, неподвижном звёздно-лунном свете рядом с заснувшим Олтасом опустилась девушка невиданной красоты, с южными, благоухающими цветами в длинных, тёмных волосах. Молодой охотник отчётливо видел её прекрасные черты, способные вызвать у любого мужчины экстаз ещё до того, как она прикоснётся к нему или он заключит её в свои объятия. Она придвинулась к нему ближе, и его овеял головокружительный аромат; положила тонкую, изящную руку на его замершую в волнении грудь, голова её склонилась к его уху, и она зашептала. Зашевелила сладостными, манящими устами тихо, словно по траве скользнул ночной ветер, нежно, как заботливая мать, рассказывающая своему ребёнку сказку на ночь.
Олтас, неподвижный и очарованный, со всё возрастающим волнением внимал её словам, легко слетающим с алых губ подобно мягким лепесткам неповторимого, хрупкого цветка, растущего на краю Земли. 
— Твоя невеста Велна тебя больше не любит. Она путается с другим, и теперь он ласкает и целует её изо дня в день, из ночи в ночь. Скажу больше — она и думать о тебе забыла. Но ты, коли пожелаешь, можешь остаться у меня. Здесь нет недостатка в прекрасных девушках, чьи поцелуи сладки и ароматны, как нектар диких полевых цветов, и чьи объятия жарки, какими иной раз бывают далёкие южные ветры, дующие из-за изумрудных морей с далёких пустынь. Тебе не нужно их ни о чём просить — они позаботятся обо всём сами. Ты можешь выбрать себе одну, двух или больше, на своё усмотрение, без ограничений. И ты позабудешь свою Велну, которая не даёт тебе покоя, забудешь про всё остальное. Ты будешь пить чудесные, волшебные вина, есть осетров и сладости, будешь окружён неслыханной роскошью и поразительной красотой, какие недоступны даже знатным правителям и золотым, пресытившимся королям с разных краёв света. Ты ощутишь в себе силы и энергию, о которых ранее не догадывался. Ты познаешь самые сокровенные женские тайны, станешь превосходным любовником; и красивейшие молодые девственницы, сбросив ненужные одежды, сделавшись твоими пленницами, точно породистые кошки, будут ласкаться о твои ноги, покрывая их поцелуями, нежными и лёгкими, словно прикосновения лесных бабочек, но страстными и горячими, словно ложе пылких любовников. Ты растворишься в чудесном, безбрежном океане вечной любви, нежности, пламенной страсти и удовольствий.
Так ты готов, Олтас? С кем ты желаешь возлежать в волшебном лунном сиянии в свою первую ночь здесь? Кто же твоя избранница, с коей ты хотел бы провести незабываемую ночь любви?
— Ты, — не раздумывая ответил тогда Олтас, точно невидимой сетью опутанный колдовскими чарами, одурманенный красотой и сладостными цветочными ароматами.
В сей же миг лёгкое, пьянящее, ароматное дыхание красавицы сменилось отвратительным гнилостным духом. Рука молодого охотника, уже нащупывавшая под мехом восхитительно округлую и приятно тяжёлую, точно спелый, налитый жизненной силой плод, девичью грудь, теперь будто бы сжимала сморщенный, опустевший бурдюк. Сведённые судорогой пальцы проводили по мерзкой, шершавой коже, натянутой на рёбра костлявой грудной клетки. Очаровательный овал совершенного и бесконечно манящего молодого лица, обрамлённого густыми волосами, превратился в обвисшую, уродливую физиономию древней старухи с выпученными, безумными глазами и всклокоченными, обесцвеченными, разметавшимися в беспорядке волокнистыми клочьями. Старушечья челюсть упала вниз, будто разом слетели салазки, из чёрного провала иссечённого морщинами рта вывалился целый ворох яростно шипящих, обозлённых змей.
Олтас завопил что было сил. Но то был только сон. В то время как истинный ужас, направляемый чьей-то пагубной, злой волей, стремительно приближался к двум людям, остановившимся на привал, чтобы настигнуть их.
В красноватом свете воспалённой, нездешней луны молодой охотник только успел увидеть, как нечто бесшумно прыгнуло на него с ближайшего дерева. Это же успел заметить и Талурион, вскочивший со своего места, крепко сжимая обеими руками рукоять меча. Ветки деревьев трещали и шевелились — вероятно там были ещё нападавшие.
Трудно было поверить, что это голое, измазанное илом дикое существо, с грубо содранной с половины лица кожей и поблескивающим обнажённым мозгом, некогда являлось человеком, и не просто человеком, а их прежним спутником, весельчаком Траманом, первым среди охотников согласившимся отправиться на проклятые острова Кремина, чтобы помочь захворавшей девочке из богатой семьи. Оставалось только поражаться, как Траман без всякой помощи преодолел топкие болота и обширные водные пространства. Вне сомнения, что без колдовской силы тут не обошлось.
Кошмар наяву ляскал зубами у самого лица Олтаса. Тело Трамана как-то изменилось: на пальцах выросли звериные когти, появились вампирские клыки; неимоверно возросла физическая сила. Бледный червь болтался меж ног.
Олтасу всё меньше удавалось сопротивляться, его охватило отчаяние. Ударом ноги Талурион отбросил чудовищно изменённого Трамана в сторону, крикнув парню:
— Вооружайся! Быстрее! Сейчас они на нас накинутся!
И тут, словно выпущенные из какого-то позабытого ущелья демоны, среди ветвей мёртвых деревьев показались другие заколдованные. Один за другим в жутком безмолвии срывались они вниз, и кто на своих двоих, кто по-звериному, на четвереньках, нёсся на людей.
Олтас выпустил стрелу в одного из противников, и тот, поражённый в сердце, рухнул замертво наземь. Но точно попасть из лука в этих слуг тёмной магии было не так уж просто. В ход пошли мечи и кинжалы. Однако двоих молодой охотник всё же успел метко поразить стрелами. В то время как Талурион, яростно и стремительно орудуя одновременно мечом и ножом, расправлялся с утратившим человеческое обличье Траманом и остальными. Скорее это были полузвери-полулюди, от которых исходило что-то первобытное и даже потустороннее, словно их, подобно холодному ветру, овеял дух из безмерных, запредельных бездн. Несколько раз Талуриону приходилось вырывать Олтаса из лап смерти.
Поток атакующих иссяк также быстро, как и начался. Землю усеяли окровавленные, изрубленные нагие трупы. Отрубив голову Траману, северянин завершил эту схватку.
Огромная сова захлопала крыльями над их головами. Мужчины выстрелили из луков, но не попали в дьявольскую птицу — она исчезла за деревьями, глухо расхохоталась, точно издеваясь над ними. Большая луна, вспухнув красным, померкла, и алое сияние исчезло. Зловещий, колдовской смех замолк где-то вдалеке. Наверняка это была Асхира, перевоплотившаяся в одного из своих фамильяров.
Начиналось бледное, туманное утро, и жёлтое солнце сеяло вокруг такой же бледный свет. Впереди, в почти неподвижной дымке, над чахлой растительностью угрожающе высились развалины древней крепости, чьи героические защитники пали ещё столетия назад. И тут молодой охотник заметил, как за их спинами пришли в движение тёмные воды, и глаза его округлились от ужаса. Обернулся и Талурион, готовый к любым, даже самым невероятным опасностям.
Из чёрных болотных вод поднимались к рассвету изъеденные временем и ядовитой, отравленной водой трупы людей, когда-то нашедших здесь свой конец. На лицах одних худо-бедно ещё сохранились кожные покровы, лица других представляли собой мешанину из лохмотьев кожи, мышц и костей; некоторые разложились почти до скелетов, но противоестественным чудом держались на сгнивших, лишённых плоти ногах; болотная вонючая жижа и вода изливались из множества дыр в разлагающихся телах. Здесь были воины, наёмники, торговцы, крестьяне и рыбаки. Кто-то сжимал в почерневших пальцах меч, кто-то ржавый серп или топорик. Некоторые трупы, поднявшиеся из вязкого и маслянистого прибрежного ила, кишели паразитами.
Их было много — пятьдесят, может и больше. И все они, в разной степени разложения и сохранности, опутанные водорослями, облепленные илом, покрытые ряской и тиной, медленно двигались в сторону двух заворожённых людей. Упрямо и настойчиво шли вперёд по чужой указке.
— К развалинам! — скомандовал Тарурион. И они бросились к почерневшим, заросшим травой и мхом камням, оставшимся от некогда могучей, неприступной крепости.
Мертвецы постепенно брали их в полукольцо. Они попали в разваливающийся, крошащийся каменный лабиринт с открытыми небу переходами, заваленными камнями коридорами и ничем не оканчивающимися лестницами. Местами, в провалах, ямах и трещинах, держалась застоявшаяся, источающая сырой, гнилостный запах, вода.
Охотник и воин вскарабкались на площадку одной из лестниц и стали дожидаться, когда ходячие трупы столпятся внизу у лестницы. В подходящий момент они, приложив немалые усилия, сбросили вниз тяжёлую, кованую дверь, сразу раздавившую пятерых мертвецов. Затем в ход пошли камни: они сбивали противников с ног, проламывали им головы и грудные клетки, ломали конечности.
Талурион вовремя успел прикрыться щитом, когда один из облысевших мертвецов, словно бы плакавший червеобразными паразитами, копошащимися в глубоких глазницах, поднял старинный, но всё ещё упругий лук и пустил стрелу, к счастью, не достигшую цели. Ответной стрелой северянин поразил стрелка в голову, и тот рухнул в наполненную водой яму.
Цепляясь друг за друга, перелезая через себе подобных, мертвецы уже упрямо лезли по мшистым, влажным ступеням древней лестницы, как какие-то выползающие на свет чудовищные жители позабытого подземного города. Талурион отбросил лук и обеими руками схватил огромный, тяжеленный кусок крепостной стены, поднял его над головой и с силой бросил вниз. Истлевшие, полуразложившиеся тела и конечности ломались и трещали, как тростник.
Большая сова пронеслась над ними, рассеивая крыльями туманную дымку. Олтас выстрелил из лука и промахнулся. Гулкий, издевательский хохот разнёсся среди развалившихся залов, расколотых колонн и рухнувших арок. Асхира злорадствовала, сея кругом своё чёрное колдовство, как некие семена зла.
Вдруг со стороны послышался какой-то скрип и грохот, будто кто-то могучий и грозный перекладывал и передвигал где-то массивные камни. Что-то громоздкое, неуклюжее возникло в одном из обширных, полуразрушенных проёмов, и огромный камень угодил в голову Олтаса: череп парня проломился вовнутрь, как яичная скорлупа, и он упал прямо в объятия вечно голодных мертвецов внизу лестницы, где уже лежала гора искалеченных, раздавленных тел. Начался долгожданный, кровавый пир. Северянин едва успел увернуться от второго брошенного камня.
Показалось каменное чудо: человекоподобные Стражи, некогда оборонявшие крепость наравне с людьми. Мощные фигуры, целиком состоящие из камня, способные крушить всё вокруг, передвигающиеся благодаря магии. Теперь колдунья использовала Стражей по своему усмотрению.
Вооружившись внушительным куском потолочной балки, древней, но всё ещё прочной, Талурион стал обороняться, орудуя ей, как дубиной. Однако его сокрушительные и расчётливые удары почти не производили на причудливого противника никакого эффекта. Это было всё равно что хлестать метёлкой по горе. А вот один удар Стража способен был переломать воину добрую часть костей или вовсе снести голову с плеч. Талуриону приходилось со всей ловкостью и расторопностью уходить с линии атаки, отклоняться, пригибаться, отпрыгивать. Балка в его руках почти разлетелась в щепки, и несколько раз его едва не впечатали в стену каменные кулаки размером с яйцо гигантской нелетающий птицы.
Так, с огромным усилием сдерживая натиск неутомимых, заколдованных каменных солдат, Талурион продвигался к центру крепости, где пошёл на уловку: заманил Стражей в глубокий провал в полу, куда они с грохотом и провалились. За ними последовали ожившие мертвецы, с некоторыми из которых, вооружёнными и потому особо опасными, северянин расправился сам.
Талурион осмотрелся. Он дико устал, болели ушибленные конечности, кровоточили обширные ссадины, пот тёк ручьями, заливая глаза. Следовало выходить из сумрачного и зловонного крепостного лабиринта на открытое пространство, где можно было разгуляться.
Наконец, спотыкаясь, воин выбрался наружу. Солнце невесомо плыло в болотных испарениях, смешанных с дымом. Впереди простирались спутанные заросли, а за ними — лишь гиблые, ядовитые болота.
Не успел Талурион хоть на мгновение прилечь отдохнуть, как из-за кустарника раздался приглушённый рык. Огромная птица зловещей тенью кружила высоко в небе, всё продолжая насмехаться. Ожидая очередных неприятностей, северянин вскочил на ноги.
Зелёное, скользкое чудовище вышагнуло из зарослей, как некое мифическое, допотопное существо, выходящее из далёкой, затерявшейся во времени легенды. Ящер раза в полтора, если не больше, превосходил рост Талуриона, будучи выше и шире каменных Стражей. В широкой, злобно-угрюмой морде монстра сочетались черты рыбы, амфибии и крокодила; однако в мощном туловище угадывалось что-то человекообразное. Весь облик этого создания внушал почти священный трепет и ужас.
Здесь вряд ли смогли бы помочь меч, кинжал и стрелы, и потому, напрягшись, Талурион вырвал из оборонительного крепостного рва устрашающего вида острый кол. Затем, не таясь, смелый воин вышел вперёд, чтобы лицом к лицу сразиться с чудовищным врагом, с которого ещё стекала болотная вода.
Издав утробный рык, ящер-полубог, вызванный ведьмой из мифического прошлого или какого-то чуждого мира, бросился вперёд. Давя неумолимым натиском и звериной силой, монстр едва не раздавил воина своей громадой. Однако Талурион, быстро отпрянув, орудуя колом, как палкой, огрел один из зелёных боков врага. Тот махнул своей рукой-лапой, отшвырнув северянина в сторону. Прокатившись по земле до рва, Талурион вскочил на ноги и увидел, как огромная птица, сложив крылья, уселась на могучее плечо водяного чудовища. В следующую секунду ящер хлестнул хвостом с четырьмя острыми костяными шипами на кончике, как у стегозавра. Страшный и резкий удар не достиг цели, поскольку Талурион, стремительно пригнувшись, скрылся в овраге. Что было сил северянин нанёс удар по задним конечностям ящера, и тот взревел от боли, пошатнувшись и свирепо размахивая хвостом.
В это время Талурион увидел, как сидящая возле мерзкой головы монстра сова превратилась в обнажённую, намасленную молодую амазонку, воинственно размахивающую коротким копьём-дротиком. На плече её висел небольшой, тугой лук. Всё складывалось не в пользу Талуриона, которому теперь приходилось прикладывать вдвое больше сил и ловкости, борясь с многоликом противником и проявлениями сверхъестественного зла. К тому же он ощутил какой-то шум в голове — это Асхира наводила на него свой морок. Колдунья предстала в образе стройной, черноволосой и черноокой девушки-воительницы из далёких экзотических земель, где молодые женщины горячи и пылки не только в постели, но и в бою, и не стыдятся своей наготы — разве можно было стыдиться совершенной красоты? Ведьма оседлала ящера, как боевого слона. Северянин только и успевал отбивать сокрушительные удары громадных когтистых лап, шипастого хвоста, да ещё уворачиваться от ударов копья и пущенных из лука стрел. Он успел хлебнуть чудодейственной настойки мага Балтарна, и колдовское наваждение отступило, шум в голове прекратился.
Талурион стрелял из лука в ответ, целясь в голову монстра или в воительницу, но попасть было не так просто. Ящер теснил северянина к глубокому оборонительному рву, ощерившемуся острыми кольями, как зубастый рот глубоководной рыбины. Воин старался бить чудовищного противника по ногам, чтобы тот рухнул наземь вместе с агрессивной и одновременно прекрасной наездницей, пытался достать до неё колом.
Талурион поддался натиску чудовища, подыграл ему, осторожно отступая назад. Затем, когда соперник оказался совсем близко, северянин нанёс сильнейший удар по ноге ящера-полубога, и тот, потеряв равновесие, стал заваливаться вперёд. Тогда Талурион, откинувшись на спину, выставил перед собой длинный, острый кол. Насадившись по самую сердцевину на кол, ящер стал падать в ров, грозя погрести под собой и воина. Но Талурион, ловко увернувшись, только освободил противнику место для падения. Сразу несколько кольев вонзилось в грудь и брюхо огромной твари, неистово взревевшей от боли.
Один из кольев пробил наезднице грудную клетку, выйдя между лопаток, и Талурион увидел, как воительница начала менять свой облик. Молодое и окровавленное женское тело превращалось в кучу старушечьих костей с гигантскими, потрепленными крыльями совы. Ведьма конвульсивно забилась, зашлась животным воплем, её расширившиеся глаза огненно запылали в дикой, предсмертной агонии — так вспыхивают, прежде чем окончательно погаснуть, очи умирающего демона или горного дракона.
Не мешкая, северянин подобрал копьё-дротик и добил ведьму двумя ударами в сердце и голову. С Асхирой и её тёмной властью было покончено. В воздухе будто что-то переменилось, солнце засияло ярче и светлее, словно вырвавшись из томительного плена ядовитых болотных испарений, отравлявших всю округу. И даже дышать стало как-то легче. Пагубная магия пропала вместе с Асхирой, чьё тщедушное, старое тело на глазах превратилось в горстку почерневших останков.
Опасность миновала, и теперь следовало отыскать целебные плоды с растущих где-то здесь редких вилковых деревьев. Найти то, ради чего они пришли сюда, а некоторые поплатились за это жизнью.
В изнеможении и бессилии, истекая солёным потом и кровью из многочисленных ссадин и порезов, Талурион повалился на землю и какое-то время так лежал, глядя в нежную голубизну неба. Он думал о произошедших с ним злоключениях. Не столь уж далёкая вылазка обернулась полным опасностей, кровавым, трагическим приключением. Но он, Талурион, был по-прежнему жив и свободен, он благодарил за это богов и судьбу. Нужно было по-человечески похоронить Трамана и Олтаса, вырыть для них могилы.
В центре развалин крепости обнаружился укромный, внутренний дворик с глубоким, древним колодцем. Кругом неуёмно росли сорняки, а совсем рядом предстала жиденькая рощица вилковых деревьев с россыпью необычных, ярко-красных плодов. Положив несколько почти идеально круглых вилковых даров в свою наплечную кожаную сумку, северянин пустился в обратный путь. На свою удачу в заброшенном рыбацком посёлке он обнаружил вполне себе целую лодку и, избрав несколько иной маршрут, поплыл по туманной воде. Однако теперь туман этот не казался зловещим, таящим неведомые опасности и преграды, а представлялся вполне уместным и естественным.
Наконец, добравшись до роскошного богатого дома, где лежала больная девочка, как оказалось впоследствии будущая принцесса земель Лоатмора, Талурион увидел лицо отца ребёнка, которое не на шутку взволновало северянина. Однако всё изменилось, когда отец сообщил, что девочка внезапно поправилась. Видно было, что мужчина пребывал в смятённых чувствах: его обуяли одновременно растерянность, тревога, облегчение, радость и страх перед тем, что его дочери внезапно может стать хуже. Оказалось, что девочке полегчало совсем недавно, какие-то часы назад, когда северянин ещё находился в болотистом краю и бился с Асхирой и её порождениями.
 Как сообщил маг и лесной отшельник Балтарн, коварная, злая ведьма исподволь высасывала жизненные силы у младенцев и детей постарше, являясь к ним в образе маленького, почти незаметного зверька, вёрткой птички или насекомого, даже в форме бесплотного, невидимого духа. Она крала здоровье и красоту у очаровательных девушек-девственниц и здоровье — у молодых беременных женщин. Горе распространялось в разных семьях, рождались мёртвые младенцы и некоторые, убитые горем роженицы, накладывали на себя руки в неизмеримом отчаянии и горе. Но теперь со злобной колдуньей было покончено, и жизнь у людей налаживалась.
Как и обещали, счастливые родители девчушки щедро заплатили северянину. Талурион  отыскал родственников погибших охотников и отдал им часть денег, оставив себе скромную долю — на карманные расходы, на снаряжение и на чёрный день. Было в жизни нечто важнее денег. Талурион радовался увидеть, как маленькая девочка открывает свои голубые глаза и встаёт с постели, с которой она не подымалась долгие, мучительные недели. Пришло наконец долгожданное исцеление, и в доме словно бы посветлело, рассеялись мрачные, тяжкие думы.
Талурион поцеловал улыбающуюся девчушку, потрепал её по светлой головёнке. Затем попрощался с её родителями, обнявшись с каждым, и вышел из дома. Посмотрел вдаль. Его, как всегда, ожидали новые, непредсказуемые приключения и далёкие, необыкновенные, полные опасностей и чудес, путешествия.
Он отправлялся в путь.