Обелиск

Когда я проснулся, только-только первые лучи солнца касались Мемфиса. То волшебное время, когда еще сонная утренняя заря обнимает спящий день.
И причиной моего пробуждения в столь ранний час было предчувствие, что сегодня Клеопатра будет пророчить. Моя Клеопатра, дарованная Дианой - одна из гордых ее нимф – за то, что когда-то смог пробудить улыбку на лице прекрасной богини охоты, когда Диана случайно услышала мою песню в дикой роще, близ Фив.
В Мемфисе свили мы с Клеопатрой свое гнездышко и зажили в любви, ласке и покое, но время от времени она менялась и пророчила. И сегодня это непременно должно было случиться.
Все утро и весь день небо было чистым, и моя нимфа была прекрасна, добра и нежна, но я знал, что перемены неизбежны! Лишь к вечеру, когда почти отгорел закат, на горизонте на западе появилась небольшая тучка.
- Началось!
Уже вскоре весь горизонт, а потом и все небо затянули грозовые облака, упали первые капли дождя, стало темно, и первая вспышка молнии и удар грома возвестили мне о начале пророчества!
Я поспешил в дом. У распахнутого окна спиной ко мне стояла Клеопатра. То и дело, врывающийся ветер развевал занавеси и тунику моей нимфы. Со второй вспышкой молнии она обернулась, и я увидел пред собой неумолимую Алектру –непрощающую, ввергающую в безумие! Одну из Эриний, дочерей Эреба и Нюкты - повелителей Мрака. И я уже был не я, а несчастный Орест, настигнутый богинями мщения за прошлые провинности!
С третьей вспышкой молнии беснующейся за окном стихии, лицо Клеопатры явило ужасающий лик ярости, и она, протянув руку в указующем, казалось в самые глубины Ада, жесте, явила пророчество:
" ИДИ НА …"- и произнесла то самое запретное слово, которое пробуждает от тяжелого сна Титанов во мраке Тартара, а боги Олимпа вскакивают со своих лож, бросая золотые кубки с нектаром, и наспех облачаются в доспехи, чтобы спасти рушащиеся небеса.
И грянул гром!
Должно было мне, тот час, без промедления, без сборов отправиться в указанное место, ибо явлена воля Богов. По всему Мемфису, то тут, то там хлопали двери и уходили вместе со мной те, кому в эту ночь пророчили их нимфы.
И шли мы сквозь бурю, сквозь хлесткие струи дождя, сквозь молнии и гром к заветному месту.
Было то место выжженным холмом, усеянным костьми тех, кто не смог уйти отсюда, 
А на вершине холма, казалось, упершись острием в грозное небо, возвышался обелиск. И молнии били в него
Был он черного мрамора и испещрен, будто древом вен, надписями из золота, говорящими на неизвестном языке.
И встали мы вкруг того обелиска, и сказали:
- Мы пришли …
А как сказали то слово, закружились свинцовые тучи вокруг вершины обелиска, все быстрее и быстрее, и огромный смерч образовал подобие женского «О» над ним. И ужасный голос прогремел с вышины:
«Кто ты есть, червь?!»
И ударил обелиск, вглубь женского «О» слепящим светом.
И разразился ураган сильнее прежнего,  и подняло нас, и швыряло, и било, а кого и насмерть разбило о мрамор камня. И так продолжалось долго. А как стихло, кто смог, поднялся и побрел обратно в Мемфис, а кто не смог, остался здесь навсегда.
Только под утро, исполнив пророчество, вернулся я в дом, избитый и холодный и возлег рядом с Клеопатрой, она же заключила  меня в объятия свои,  жалела и спрашивала. А я отвечал. И молвила она:
- Дорогой, тебя  просто послать нельзя?! Вечно ты оказываешься в интересных местах!