Глава 27. Приходила боль тупая

   

          Приходила боль тупая, постоянная...
          Приходила боль хозяйкой в мой печальный дом,
          До рассвета песни пела за моим столом,
          Всё крушила, стёкла била, рассыпала соль,
          А когда ты приходила, уходила боль.
          („Приходила боль“ —  и. Николаев.)

Вот и остался я один — бросили как ненужную вещь — ушли не попрощавшись и даже не оглянувшись, словно я деспот какой то и даже слова прощального не достоин. Оставили в самый  неподходящий момент, когда я этого совсем не ожидал — словно ударили  в солнечное сплетение со всего маха. Как оказалось это и есть предательский подлый удар, но не в спину — в самое сердце. А что я такого сделал? Привёл в гости нового своего друга, который им не понравился. Мне может тоже не нравится: Лукьяновна приехала в гости и гостит уже два года и только сейчас наконец решилась вернуться к себе и с собой увезла всю мою семью. А ведь я ни делом — ни словом никого не обидел. Что бы они сделали если бы я был таком, как Тургун — муж моей сестры Ани, который избивает её за каждое не понравившееся ему слово А Татьяне только раз прилетело от меня в глаз — и то по ошибке: предназначалось Лукьяновне, а доченька подставилась. Тогда они тоже так же быстро собрались и укатили в Наманган — обо мне никто не подумал. Как же мне тогда было плохо — этого не знал никто. Я так ждал хоть какой то весточки от неё — каждый вечер бегал встречать почтальоншу — всё напрасно. Но тогда она всё же вернулась через месяц — потому что любила, и, как и я без неё, не могла жить без меня. Сейчас прошло уже три недели, а уверенность что она не вернётся крепнет всё больше и больше. И я уже не жду писем — что она может написать мне, что я ей неприятен и она больше не хочет видеть меня? Так это и без письма понятно. Её взгляд, когда ни ночью уходили из дома, сказал всё. Он уничижал, уничтожал меня, делая маленьким и ничтожным — таким взглядом и убить можно, даже не произнеся ни слова.
А я с тех пор ни есть, ни спать не могу — и даже спиртное не успокаивает — я прост не могу пить ничего — даже пива — от всего отвратило. Только на работе ещё кое как оживаю, а дома брожу из комнаты в комнату, как дикий зверь по клетке — разве что не рычу и не вою. Но этого никто не видит, а я уж точно никому этого не раскажу — даже Венере, которая после отъезда Татьяны и детей решила, что я наконец к ней перееду жить. Ну да, да — у нас связь — не отрицаю. А что мне оставалось делать, когда Татьяна отвергала меня и как человека, и как мужчину? А какой мужик может долго вытерпеть без женского тела, без любви и ласки? Лишившись этого он начинает звереть А тут на работе молодая — на 15лет моложе Татьяны прилепилась как клещ: тут тебе и чаёк каждое утро и печенья любимые и конфетки самые лучшие, дорогие и нежная улыбка в придачу. А главное: молодое горячее тело. Как устоять? Да — не устоял. Кто посмеет бросить в меня камень?Тот значит бессердечный, чёрствый человек. Венера была моей отдушиной, моим спасением, дающим пусть небольшую, но уверенность, что я могу нравится даже таким — молодым свободным женщинам. Это позволяло мне терпеть холодность Татьяны.                А вот теперь когда я перестал употреблять спиртное, я смог трезво оценить эту связь: по сути нас ничего с Венерой не связывало кроме постели. Кем она была для меня: постельной принадлежностью — ни для души, ни для сердца — только для тела. Ещё месяц назад этого для меня было достаточно, а теперь каждое утро встречаться с ней было тягостно — её взгляд требовал, обвинял, звал, а я не мог на него ответить  ничего вразумительного.
Как хреново то. Что стало со мной?  Хлюпик! — корил себя Алексей.-Подумаешь жена бросила- одного тебя что ли жёны бросают? Но именно это и было особенно больно: не я бросил — меня бросили. А ведь я держался из последних сил, хотя мог бы бросить сам — имел на это право: последнее время Татьяна не видела во мне ни человека ни мужчину — смотрела так, словно перед ней какое то особо неприятное существо — что то вроде жабы и z начинал чувствовать себя именно так и понимал, что долго это продолжаться не может, потому несколько раз просил чтобы она не бросала мея уверяя что без неё погибну. Словно чувствовал, что ни сегодня — завтра...И вот это произошло.
Если женщину, которую оставил муж, называют брошенкой то тогда мужчину, которого оставила жена — брошенок?
Какое слово неприятное — словно отслуживший свой срок ботинок выброшенный на помойку. И это он — Алексей Алимов которым восхищались большинство женщин и девушек встречавшихся на его пути? Дожил что называется?!
Боль тупая, не проходящая, хуже зубной не оставляла ни на минуту и это выбило Алексея из колеи вызывая к бывшей жене ненависть. Он не понимал, как можно так, признавшись однажды в любви, спустя небольшое время выбросить любимого мужчину на помойку? Именно так он сейчас себя чувствовал, и чем больше он думал о Татьяне — тем больше щемила душа и болело сердце, а по щекам текли слёзы. Кто сказал что мужчины не плачут? Это не правда: когда невыносимо больно — слёзы сами льются из глаз, помимо нашей воли.
Особенно убивало предательство любимой женщины. Алексей даже подумать не мог, что будет такое испытывать. Даже разговаривать не стала, а он просто растерялся и не мог сказать ничего вразумительного кроме того: -Как круто повернули. А что он мог: падать на колени молить о прощении? Так унизиться перед женщиной было выше его сил.
На работу шёл на следующий день, как на каторгу, и с трудом отсидел там день. А вечером мать прискакала — откуда только узнала, что Татьяна уехала?
И прямо с порога:                -Я говорила что она бросит тебя, а ты не верил!
-Ты говорила, что она меня выгонит из квартиры и оставит ни с чем — напомнил ей Алексей. — А она сама уехала и всё оставила мне. Тебя же волновало только то, что она оставит меня без ничего — не так ли?
-Какая разница, что она оставила — главное умотала наконец! — возмутилась мать. — Как я этого давно ждала. Может мне пожить с тобой?                -Не стоит — я большой уже мальчик — сам справлюсь без твоей помощи.- ответил недовольно Алексей.                Но если честно: плохо справлялся. Даже любовницу Венеру, которую завёл назло Татьяне, перестал навещать, а встречаясь с ней на работе отворачивался, во всём виня её. А та искала его взгляда и не понимала чем провинилась перед Алексеем — ещё вчера он говорил, что она его талисман, что только с ней он чувствует себя живым и необходимым, а сегодня бежит, как от чумы.
Извелась женщина терзаниями: казалось всё сложилось хорошо: мужчина мечты наконец свободен — бери за руку и веди в ЗАГС, а он даже не смотрит в её сторону.
Обидно. Она, как никто подходит ему: метиска — мать татарка, отец — русский — должно быть полное взаимопонимание, но как только жена уехала — всё расстроилось.
И без того тошно а тут ещё родственнички шипят: -Ну что твой любовничек: не мычит не телится? Опозорил — и в кусты?
И ответить нечего — всё верно говорят. А ведь она уже хотела от него ребёночка родить — мать заставила аборт сделать: -Когда женится- тогда и будешь рожать. Матери одиночки в нашей семье не будет!
А когда сетовала матери на то что не понимает этих мужчин: -Ну что ещё нужно: всё делала для Алексея — можно сказать стелилась перед ним, а он даже смотреть в  мою сторону не хочет — лицо воротит.                -Потому и воротит, что стелилась — ответила мать. — Мужика нужно держать в кулаке мёртвой хваткой — чуть ослабишь — он сразу на волю с чистой совестью.
А Алексей лишившись алкогольной подпитки начал думать совсем по другому и начал понимать, что его новая пассия — ни для души ни для сердца, а для постели, сейчас она была ему совсем не нужна: не было ни сил, ни желания — Татьяна уехала и всё с собой забрала.                Он понял, что Венера в сравнении с Татьяной просто пустышка, с которой и поговорить не о чем — все взгляды приземлены до невероятности, а в них он плавал, как в глубоком омуте и захлёбывался.                -Почему раньше этого не видел? — спрашивал себя. — И как мог поменять Таню на это чудо — Венеру?
Если раньше Венера была его спасением, то сейчас стала укором: на кого он променял свою любовь: она же не для ума — ни для сердца. И если раньше постели от этой женщины было ему достаточно, то сейчас требовалось гораздо больше — души, сердца, а она дать этого не могла.                Осознание не просто ошибки — предательства своей любви, было невыносимо. Он так хотел, чтобы Таня вернулась, но она молчала словно испарилась вся без остатка, оставив его наедине с невыносимой болью.
 


          Продолжение следует: