Моя Анна Каренина

Цыплятки жили у нас все лето в подсобке, в специальной клетке. По глубокому убеждению Зинаиды Ильиничны, суп из цыплячьего мяса способствовал укреплению костей малыша.

Евгений Валерианович тоже жил с нами на даче. И, несмотря на «сухой закон», который установила жена, умудрялся и там регулярно выпивать. Чтобы его строгая жена ничего не заподозрила, Евгений Валерианович пускался на изощренные выдумки. Зинаида Ильинична часто посылала его в магазин за провизией. Он шел в магазин за молоком и себе бутылочку покупал. Из уважения к народному артисту ему продавали водку в любое время суток. У забора за мастерской, где он часто в полном уединении занимался резьбой по дереву, Евгений Валерианович прорыл канаву.

По канаве шла труба, туда-то он и прятал купленную бутылку, привязав к ее горлышку веревку. Оставалось только дернуть за веревку уже в мастерской — и «заветная» оказывалась у него в руках. Зинаида Ильинична каждый раз подозрительно проверяла хозяйственную сумку, а он возмущался: «Ну как тебе не стыдно, Зина!» Но ему, как всякому интеллигентному человеку, нужна была компания. За обедом он мне незаметно подмигивал. Потом под каким-то предлогом выходил из-за стола, а я шел за ним. В мастерской он разливал нам по стаканчику и из кармана доставал два кусочка сахара: «А это — закусить».


Помню, сидим всей семьей за обеденным столом, вдруг он поднимается и командует мне: «Эдуард, а цыплят-то кормить пора!»

В Тане не было ничего самойловского. Она — в мать, породистая пантера  с раскосыми глазами
В Тане не было ничего самойловского. Она — в мать, породистая пантера с раскосыми глазами
Фото: Kinopoisk
Я вначале не понял «намека»: «Сейчас, только чаю допью и насыплю им пшена». «Да... только захвати хлебца и сальца!» — с нажимом подсказывает тесть.

Как только Митьке исполнился год, Татьяне по личному распоряжению Громыко выделили отдельное жилье в мидовском доме на Кутузовском, между кинотеатрами «Призыв» и «Пионер». Наконец-то мы стали жить одни. Родители наняли нам домработницу. Она постоянно жила с нами. Мы могли уже оставлять с ней Митю.

Однажды мы с Таней были где-то в гостях. Надо сказать, что Танина награда — приз Каннского фестиваля — хранилась дома. Возвращаемся. И я вдруг с ужасом вижу, как годовалый Митя стоит в туалете и полощет каннскую награду в унитазе. Закричать?


Я боюсь его вспугнуть, если это случится, тут же ее упустит, и она утонет. И все-таки мне удалось осторожно выхватить золотое апельсиновое дерево из его рук…

Я думал, что теперь, когда мы с Таней живем отдельно от родителей, все у нас наладится. Но Зинаида Ильинична и на Кутузовском нас курировала, очень часто приходила. Мне даже казалось, что она продолжает с нами жить. Весь ужас был в том, что Таня полностью находилась во власти мамы. Зинаида Ильинична подавляла ее своей железной волей: «Как я сказала, так и будет!» Но надо отдать ей должное, она очень переживала за здоровье дочери, искала для нее лучших врачей, пыталась вылечить ее.

Вначале у меня была огромная любовь к Тане, потом к ней примешалась жалость. Таня была несобранная, вечно все забывала.

Я все время был начеку и постоянно ей обо всем напоминал. И постепенно превратился в ее няньку. Она могла забыть, что у нее вечером спектакль, что завтра — гастроли. А если у нее было плохое настроение, заявляла: «В театр не поеду!» Приходилось уговаривать, вызывать такси и везти ее на спектакль. А спустя время у меня появился страх, что в любой момент все опять начнется…

Я даже стал предчувствовать начало этих страшных приступов. Все развивалось по одному сценарию: слово за слово, взрыв эмоций, крики, слезы. Весь накопившийся негатив выплескивался в такие минуты. Тане не давали жить, сниматься, грубо вмешивались в ее личную жизнь. Мне было больно видеть, как она страдала.

Первый раз, когда у Тани вдруг началось это, я не знал, как себя вести.

Эта картина потрясла меня до глубины души. Она била посуду, металась вихрем по комнате. Я ужасно боялся за маленького Митьку.

В конце концов она могла что-то сделать с собой! Помню, как Таня, уйдя в себя, часто подолгу стояла у открытого окна. А это, между прочим, 8-й этаж. С остановившимся взглядом, неподвижная, словно забальзамированная. Я все время был начеку и следил за ней.


Помню, как-то Таня уехала без меня на фестиваль по линии Бюро пропаганды. Вдруг звонят: «Встречай самолет. Татьяна летит в Москву в сопровождении врача». Оказывается, там у нее случился приступ, и она разорвала свой паспорт в клочья. Из аэропорта я сразу же на «скорой» отвез ее в больницу. Таню взяли под руки и повели, а потом за ней щелкнул замок двери.

Наш сын  Митя — взрослый самостоятельный человек, давно живет в Америке, он врач-нейрохирург.  Свою дочь Митя назвал Татьяной в честь знаменитой мамы
Наш сын Митя — взрослый самостоятельный человек, давно живет в Америке, он врач-нейрохирург. Свою дочь Митя назвал Татьяной в честь знаменитой мамы
Фото: из личного архива А. Самойлова
Вечером после этого ужаса мы сидели на кухне с ее матерью и рыдали. Помню, как потом приезжал к Тане на свидание. Когда я увидел ее с алюминиевой миской и ложкой, еле сдержал слезы. Совершенно пустые глаза, сама как овощ. Таня меня узнала. «Я никого не хочу видеть, кроме тебя…» — попросила она. И я регулярно приезжал ее навещать. Мне выдавали жену, как товар, — под расписку. Мы гуляли в больничном саду, даже выходили за территорию. Я смотрел на нее и не узнавал: лицо красное, сама очень сонная от действия лекарств. Таня прекрасно понимала, что не может в таком состоянии ехать домой. И не сопротивлялась. Бывали случаи, когда она, чувствуя начало приступа, говорила: «Кажется, мне нужно вызывать врача». И опять Таню надолго забирали в больницу.

Но лечение, увы, не помогало...

На людях Таня всегда замыкалась. Она ненавидела толпу, боялась ее. Когда к ней подходили поклонники за автографом, могла нагрубить. Мы с ней часто ездили на встречи со зрителями. Для нее выход на сцену каждый раз давался с трудом. Ее пугало, когда она оказывалась в центре внимания. Ее мог вывести из себя вопрос из зала: «Кто ваш муж?» Она отвечала резко: «Что вы лезете в мою жизнь?» Вечером в номере она выплескивала свое раздражение на меня: «Это ты меня сюда привез! Больше не хочу! Я уезжаю домой».


Я все чаще с ужасом думал, что ничего у нас не получится. Умом понимал: мне надо уходить. Но никак не решался. Это было выше моих сил.

В какой-то момент у меня появилось физическое отторжение. Помню, порой вечером перед сном запирался в ванной.

Включал воду, делая вид, будто моюсь, а сам сидел и ждал, когда Таня заснет. Я не мог даже прикоснуться к ней, а любое ее прикосновение вызывало у меня дрожь. Находиться вместе с ней в одном помещении стало невыносимо. Весь ужас был в том, что она ничего не замечала. Ей казалось, у нас все по-прежнему.

И все-таки (как я теперь думаю) она все чувствовала, замечала, но... молчала. Таня — очень умная женщина и не стала бы вызывать меня на пустые разговоры. Ее молчание было не равнодушием, а мудростью…


Помню один случай. С нами дружил поэт Кирсанов. Как-то он пришел к нам в гости с молодой женой. Мы засиделись допоздна. Семен Исаакович был уже в довольно почтенном возрасте, он засобирался домой. «Не волнуйтесь, я провожу вашу жену», — сказал я.

А жили они рядом, на Арбате.

Как-то мы встретились с Таней случайно. Я с болью ловил в ее глазах искорки прежней Тани. (Т. Самойлова дома на Кутузовском)
Как-то мы встретились с Таней случайно. Я с болью ловил в ее глазах искорки прежней Тани. (Т. Самойлова дома на Кутузовском)
Фото: из личного архива А. Самойлова
Мы с женой Кирсанова шли по ночной Москве, на улице было так хорошо, тепло. Потом, также пешком, я вернулся на Кутузовский. Пришел домой уже утром. Таня проснулась. Молчит. Я собираюсь в театр, а она — куда-то по делам. Мне стало наконец интересно, и я не выдержал.

— А что же ты меня не спрашиваешь, где был? Что делал?


Она улыбнулась:

— Понимаешь, в чем дело… Ну спрошу я… Если ты ее проводил, ну и ради бога… А если что-то не так, все равно правды не скажешь. Мне очень не хочется заставлять тебя врать.

Значит, она все чувствовала, но не понимала причины моего охлаждения. И не осознавала, что больна.

Очень долго я мучился вместе с ней, страдал. А потом у меня просто не стало больше сил… Я был рядом, пока теплилась надежда, что все изменится. Но уйти от больного человека всегда труднее, мучительнее. Я так устал, что молил бога, чтобы это все скорее закончилось. Мне нужен был толчок, который помог бы мне уйти от Тани. И этим толчком оказалась Вера… Мы с ней женаты до сих пор…


Как-то в нашем буфете я увидел своего приятеля Сашу Афанасьева в компании симпатичной девушки. «Кто это?» — спросил я его. «Да это Верочка Самсонова из ансамбля Александрова».

А тут у нас начались гастроли в Питере. Вечером спускаюсь к администратору гостиницы с просьбой выписать номера для артистов.

И вдруг вижу: первой заходит в гостиницу та самая девушка. Верочка идет навстречу и улыбается. А с ансамблем Александрова приехал мой друг Славка. Сели мы с ним в номере выпить-закусить. И тут я опять про эту девушку вспомнил: «Позвони, пусть к нам Вера придет. Что мы одни с тобой сидим?» Слава нашел через администратора ее номер. Вера ответила: мол, с превеликим удовольствием, только придет… с тремя подружками. Так и пришли.,
Продолжение следует...
Фрагмент дневника Эдуарда Машкевича  режиссёра, продюссера, Россия, бывшего мужа Татьяны Самойловой.
Редакция моя.
Начало рассказа есть в моём дневнике от 5 мая 2025 года