Дирижёр шестого разряда

           обычные дни необыкновенных людей в девяти картинах


Действующие лица:
– Фёдор (Дирижёр) – рабочий оборонного предприятия, 16 лет;
– Анхен, Аня (Бозиму) – из числа немцев-трудармейцев, 16 лет;
– Дирижёр – внук Фёдора, боец СВО;
– Северок – боец СВО.

                Картина первая

     В помещении, изображающем то ли блиндаж, то ли полуразрушенный погреб, сидит боец с автоматом. Это Дирижёр. За стенами укрытия изредка раздаются приглушённые звуки артиллерийской стрельбы. Время от времени Дирижёр выглядывает в узкое оконце, прикрытое фанерным щитом. Он пытается понять, насколько снаружи безопасно.   

ДИРИЖЁР (отодвигая щит). Ни хрена подобного… Всё та же канитель… Птиц – как дерьма за баней. Одни улетают, другие появляются... Вся лесополка под контролем, не проскочишь…

     Отстраняется от амбразуры, устраивается поудобнее на старом тряпье, закуривает. Включает рацию.

ДИРИЖЁР. Кедр, Кедр, я Дирижёр, приём… Кедр, груз доставил, пытаюсь выдвинуться назад, в располагу… Пока не получается, тут птичек дофига и больше, мышь не проскочит… Постараюсь по сумеркам вернуться… Как слышишь, Кедр?

     Рация в его руке трещит, из неё вырываются неразборчивые обрывки слов. Дирижёр крутит тумблеры, пытаясь настроиться на запасной канал, но это мало помогает.

ДИРИЖЁР (делая глубокую затяжку). Ага, размечтался… Глушат по всему периметру.

     Докурив, боец неспешно осматривает оружие, проверяет магазины, дозаряжает их патронами. Потом достаёт из рюкзака консервные банки и фляжку – собирается перекусить.
     В этот момент снаружи раздаются резкие звуки – топот, удары металлом о металл, громкая ругань. Дирижёр мгновенно вскакивает на ноги, прячется за ближайший стеллаж, вскидывает автомат, направляя ствол в сторону входа.
     В помещение даже не врывается – вкатывается боец в расстёгнутой разгрузке с георгиевской лентой и в шлеме набекрень. Он сильно хлопает дверью и с видимым облегчением приваливается спиной к стене.

ДИРИЖЁР. Стоять! Руки!.. Кто такой?

БОЕЦ (выхватывая гранату). Нихерасе предъява… А ты что за фрукт с горы?

ДИРИЖЁР (приглядывается). Опознавашка вроде наша… Ленточка георгиевская… Ты с какой части?

БОЕЦ. Сто двадцать первый мотострелковый… А ты?

ДИРИЖЁР (опуская автомат). Я из сапёров. Нас танкистам недавно придали – проходы в полях делать... Гвардейцам – из девяностой дивизии.

БОЕЦ. Слыхал за танкистов, зачётные ребята. Уральцы.

ДИРИЖЁР. Ага… Да ты походу тоже с Урала… Не из Челябинска случаем?
                (кивает на нашивку на груди бойца)
По твоему позывному сориентировался – Северок.

СЕВЕРОК. Глаз намётан, сразу сапёра видать… Северок – это у нас, в Челябе, спальный район так называется. Северо-Западный. Так я оттуда, с улицы Косарева.
                (прячет гранату обратно в кармашек разгрузки)

ДИРИЖЁР. Хм-м… Земля и вправду тесная… Я ж тоже челябинский, с Героев Танкограда. Земляки, получается!

     Солдаты обнимаются. Где-то неподалёку раздаётся взрыв.

ДИРИЖЁР (вслушиваясь). Тяжёлый прилетел, сто пятьдесят пятый, наверно… Значит, Северок… А я Дирижёр.

СЕВЕРОК. Музыкант, что ли? Или из бывших чевекашников?

ДИРИЖЁР. Да нет, тут другая тема.
                (достаёт сигареты)
Закуривай, хорошие. По гуманитарке на той неделе прислали.

     Даёт новому знакомому прикурить от своей сигареты.

СЕВЕРОК. И вправду нормальные, не то что у нас. Старшина, обормот, сэкономил, какой-то шмурдяк закупил на местном базаре. Теперь вся рота этой палёнкой давится, чью-то маму вспоминает... Какого хереса общак потратил?

ДИРИЖЁР (смеётся). А для разнообразий всяких безобразий, как мой взводный говорил… Ты на вещи философски смотри: кому-то же надо и шмурдяк скурить – для чего-то ж его выпускали… А ты чего сюда, как ошпаренный, влетел?

СЕВЕРОК. Влетишь, когда жить захочешь… Там птиц немеряно, одна меня засекла…

ДИРИЖЁР. Камикадзе?

СЕВЕРОК. Если б комик, с тобой бы сейчас не сидел… Разведчик походу… Но очко всё равно жим-жим…

ДИРИЖЁР. Точно. Оно ж у нас не кевларовое.

     Бойцы сдержанно смеются. Докурив, раскладывают на ящиках провизию, вскрывают ножами консервы. Закусывают.
     Ещё один взрыв – уже ближе.

ДИРИЖЁР (тревожно). Слушай, братан, эпидерсия какая-то начинается… Чую, тот разведчик координаты куда надо передал. Если там наводчик грамотный, накроют нас.

СЕВЕРОК. Не накроют. Пошумят для вида и успокоятся… Мы что – танк или Искандер какой, чтобы на нас суточный боезапас тратить?
                (усаживаясь поудобнее)
Ну, а с погонялом, зёма, у тебя что за байда? Дирижёр… Я таких позывных раньше не встречал.

ДИРИЖЁР. Это потому что я на всю группировку один такой неповторимый… А если серьёзно, то в честь деда позывной взял. Дирижёр – это его прозвище в молодые годы.

СЕВЕРОК. Даже боюсь спросить… А дед у тебя не из блатных был? Или, может, это он – по музыкальной части?

ДИРИЖЁР. Ни то, ни другое… Дед всю жизнь на заводе проработал, хотя мечтал о мореходке. У него до самой смерти нет-нет, а морское словечко в разговоре проскочит... Но не судьба… Сначала токарем вкалывал, потом наш Политех заочно закончил. Диплом получил – мастером поставили, зам начальника цеха сделали... У него в трудовой книжке одна-единственная запись.

СЕВЕРОК. Респект! Старая закалка… Ну а Дирижёр-то почему?

ДИРИЖЁР. Ты наш оперный помнишь?

СЕВЕРОК. Театр-то? Конечно. Даже пару раз был там – гоняли всем техникумом на какие-то концерты патриотические.

ДИРИЖЁР. Вот дед мой там свой трудовой путь и начал.
                (ловит недоумённый взгляд собеседника)
Театр накануне войны строить начали – Великой Отечественной. Стены, крышу возвели – и тут как раз заваруха. Не до театров стало. Эвакуация, мобилизация, переезд предприятий… Вот один из таких эвакуированных заводов и разместили в недостроенном театре. Он боеприпасы для миномётов выпускал.
                (прикладывается к банке со сгущёнкой)
Деда моего к токарному станку определили, хотя ему на тот момент только пятнадцать стукнуло. Прикинь: его станок прямо в оркестровой яме стоял, а под ногами у деда ящик был – чтобы, значит, он до резца и заготовки дотягивался. У дирижёров, если видел, тоже такие приступочки бывают. Вот местные остряки и прозвали Дирижёром.

СЕВЕРОК. Выходит, со смыслом у тебя кликуха…

ДИРИЖЁР. Ага. Когда на полигоне инструктор приказал к утру позывной себе придумать, у меня вообще сомнений не было. Сразу про деда Федю вспомнил.

СЕВЕРОК. По Федю, значит… Эпическая история… Получается, Фёдором того малолетнего токаря величали?

ДИРИЖЁР. Не просто токаря, а токаря шестого разряда! До этого разряда не каждый взрослый мужик дорастает, а тут, считай, пацан…

СЕВЕРОК. Говорю же – старая закалка… Мои тоже в войну без дела не сидели: прадед в партизанах был – в его память ленточка…
                (трогает чёрно-оранжевую ленту на разгрузке)
Героическое поколение… Ну, давай за них, за предков наших, по пять капель…

     Бойцы хотят чокнуться фляжками, но в это время рядом с блиндажом раздаётся оглушительный взрыв. Стены ходят ходуном, с потолка сыпется пыль, помещение наполняется дымом.

                Затемнение               

                Картина вторая

     На пустой сцене – совсем юная девушка в беретке, ситцевом платье и тяжёлых рабочих башмаках. Это Анхен. Выбиваясь из сил, она пытается тащить большой деревянный ящик, набитый чем-то очень тяжёлым. Рывок, ещё рывок – но это не помогает, ящик остаётся на прежнем месте. Отчаявшись, Анхен со злостью бьёт кулачком по ящику, потом устало опускается на него. Тыльной стороной ладони она смахивает со щёк то ли пот, то ли слёзы.

АНХЕН (с лёгким немецким акцентом). Говорила же я ему, говорила, что токарный цех не на въезде, а в самом театре. Но этой шоферне разве что-то докажешь? Скинул ящик на землю – и умчался. А ты тут справляйся с этими железками, как хочешь. И ведь не бросишь: спецзаказ всё-таки!   

     На сцену энергичным шагом входит молодой человек в брезентовой, не слишком чистой рабочей тужурке. Из-под тужурки выглядывает треугольник тельняшки. Кепка на голове паренька лихо сдвинута на затылок, в зубах дымящаяся цигарка. Это токарь Федя по прозвищу Дирижёр.

ФЕДЯ (замечает Анхен). Не понял… Алё, на рейде! Ты чего ревёшь на военно-оборонном объекте?

АНХЕН. Не реву я, с чего вы взяли… Просто устала – ящик очень тяжёлый. 

ФЕДЯ. А-а… Ну тогда ладно… Смотри, а то, согласно постановлению наркомата обороны от третьего ноль девятого, за слёзы на стратегическом объекте пять суток гауптвахты полагается.

АНХЕН (испуганно). Что, правда? Я и не знала… Нам не говорили.

ФЕДЯ (выпуская дым колечками). Конечно! Сама посуди: на заводе кругом металл, любая влага ему во вред – тем более, солёная. От слёз металл сразу ржавеет. А это что означает? Это означает прямой подрыв обороноспособности страны.

     Не в силах больше сдерживаться, Федя громко хохочет над собственной шуткой. Анхен сначала хмурится, но потом и у неё появляется улыбка.

АНХЕН. Ну и юмор у вас!.. Вы вот про металл сказали, а я сразу подумала: почему же тогда у нас, на ЧМЗ, об этом постановлении ничего не известно? У нас ведь там тоже кругом железо.

ФЕДЯ. Да ты с Челябинского металлургического, что ли? Там, говорят, немцев много. Ну, тех, что в Трудармии... У нас тут ваших чумазиками называют… Раз с ЧМЗ – значит, чумазик…

АНХЕН (кивает на Федину грязную робу). Вы тут, я смотрю, тоже не слишком чистенькие ходите. Могли бы иногда и простирнуть свою прозодежду.

ФЕДЯ. Некогда. Каждый день – путина, как говорится… Аврал и полундра в одном флаконе… В три смены пашем – круглосуточно. Иногда прямо в цеху ночевать приходится, чтобы домой не ездить. В подвале у нас для этого кубрик с лежаками приспособлен… Мины фронту позарез нужны. Мы же тут миномётные мины выпускаем…
     (осекается, испугавшись, что выдаёт военную тайну незнакомому человеку)
Хотя, это не важно, что выпускаем. Главное, что победу над проклятым врагом приближаем.

АНХЕН. Да вы не волнуйтесь так, я про мины никому не расскажу... А что мины делаете – так я про это давно знаю, мы ведь вам с ЧМЗ для них металл поставляем.

ФЕДЯ. Ну, да… Как бы одним делом занимаемся…
                (пнул ногой по ящику)
Тут заготовки, что ли?

АНХЕН. Нет, здесь резцы. Это у нас, в кузнечном, для ваших токарей сделали. Сказали, что какие-то особо прочные – из лигра… лагара… Из специальной стали.

ФЕДЯ (выплюнул окурок). Из легированной... Так чего ж ты молчала? Мы эти резцы с понедельника ждём… Ну всё, теперь у нас работа в гору пойдёт! В стахановцы теперь выбьюсь, полторы нормы давать буду. А то и все две!

АНХЕН. Так вы токарь?

ФЕДЯ (с достоинством). А что, не видно? Шестого разряда, между прочим.
                (протягивает руку)
Фёдор. Можно без отчества.

АНХЕН (пожала руку и присела). Анхен. Аня – если по-вашему.

ФЕДЯ. ЧуднОе имя. Необычное. Хотя, у нас тут всякие есть. Вот со мной в цеху башкирин один работает, Винер зовут. А жену его – Венера. Смешно, да? А столовкой нашей заводской заведует тётка по имени Октябрина. Говорит, что её так в честь революции назвали. Мы её всё время подначиваем: вас, говорим, Октябрина Николаевна, мы будем Ноябриной Николаевной называть – ведь день революции седьмого ноября отмечается…

     Видя, что его байки не слишком веселят девушку, Федя вытаскивает из кармана самодельный портсигар. Достаёт из него папиросу.

ФЕДЯ. Не куришь? Ну и правильно… Анхен… Анхен… Ты не из эстонцев? У нас перед самой войной по железке эстонцев ссыльных провозили, ихние теплушки на Сортировке целую неделю стояли. Мы ещё с пацанами туда бегали – меняться.
                (хитро подмигивает)
Мы им хлеб и картошку, а они нам полотенца вышитые, кружевные салфетки всякие, открытки с артистами… Охрана не разрешала, отгоняла, но мы всё равно…

АНХЕН. Нет, я не эстонка. Я немка. Анхен – немецкое имя.

     Эти слова производят на Федю шокирующее впечатление. От неожиданности он роняет папиросу.

ФЕДЯ. Как немка?.. Откуда это на режимном объекте – немка?!  Амба! У нас тут вообще-то мины производятся… Специзделия… И всякое другое прочее…

     Не зная, как реагировать, Федя оглядывается, словно собирается призвать кого-то на помощь. Потом опускается на ящик, но тут же вскакивает, делает несколько шагов в сторону. Наконец, снимает кепку, чешет в затылке.

ФЕДЯ. А ты, часом, не того?.. Не фашистская шпионка? Тебя не из Берлина сюда к нам забросили? Гляди, а то я быстро куда надо!.. Свистать всех наверх – и всё…

                Затемнение

                Картина третья

     На сцене – некая «карусель», на которой висят плечики с накинутой на них одеждой. На одних плечиках – потёртая вельветовая куртка, на других – простая рубаха, на третьих плечиках – поношенный пиджак… Это как бы ребята со двора, где живёт Фёдор. Федя находится в центре этой «карусели», она движется, рубашки и пиджаки размахивают рукавами – и нам кажется, что ватага пацанов избивает Дирижёра. Собственно, так оно и есть – мальчишки мстят Феде за его знакомство с немецкой девушкой.

ГОЛОС. Ты что, Дирижёр, совсем офонарел? Берега попутал?.. Она же фашистка! Все немцы – фашисты, их убивать надо, а не слюни распускать…

     «Карусель» делает очередной круг, рукава курток и пальто бьют Федю по лицу. Он падает, но быстро поднимается.

ГОЛОС. Мой батя с сорок первого с ними воюет, два ранения. У Валерки фашисты подо Ржевом дядю убили, у Рината брат недавно без вести пропал… А Федька-Дирижёр тут с дешёвой немецкой подстилкой цацкается!

     Ещё один круг «карусели». Рукава с нарастающим ожесточением хлещут по Фединому лицу. Юношу опять сбивают с ног, но Фёдор всё равно встаёт.

ГОЛОС. В тылу все надрываются, чтобы поскорее Гитлеру башку свернуть… У Сашки мать днём на хлебокомбинате, а ночами телогрейки для фронта прострачивает… У Витюхи бабушка свитера для бойцов вяжет, а Васькина сеструха по выходным в госпитале у тяжелораненых дежурит… А ты… Ты с какой-то прошмандовкой фрицевской связался!..

     «Карусель» движется всё быстрее, рукава курток и рубашек ежесекундно попадают по лицу Дирижёра. Он снова падает – и на этот раз уже не поднимается.
     «Карусель» с одеждой исчезает.
     К лежащему на земле Фёдору подбегает Анхен. Достаёт платок, вытирает кровь с его разбитой губы.

АНХЕН. Как ты? Они сильно тебя? Вижу, что сильно… Это всё из-за меня, да? Из-за меня?

     Федя медленно садится, крутит головой.

ФЕДЯ. Как будто рельсиной – по темечку… Ничего не скажешь: умеют парни метелить…

     С трудом поднимается на ноги, пытается нахлобучить на голову свою кепку.

АНХЕН. Я слышала – они тебя из-за меня били. Фашисткой меня называли, подстилкой и ещё всякими словами… Злые они…

ФЕДЯ. Да не злые… Сердитые просто… Почти у всех отцы на фронте, на некоторых похоронки пришли… Из-за войны продукты по карточкам, да и то не всегда отоваришь…В газетах, по радио каждый день: раздавим немецкую гадину! В кино то же самое, на политинформациях… От Германии, от немцев горе одно. Горе и смерть. Как ещё они, по-твоему, должны к немцам относиться?    

АНХЕН. Но не все же немцы такие. Не все они за Гитлера и за войну. У нас на ЧМЗ почти двадцать тысяч немцев – в основном, с Поволжья высланных. Так они не хуже русских, татар или казахов для фронта работают. По двенадцать часов на заводе смены – и никто не жалуется. Если сверхурочно надо – пожалуйста, на облигации займа подписаться – тоже… И у нас каждый для победы старается.

ФЕДЯ (угрюмо). Для чьей победы?

АНХЕН. Не обижай меня. И наших не обижай… Мы ведь тоже советские люди – просто немецкой национальности.

ФЕДЯ. Ладно… Извини…

АНХЕН. Ничего, я почти привыкла… Как война началась – часто такое слышать приходится.
                (убирает окровавленный платок в карман)
Мне показалось или взаправду… Ну, что они тебя дирижёром называли. Почему?

ФЕДЯ. Да обыкновенная история. Наш завод в недостроенном музыкальном театре располагается. А мой станок вообще в яму поставили – ну, где оркестр должен… Вот и прилипло ко мне: Дирижёр... Я не обижаюсь… Лучше б, конечно, Шкипером, Клотиком или Гюйсом называли, но Дирижёр тоже ничего.   
                (украдкой косится на девушку)
А у тебя прозвище когда-нибудь было? Небось, что-нибудь на немецкий манер: Принцесса там или Белоснежка?

АНХЕН. Почему Принцесса?

ФЕДЯ. Да так… Подумал просто… Симпатичная да вообще…

АНХЕН (смеётся). Нет, никакая я не Принцесса и не Белоснежка. Я Бозиму.

ФЕДЯ. Что, что?..

АНХЕН. Бозиму. Сейчас объясню. Когда я маленькая была и в ясли ходила, мне там достался шкафчик с божьей коровкой. Ну, на его дверце божья коровка была нарисована. У кого-то собачка, у кого-то мячик, а у меня – она. А я тогда ещё плохо разговаривала, тем более, по-русски. Вот и получалось у меня вместо божьей коровки – Бозму.   

ФЕДЯ. А что, мне нравится. С одной стороны, ласково так, а с другой – с атеистическим уклоном. Божественного почти ноль, зато коровка налицо: Му.

     Анхен и Фёдор смеются.

АНХЕН. Слушай, Федя. А ты как сейчас будешь домой возвращаться? Там же ребята эти, которые тебя… Могут снова подкараулить.

ФЕДЯ. Дурачки они. Я им всё объясню, может, поймут со временем… А не поймут – сам им накостыляю… Да мне сейчас и некогда домой, на заводе, в основном, ночую.
                (с воодушевлением)
Мы тут с парнями в нашем токарном цеху комсомольскую ударную бригаду сколотили. Ну и на днях клич кинули, как говорится, марсовые – на ванты! Решили по воскресеньям день повышенной производительности устраивать. Выходим всей бригадой – и даём не меньше двухсот процентов за смену. Мины фронту, как воздух, нужны, негоже квалифицированным токарям по воскресеньям кверху пузом прохлаждаться.
                (отряхивает робу от пыли)
Нас сразу шлифовщики поддержали, сборщики, инженерный состав… Короче, в эти выходные найдётся применение резцам, которые ты нам тогда доставила.

АНХЕН. Что, правда? Хорошие резцы?

ФЕДЯ. Ещё бы! Старые тупились быстро, перегревались, ломались на раз-два. А на ваших можно целую смену без передыха отработать – и хоть бы хны!

АНХЕН. А ящик тот сохранился, в котором я резцы привозила?

ФЕДЯ. Цел твой ящик, рядом с моим станком на якоре стоит… А почему спрашиваешь?

АНХЕН. Ящик большой, крепкий… Я вот что подумала: а что, если те мины, которые вы сверх нормы сделаете, в этот ящик упаковать? Его можно плакатами красиво оформить, лозунгами комсомольскими, письма от рабочих туда можно вложить, гостинцы… Получится как бы подарок бойцам от челябинской молодёжи с пожеланием скорой победы!

ФЕДЯ (задумался). Дельная мысль… Но её обмозговать надо как следует… Вдруг военная приёмка не разрешит посторонние предметы – в ящик с боеприпасами?

АНХЕН. А мы объясним… Ты с ребятами растолкуешь… Они поймут!

ФЕДЯ. Ладно. Завтра на бригадной пятиминутке обсудим.

АНХЕН. И ещё, Федя… Не знаю, как сказать…

ФЕДЯ. Ну, говори, говори…

АНХЕН. А можно и мне тоже?

ФЕДЯ. Что – тоже?

АНХЕН. На воскресник ваш прийти. Помочь хоть чем-то… На станках я, конечно, не умею, но что-нибудь простое смогу… Стружку, например, из цеха убирать или корпуса мин смазывать, в тару их упаковывать…

     Фёдор молчит, смотрит на Анхен каким-то особенным взглядом.

АНХЕН. А что – пропуск на завод у меня есть. Приду – и хоть капельку вам помогу… Пусть там, на фронте, не думают, что все немцы – фашисты. Много и таких, которые за победу… За нашу победу, советскую… Любой ценой… Как можно скорее…

                Затемнение

                Картина четвёртая

     На переднем плане – уже знакомый нам большой деревянный ящик. Сейчас он украшен кумачом и военными плакатами. Рядом с ящиком лежит простецкий холщовый мешок с пришитыми к нему лямками – чтобы носить удобнее было.
     Чуть в глубине сцены – «карусель» с плечиками. Только на этот раз на плечиках не одежда, а нарядные алые ленты, всевозможные вымпелы, растяжки с лозунгами, плакаты... «Карусель» находится в движении, создавая впечатление высокого рабочего ритма заводских станков, на которых по ходу воскресника выполняется и перевыполняется ответственный оборонный заказ.
     В центре «карусели» – Фёдор и Анхен. Дирижёр занят у своего станка, он сосредоточенно глядит на зажатую в патроне заготовку, следит за поведением резца, ловко орудует рычагами и колёсиками управления. Девушка выполняет вспомогательную работу: щёткой выметает летящую от станка металлическую стружку, обтирает готовые детали ветошью, смазывает их и складывает неподалёку.

ФЕДЯ. Не останавливаться! Полный вперёд! Машинное: полста узлов! Комсомол себя ещё покажет!

АНХЕН. Трудармия тоже покажет! Работать мы умеем не хуже!

ФЕДЯ. Всё правильно, Аня. Мы же с вами не из тех, кто хлеб берёт пинцетом!

АНХЕН (хохочет). И спиртом протирает колбасу!

ФЕДЯ. Пошло дело… Сегодня не двести процентов дадим, а все двести пятьдесят…

АНХЕН. Вношу встречное предложение от трудового коллектива Челябинского металлургического: триста!

ФЕДЯ. Предложение принимается. Триста, так триста. Лишь бы железо сдюжило.

АНХЕН. Сдюжит. У железа сегодня тоже день повышенной производительности.

ФЕДЯ. Слышь, Ань… Начальство пообещало: если три плана дадим, то бригаде присвоят звание ударно-фронтовой. Грамоты вручат и знамя переходящее от обкома.

АНХЕН. Знамя – это хорошо. Очень даже хорошо… Но мы же не ради знамени работаем.

ФЕДЯ. Понятное дело… Наш фарватер простой и понятный: всё для победы! Чем больше мин завод даст, тем больше наши солдаты на фронте немцев убьют…
                (ловит полный упрёка взгляд Анхен)
Ну, я про фрицев… Про фашистов…

АНХЕН (переводя разговор). Ты обедать будешь?

ФЕДЯ. Потом… Некогда обедать… На войне разве обеденные перерывы устраивают? Вот и мы не будем… Кровь из носа надо обещанное выполнить – чтобы не опозориться.

     «Карусель» с лентами и плакатами завертелась ещё быстрее. Воскресник набрал бешеные обороты – попробуй, останови!
     Наконец, движение «карусели» начинает замедляться. Лозунги и вымпелы перестали бешено трепыхаться на ветру.
     Анхен и Фёдор усталой походкой выходят на авансцену, тяжело опускаются на ящик.

АНХЕН. Как думаешь, дали триста?

ФЕДЯ (вытирая пот со лба). А то!.. Все триста сорок, если нормировщица правильно посчитала… Теперь знамя наше. И звание тоже… Когда военный приёмщик придёт, в глаза ему будет не стыдно смотреть.
                (осёкся)
Точнее, в глаз. В правый.

АНХЕН. Это ты про лейтенанта одноглазого?

ФЕДЯ. Про него. До сих пор переживает, что из-за ранения на фронт не отпускают. А куда ему на фронт – с одним глазом и без трёх пальцев?
                (хлопает ладонью по ящику)
Ящик твой до самого верха сверхплановыми минами набили. Будет, чем Красной армии воевать!

АНХЕН. А найдётся там ещё немного места?

ФЕДЯ. Это для чего же?

АНХЕН. Наши гостинцы для бойцов прислали… Ну, трудармейцы… Узнали, что я сюда иду, на воскресник, – и передали…
                (поднимает с пола холщовый мешок)
Вот… Тут, правда, не очень много… Зато от чистого сердца…

     Развязав мешок, девушка достаёт из него одежду и предметы солдатского быта.

АНХЕН (перебирает вещи). Это носки шерстяные, их бабушка Гретта связала. Распустила свои кофты и безрукавки – и связала, чтобы солдатам в окопах теплее было… Вот это специальные военные варежки от тёти Фриды – видишь, у них указательный палец отдельно провязан, чтобы на спусковой курок нажимать... А это подшлемники, их дедушка Густав сшил, их под каску надевают… А вот это табачные кисеты, они от моей сестры Клары. Она ещё маленькая совсем, но шьёт очень хорошо – даже лучше меня…
                (передаёт вещи Фёдору)
Давай, всё это в ящик положим. Его же на фронт отвезут, передадут в военную часть. Красноармейцы откроют – а там, кроме снарядов, ещё и гостинцы! Мне кажется, им приятно будет.

ФЕДЯ (растроганно). Конечно, приятно… Мне бы точно приятно было… Так и сделаем… Это ты… Это вы хорошо придумали.
                (укладывает вещи в ящик)
Только… Я даже не знаю… У вас же там, в спецлагере, условия не сахар… Я слышал: работа тяжёлая, паёк не очень… А тут – вещи на фронт… Бабушка вон безрукавки свои распустила… Последние, наверное…

АНХЕН. Это правда – живётся не очень легко. Почти тюрьма: колючая проволока, охрана на вышках, вместо паспортов справка, выход в город по пропускам комендатуры… Это ведь только у меня пропуск постоянный, я всё-таки учётчица, заводскую продукцию по смежникам развожу… А остальные за колючкой… Часто полуголодные… Я Кларе каждый раз из города что-нибудь съедобное стараюсь привезти. В последний раз леденец на рынке купила, петушка на палочке. Она его увидела – и заплакала. Зачем, говорит, мне леденец? Им разве наешься? Не могла, говорит, булочку в городе найти?
                (машет рукой, через силу улыбается)
Хотя, зачем я всё это… Всем сейчас трудно… У вас тут, что ли, медовые реки с кисельными берегами? Тоже ведь последнее на войну отдаёте, победы ждёте… Вот и мы там её не меньше ждём.
     (чтобы прогнать грустные мысли, начинает бодро расхаживать перед Фёдором, стуча каблуками грубых ботинок)
И вообще трудармейцы носы не вешают – не имеют такой привычки! У нас там, если хочешь знать, культурная жизнь ключом бьёт. И библиотека своя есть, и лекции нам постоянно читают, и в хоре народные немецкие песни мы поём… А при лагерной школе даже живой уголок имеется, представляешь!
                (остановилась)
А лично я в театральный кружок записана – вот!

ФЕДЯ. Да ну! Врёшь… Правда, что ли?.. Получается, ты ещё и артистка вдобавок?

 АНХЕН. Актриса! Представьте себе, товарищ Дирижёр… Иногда даже главные роли доверяют… Тут ко Дню конституции мы хотели премьеру сделать, я предложила Шиллера. Но режиссёр сказал, что сейчас немецкие авторы не ко времени. Вместо Шиллера будем ставить героическую пьесу про Гражданскую войну. «Мы сыны батрацкие» называется.
                (разводит руками, вздыхает)
Одна у нас беда: парней в кружкЕ мало. Красноармейцев играть некому… Может, ты поможешь?
                (не без лукавства)
Всё-таки, в театре работаешь, хоть и в недостроенном.

ФЕДЯ. Ты что, того?.. Совсем, что ли – Бозиму?.. Чтобы я – да на сцену?! Да я со стыда сгорю и все слова сразу забуду.

АНХЕН. Жалко… Мне кажется, тебе наш режиссёр сразу бы хорошую роль дал. Продкомиссара, например. Или революционного матроса с бронепоезда.

ФЕДЯ. Даже если матроса, всё равно ни в жисть! Ещё не хватало: из токаря шестого разряда – в актёришки!..

АНХЕН. Ну, тогда просто так к нам забегай. Репетицию посмотришь… Обещаешь?

ФЕДЯ. Ну, если только минут на десять заскочить – из любопытства… Когда время будет… Разве что посмотреть, как ты там на сцене кривляешься… 
               
АНХЕН. Всё, договорились… И ещё, Федя…

ФЕДЯ. Ну, что?

АНХЕН (достала из-за пазухи листочек). У нас одна девушка стихи пишет… Её Матильда зовут… Замечательная девушка, и пишет душевно… Она для солдат стих сочинила – про нас, трудармейцев… Хороший стих… Про то, как будущая победа всем нам нужна… Как мы её ждём, как молимся о ней… Можно это стихотворение тоже туда?
                (указала на ящик)

ФЕДЯ. Хороший, говоришь? Ну, тогда прочитай…

АНХЕН. Когда время нещадно – свинчаткой под дых,
             когда волком голодным – на плечи,
             под иконы угодников, к ликам святых,
             ставят люди зажжённые свечи.
 
             Огонёк стеариновый плещет в ночи,
             в поздний час в храме пусто и тихо.
             Если долго стоять у горящей свечи,
             лица близких проявятся в бликах.

              Лица тех, кто не прятался дома, а жил
              по негласному сердца завету,
              кто грузил и возил, плавил сталь и точил,
              по чуть-чуть приближая Победу.

              Трудармейцы её ежечасно творят,
              ведь Победа приходит с делами.
              За их спинами ангелы будто парят,
              от беды заслоняя крылами.

              Знаю: справимся вместе с любою бедой,
              труд бессонный не будет напрасен,
              ведь у ангела в тонкой руке золотой
              фитилёк никогда не погаснет!

ФЕДЯ. И это ты называешь «хороший»? Да тут же сплошная религиозная пропаганда – голимый опиум для народа! Ангелы, храмы, свечки, крылья какие-то… Да разве сейчас такие стихи бойцам на передовой нужны?   

АНХЕН (тихо). Мне кажется, что такие тоже нужны.

ФЕДЯ. Какие – такие?

АНХЕН. Ну, которые надежду в человеке поддерживают, не дают вере иссякнуть…

ФЕДЯ. Опять двадцать пять… Опять она про веру свою! Анька, разве ты не понимаешь, что религия и вера – всё это для стариков! У дедушек и бабушек грехов за жизнь много накопилось. И времени у них вагон. Вот и сидят они на завалинке, целыми днями свои грехи вспоминают, придумывают, как их загладить…
                (достаёт портсигар, но не закуривает)
А мы с тобой молодые… И эта, как её… Матильда твоя – тоже молодая… Сама рассуди: разве можно какими-то обыкновенными словечками или ударами лбом по полу убийство замолить, предательство, трусость?.. Не слишком ли это просто? На индульгенцию из учебников по средним векам смахивает... Такие прегрешения, Анька, нужно кровью смывать, а не простыми словами замазывать!

АНХЕН. Может, ты и прав, Федя. Но мне иногда… Даже очень часто кажется, что в молитвах не простые слова. И в стихах тоже. Там особенные слова.

     Фёдор молчит. Возможно, продумывает контраргументы. А, может, почувствовал в негромкой речи девушки какую-то неведомую ему правду.

ФЕДЯ (мотнув головой). Давай сюда листок…

     Анхен протягивает ему листочек со стихотворением. 

ФЕДЯ. Вот недаром тебя Бозиму прозвали… БОзи-БозИ… Иже еси на небеси… Миллион доводов мог бы тебе привести… Сто миллионов… Но пусть лучше они там рассудят, кто прав – ты или я…

     Фёдор открывает крышку ящика, кладёт туда листок.

ФЕДЯ (усаживаясь на ящик). Я на прошлой неделе к мамке забегал, талоны на жиры ей относил. И во дворе соседа нашего встретил, Юрия Серафимовича. Дядю Юру… Он из госпиталя только что вернулся, без ноги – на костылях… Так вот у нас с ним похожий разговор вышел… И знаешь, что он сказал?

АНХЕН (присаживаясь рядом). Что?

ФЕДЯ. Он мне так сказал: на войне, говорит, атеистов не бывает. На войне, Федька, все молятся. Даже генералы и политруки молятся – только без слов и про себя. Потому что жить все хотят, домой вернуться хотят… Вот что он мне сказал.

     Некоторое время молодые люди сидят молча. Каждый думает о своём. Или об одном и том же – только по-разному.

ФЕДЯ. Так что пусть они там сами решат – что им надо, что не надо… Им там виднее…

     Анхен и Фёдор продолжают молча сидеть на ящике с минами. Их плечи соприкасаются.

                Затемнение

                Картина пятая

     Военный госпиталь. В холле – двое мужчин в больничных пижамах, у одного забинтована рука, у другого нога в гипсе. Присмотревшись, мы узнаём в них Северка и Дирижёра.

СЕВЕРОК. Ну, как тебе концерт? Старались, вроде, ребята…

ДИРИЖЁР. Вот именно – вроде. Пели, как у себя в филармонии на дежурном концерте к сорокалетию сценической деятельности... Да и песни…
                (безнадёжный жест здоровой рукой)

СЕВЕРОК. А что песни? Нормальные песни, фронтовые. «Синий платочек», «В городском саду»… По-моему, нормально спели… И артистки симпатичные – особенно та, которая в красном платье укороченном, помнишь? Ну, блондинка…
                (толкает друга плечом)
Ты, земляк, кончай придираться, дирижёра тут включать!

ДИРИЖЁР (морщится). Да не включаю я… Понимаешь, какая штука: в госпиталь артисты уже не в первый раз приезжают, а я до сих пор не почувствовал, чтобы они МОЮ песню исполнили. Понимаешь – МОЮ… Ну, как бы про меня, про тебя, про нашу войну, про наших ребят – про живых и которые задвухсотились давно… Про наше общее дело… А они поют, словно у них одна жизнь, а у нас с тобой совсем другая. Перпендикулярная.

СЕВЕРОК. Ну, это да… Есть такое дело… Я, когда в отпуск летал, так просто охерел поначалу: в тылу вообще ничего не изменилось. Ничего! Народ по супермаркетам, по ТРК толпами шастает, шмотки брендовые ищет, за кэшбек какой-то рубится... Вечером салюты запускают, в субботу – за город, на шашлычок под коньячок…
                (помолчал)
Правда, некоторые волонтёрят... Моя вон после работы теперь в школу по соседству ходит – масксети там плетёт. Раньше в фитнес бегала – а теперь вот сети…

ДИРИЖЁР. Моя тоже помогает. У них там целая женская бригада образовалась – тактические носилки шьют, пятиточечники, шапки флисовые, постельное бельё для госпиталей… А в крайний раз, пишет, им даже разгрузки доверили раскраивать.

СЕВЕРОК. А племянница моя, прикинь, что отчебучила. Она деньги целый год копила, хотела гаджет себе какой-то крутячий прикупить. А тут я такой – в отпуск нарисовался. Ну, понятно: застолье с родичами, тоси-боси, все дела… Она разговоры наши послушала – и шасть к себе в комнату. Возвращается с кучей бумажек – сотки и полтосы в кулачке. Тут, говорит, дядя Слава, почти десять тысяч. Купите, говорит, своим солдатам, что им нужнее всего… Вот так! Девять лет, а соображает человек…

ДИРИЖЁР. Молодчинка! Действительно, соображает… Не то что твой санинструктор…
                (кивает на гипс на ноге Северка)
Наложил тебе шину сикось-накось, из-за этого повторную операцию делать пришлось.

СЕВЕРОК. Опять ты бухтишь… Сделали же, заживает уже… Ты вспомни ситуёвину: крыли нас и артой, и птицами, и по-всякому... Как в такой обстановке грамотно первую помощь окажешь?.. А так-то он неплохой медик. Высшее образование.

ДИРИЖЁР. Ага, неплохой. Только ссытся да глухой… Ты у него фамилию не спрашивал? Может, Некрозов?.. Он не из тех врачей, которые уверены, что инсулин – это лекарство от инсульта?

СЕВЕРОК. Ну, завёлся…
                (лукаво прищурился)
Может, у него ещё поинтересоваться насчёт витамина Ю – для коррекции эрекции?.. По-братски тебя прошу: не заводись!

ДИРИЖЁР. Не обращай внимания. Это из-за руки. Ноет, зараза… Хуже зубной боли – третью ночь не сплю.

СЕВЕРОК (оглядываясь по сторонам). А мы с тобой сейчас подлечимся… Мы сейчас обезболивающего…

     Северок украдкой достаёт из бокового кармана пижамы плоскую стеклянную фляжку. Отвинчивает колпачок, протягивает бутылочку товарищу.

ДИРИЖЁР. Откуда?.. Ну, ты даёшь… Не дай бог, главный засечёт…

     Дирижёр делает большой глоток, возвращает фляжку.

СЕВЕРОК. Не будь на то господня воля, мы б не узнали алкоголя… Похорошело? Вот-вот… Минут через пять боль отпустит. Проверено!

ДИРИЖЁР (занюхивая рукавом пижамы). Сразу по шарам… Давно не пил.

СЕВЕРОК. У меня в палате, под матрасом, ещё одна заныкана. Помнишь, пацаны ко мне приезжали? Вот, снабдили… Если снова прижмёт – заскакивай.

ДИРИЖЁР. Ладушки… 

СЕВЕРОК. Слушай, а у меня дед твой всё из головы не идёт. Ну, который в недостроенном театре на токарном станке... Говоришь, он на этом заводе до самого конца войны трудился?

ДИРИЖЁР. До самого… До победного мая… И потом тоже работал – я тебе говорил… Его там, знаешь, как уважали! Передовик, стахановец, ударник… В семнадцать уже бригадир, у него в подчинении пятидесятилетние мужики были. Ничего, справлялся.

СЕВЕРОК. Из железа тогда людей делали – точняк. Из нержавейки… Советская закалка.

ДИРИЖЁР. Он на этом заводе и с бабушкой моей познакомился. Ну, с женой своей будущей. Она из трудармейцев была – какие-то детали им на завод привозила. Так и встретились.

СЕВЕРОК. Слыхал за трудармейцев, слыхал... В школе ещё про них рассказывали, потом по телеку передачу видел, статью читал… Там же немцы, в основном, были, да? Из Поволжья, кажется, ссыльные?..

ДИРИЖЁР. Высланные. Временно перемещённые… Не только из Поволжья. Из Крыма тоже, из других мест… Но моя, да, поволжская. Баба Анхен. Бабушка Аня.

СЕВЕРОК (делает глоток из фляжки). Выходит, в тебе немецкая кровь течёт… ЧуднО: противника на фронте немцем называем, а воюет с ним наполовину немец…

ДИРИЖЁР (тоже отхлёбывает). На войне, брат, и не такие причуды случаются – не хуже меня знаешь…
                (мечтательно)
А бабка у меня мировая была, забойная. После войны она техникум закончила, преподавала много лет… Театр любила, до глубокой старости эту страсть сохранила. Ни одной челябинской премьеры не пропускала, нас с собой на спектакли таскала, да ещё и в театральной студии играть успевала.

СЕВЕРОК. Свистишь…

ДИРИЖЁР. Ещё как играла! Её в молодые годы уговаривали в профессиональные артистки пойти – такой талант.

СЕВЕРОК. А она что?

ДИРИЖЁР. Что, что… Не решилась. После войны у трудармейцев ещё долго непонятки с документами были, нормальные паспорта им не выдавали. А потом…
                (поудобнее пристраивает раненую руку)
Акцент у неё, понимаешь, немецкий оставался. С таким на профессиональную сцену не пускали.

СЕВЕРОК. Хрень какая! По нынешним временам пустяк…

ДИРИЖЁР. А по тем – судьбу человеческую решал… Но зато она в студии отрывалась. Все главные роли – у неё были!

СЕВЕРОК. Дед-то не ревновал?

ДИРИЖЁР. Ревновал, конечно. Но она, когда дед особенно допекал, его с собой в студию тащила. И ладно бы – просто в зрительном зале посидеть. Нет, она несколько раз уговаривала режиссёра деду роль в спектакле дать!

СЕВЕРОК. И он играл?

ДИРИЖЁР. А куда он с подводной лодки денется? Доцент заставит… Кривился, ворчал, но на сцену выходил. То в костюме герцога какого-нибудь, то в роли председателя колхоза, то в кожанке красного командира…

СЕВЕРОК. Во, дела!.. Семейная идиллия… Как в той песне: бабушка рядышком с дедушкой…
                (подозрительно оглядывается)
Шухер – главный идёт!

ДИРИЖЁР. Где?

СЕВЕРОК. В комодЕ – на верхней полке… Видишь – в конце коридора… Ну, вон, возле процедурной… Давай резко сматываться. А то он меня как увидит, каждый раз дыхнуть требует...

     Дирижёр подхватывает Северка здоровой рукой – и оба, поминутно озираясь, неуклюжей походкой торопливо покидают сцену.

                Затемнение

                Картина шестая

     На сцене снова та самая «карусель». Но теперь у неё другое предназначение: на её плечиках не курточки или плакаты развешены, а военная форма времён Гражданской войны: шинели, будёновки, папахи, кители с погонами, бурки… «Карусель» находится в движении, и нам кажется, что там, в глубине сцены, идёт беспощадный кавалерийский бой. В страшной встречной рубке сошлись белогвардейцы и красные конники.
     На самом деле мы наблюдаем за генеральной репетицией спектакля, который разыгрывается в театральном кружке. В самом центре «карусели» – Анхен (на ней костюм санитарки) и Фёдор (он облачён в красноармейскую гимнастёрку).

АНХЕН (подбегая к упавшему красноармейцу). Что с тобой, товарищ? Ты ранен?

ФЕДЯ. На меня сразу пятеро налетели. Одного конём сшиб, другого из карабина срезал, третьего – из нагана, четвёртого шашкой достал... А вот за пятым не углядел, со спины он зашёл, подло, по-предательски... Подсоби, товарищ!

АНХЕН. Сейчас, сейчас, я мигом...

     Девушка достаёт из санитарной сумки бинты, перевязывает молодому человеку руку.

АНХЕН. Ну как, товарищ, полегче теперь?

ФЕДЯ. Легче бы там было – где друзья мои с золотопогонниками рубятся. Эх, не вовремя меня... Ну-ка, сестричка, дорогая, глянь, как там? Чья берёт?

     Девушка поднимается, из-под ладони вглядывается вдаль.

АНХЕН. Гонят наши беляков, ох, как лихо гонят! Враги коней своих во всю прыть пустили, да толку-то... Не уйти им от горячей пролетарской пули!

ФЕДЯ. Дай-ка и мне на такую славную картину полюбоваться...
                (с помощью девушки встал на ноги)
Хорошо треплют они вражину! Помяни, сестричка, слова мои: ещё немного – и полетит наша конница сокрушающей красной лавой по всей стране. Освободим мы от буржуйской нечисти и трудовой Урал, и золотохлебную Кубань, и рабочий Донбасс, а там глядишь – и весь мир! Эх, и заживём мы тогда одной дружной пролетарско-крестьянской семьёй!

     Фёдор в пафосном порыве делает резкий шаг вперёд, оступается и падает. Лежит, не шевелится.

АНХЕН (протягивает к юноше руки). Тебе плохо, товарищ? Скосила тебя беляцкая сабля?
                (трогает Фёдора за плечо, тот не реагирует)   
Эй, товарищ, может, тебя потуже перевязать? Может, пить тебе подать?

     Анхен бросается к Фёдору, кладёт его голову себе на колени. Даёт «раненому» глотнуть из фляжки.

ФЕДЯ (очнувшись). Что, что такое?.. Что это было?.. Я вроде как того – с катушек, а?..
                (снимает будёновку, ощупывает голову)   
Шишка... Здоровенная какая... Севка по башке хряпнул – саблей своей деревянной. Не рассчитал... Сначала, вроде, не больно было, а теперь... Хорошо хоть крови нет.

АНХЕН. Это какой Севка? Который беляцкого ротмистра играет?

ФЕДЯ (поднялся). Он самый, дылда такая... Говорил же ему: осторожней с палкой своей! Он деревянной шашкой как сумасшедший махает... Машет... Вот и домахался... Мейерхольд чёртов!

АНХЕН (смеётся). Бабочкин!

ФЕДЯ. Качалов...

АНХЕН. Ладно, до свадьбы заживёт... Знаешь, а мне понравилось, как ты будёновца сыграл. В бой так натурально рвался – настоящий Павка Корчагин!

ФЕДЯ. Спасибо... Мне поначалу ваш руководитель, Арсентий Петрович, роль Комиссара предложил, а потом передумал.

АНХЕН. Почему? Давай, я к нему подойду, попрошу…

ФЕДЯ. Не надо… Он говорит, фактура у меня не очень подходящая. Его послушать – так все красные комиссары должны быть двухаршинного роста и чтоб усищи во... Как у нашего завхоза Михалыча.

     Разведя руки, Федя показывает, какие должны быть усы. Анхен качает головой.

АНХЕН. Посмотрите на него... Два раза на сцене появился – и уже загордился. Главные роли ему подавай!.. Тоже мне Игорь Ильинский выискался! Ты спасибо скажи, что не беляков дают играть, а наших, красноармейцев.

ФЕДЯ. Что ты сказала?.. Мне, комсомольцу, токарю шестого разряда, ударнику – и белогвардейцев?.. Вот уж мерси!

     Шутливо раскланиваясь перед девушкой на театральный манер, Фёдор теряет равновесие и едва не падает. Анхен вовремя подставляет плечо.

ФЕДЯ. Да ладно... Всё, всё... Теперь я сам...

АНХЕН. Тебе, Федя, между прочим, до главных ролей ещё далеко. Я хоть и за кулисами была, а слышала, как тебе режиссёр кричал: «Фёдор, хватит балду валять. Сиди в седле ровно, ты на бравом пролетарском коне едешь, а не на ишаке каракалпакском!»

     Оба смеются и переходят на другой край сцены.

ФЕДЯ. Ты права, конечно. Какие мне главные роли, если я на заводе круглыми сутками… Сейчас вот для танковой бригады заказ выполняем. Заказ большой, а сроки сжатые.
                (помолчал)
Но в кино с пацанами иногда выбираемся… Ты в кино давно не была?

АНХЕН. К нам передвижка иногда приезжает. Но там, в основном, хроника… Киножурналы…

ФЕДЯ. Нет, я про настоящие фильмы. В настоящем кинотеатре… «Чапаев», например, «Трактористы» или «Весёлые ребята»...

АНХЕН. Нет, в посёлок трудармейцев такие не привозят.
   
ФЕДЯ. Хочешь, сходим? Приглашаю.

АНХЕН. Очень хочу! Но не получится – у меня пропуск до двадцати ноль-ноль. Если опоздаю – вообще его отберут.
                (спохватывается)
Слушай, Федя, а ведь поздно уже. Мне домой пора.

ФЕДЯ. Обидно… Ладно, не переживай, после победы обязательно сходим. Когда мир настанет, я тебя каждый день буду в кино водить! И в театр этот, в котором сейчас наш завод… А перед началом всегда мороженое покупать буду… Ты хоть помнишь, какое вкусное до войны мороженое было?

     Внезапно что-то вспомнив, Фёдор хлопает себя ладонью по лбу.

ФЕДЯ. Вот балда! Грот-марса-рей неотёсанный!.. Я ж тебе кое-что принёс. Чуть не забыл.

    На секунду Фёдор скрывается за кулисами и возвращается с армейским вещмешком в руках.

ФЕДЯ. Тут хлеба пять буханок, сало, тушёнка, рыбные консервы… Конфет-ирисок немного, подушечек тоже… Галеты… На вашем семейном камбузе сгодится.

АНХЕН (испуганно). Зачем?.. Не надо…

ФЕДЯ. Надо, надо… Я знаю, как там у вас с продуктами… А у меня талоны по стахановской категории. Плюс повышенный паёк за выполнение спецзаказа… Бери!

АНХЕН. Не возьму. Не умираем же… Живём, как все живут…

ФЕДЯ. Вот упрямая Бозиму!.. Я не для тебя лично даю, а для отца, для мамы твоей, для Клары. Мне, может, её кисеты понравились… И для бабушки, которая безрукавки распустила… Всё, бери без разговоров – и беги на КПП, а то, действительно, опоздаешь.

     Фёдор накидывает лямки вещмешка на плечи девушки. Лёгким движением подталкивает её в сторону кулис.

АНХЕН. Тогда до свидания… Спасибо…

ФЕДЯ. Пока! До встречи.

     Анхен делает несколько неуверенных шагов. Останавливается, о чём-то размышляет. Потом стремительно возвращается к Фёдору, целует его в щёку. После этого девушка, не оборачиваясь, убегает за кулисы.

                Затемнение

                Картина седьмая

     Мы вновь на заводе – в недостроенном театре. На сей раз мы попадаем в помещение завкома, где Фёдор ползает по полу на коленях. Перед ним большой лист ватмана, рядом разложены краски, кисточки, ножницы, карандаши, банки с клеем... Токарь шестого разряда занят несвойственным ему делом – он создаёт стенгазету.
     Входит Анхен. В удивлении застывает.

АНХЕН. Ого! Это что – новый оборонный заказ? На чертежи что-то не очень похоже... Здравствуй, Федя.

ФЕДЯ. Привет, Бозиму, пламенный пролетарский салют! Проходи, швартуйся тут…
                (указывает на место рядом с собой)
Стенгазетку к празднику сооружаю – комсомольское поручение. Ты в этом деле чего-нибудь соображаешь?

АНХЕН. До войны рисовальный кружок посещала…

ФЕДЯ. Подойдёт! Значит, буквы должна уметь красиво… У меня заголовки не получается ровно писать. Поможешь?

АНХЕН. Давай, попробую.

    Юноша и девушка увлечённо занимаются стенгазетой. Фёдор наклеивает отпечатанные на машинке статьи, антифашистские карикатуры, фотографии. Анхен искусно действует кисточкой – надписывает заголовки.

ФЕДЯ. Главная статья вот здесь будет… С ней рядом – портрет Иосифа Виссарионовича…

АНХЕН. Почему?

ФЕДЯ. Потому что потому… Кончается на У… Видишь, в статье слова Сталина с пленума… Ставит ближайшие задачи и оценивает вклад тыла… Получается, про нас с тобой говорит.

АНХЕН. Прямо-таки про нас…

ФЕДЯ. В том числе… А ещё – про миллионы других тыловиков, кто не филонит, не куксится и каждый день победу приближает.

АНХЕН. И про трудармейцев тоже?

ФЕДЯ. Ну, тут не так, чтобы прямо в лоб, открытым текстом… Но Верховный вашу Трудармию, я думаю, тоже имел в виду. Она ведь свой вклад вносит. И немалый!

АНХЕН. А здесь почему столько пустого места оставил?
                (линейкой очертила место на ватмане)

ФЕДЯ. Это для передовиков. Их портреты сюда приклею. А ты потом ленточку красную подрисуешь – ну, как бы знамя над ними реет… Достойные ребята!

     Фёдор берёт в руки верхний фотоснимок.

ФЕДЯ. Вот это Ваня Букреев. Он ещё моложе меня, а выработку даёт не меньше. У него отец на Северном флоте, подводник. Год назад из похода не вернулся…
                (показывает девушке другую фотографию)
Это Коля Сафин. Фрезеровщик – каких поискать. У него бронь, а он всё равно на фронт рвётся, уже пять заявлений накатал. Не отпускают – заменить некем…
                (демонстрирует следующий снимок)
А это Савелий Никитович, он у нас по шлифовке главный спец. Немолодой уже – ещё в Империалистическую повоевать успел. Там его немцы…
                (покосился на собеседницу)
Там его враги газами отравили – с тех пор покашливает постоянно… Кашляет, но от молодых не отстаёт. Ни одного воскресника не пропустил!

АНХЕН. Смотрю, и девушки у вас есть…

ФЕДЯ. А куда без них… На девчатах вся приёмка держится.
                (указал на четвёртую фотографию)
Вот Катя Кузнецова. У неё, как говорится, глаз-алмаз – ни одна бракованная деталь мимо не проскочит… Она из Ленинграда к нам попала, эвакуированная. У неё под блокадой мама с тёткой остались. Ничего о них не знает, за восемь месяцев – ни одного письма.

АНХЕН (указала на пустой участок листа). А тут что будет?

ФЕДЯ. Здесь про наш цех статья. Про то, что мы ударные обязательства взяли, как на воскресники повышенной производительности выходим, как шефскую работу с детдомовским классом ведём… Ну, и про мою фронтовую комсомольскую бригаду…

АНХЕН (не без иронии). Сами про себя, значит, написали? Ясное дело: себя не похвалишь – никто не похвалит… Скромненько – ничего не скажешь!

ФЕДЯ (смущённо). Ну, про бригаду в статье совсем чуть-чуть, в самом конце… Пару абзацев… А так, в основном, про общую работу. Показатели, проценты, цифры выбраковки…

АНХЕН. Цифры – это, конечно, хорошо… Но я, Федя, вот что подумала: не очень интересная газета у нас получается. Сухая какая-то… Кто её читать будет?

ФЕДЯ. Прочитают, кому надо… Что ж, мне фельетон, что ли, для общего веселья сочинить?

АНХЕН. Для фельетона особенный талант нужен… Это трудно… А вот стихотворение какое-нибудь можно в стенгазету вставить. Немного разбавить твою цифирь.

ФЕДЯ (подозрительно). Ага… Стихотворение… Ты, случайно, не про то, которое мне в прошлый раз читала? Ну, про ангелочков и свечи, про фитилёк какой-то…

АНХЕН. Зачем – то? Не обязательно… Других много стихотворений на белом свете... Лирических… Про весну, про дружбу…

ФЕДЯ. Скажи ещё – про любовь… Война идёт не на жизнь, а на смерть, а мы тут будем соловьиные трели… Вздохи при луне… Нет, мне другие стихи нравятся. Особенно – у Маяковского…
                (декламирует)
«Революционный держите шаг, неугомонный не дремлет враг!» Как раз в духе времени.

АНХЕН (смеётся). Это вообще-то Александр Блок. У тебя что в школе по литературе было?

ФЕДЯ. Тройка. Зато твёрдая и несгибаемая – как румпель… Ладно, тогда другое: «В наших жилах – кровь, а не водица. Мы идём сквозь револьверный лай, чтобы, умирая, воплотиться в пароходы, в строчки и в другие важные дела!»

АНХЕН. Не важные, а долгие… Долгие дела… Но всё равно – уже ближе к истине… Хотя можно поискать и что-нибудь из современного. Сейчас поэты много про войну пишут.
                (ткнула кисточкой в ватман)
Когда стих подберём – сюда его вклеим.

ФЕДЯ. Нет, сюда не получится. Здесь уже запланирован материал по технике безопасности.

АНХЕН. Ну, вот… Опять цифры и диаграммы… Не стенгазета получается, а несгораемый шкаф какой-то… Техническая брошюра... Справочник контролёра.

ФЕДЯ. Без такой статьи никак – распоряжение парткома. Секретаря на прошлой неделе на проработку туда вызывали…
                (показал глазами куда-то вверх)
Вызвали – и взгрели за то, что количество несчастных случаев на производстве растёт... Вообще-то, справедливо холку намылили, по делу: у нас в расточном цеху в пятницу такелаж оборвался – грузчика придавило.

     Анхен внезапно изменилась в лице, отвернулась.

ФЕДЯ. Ты чего, Бозиму? Что я такого сказал?

АНХЕН. Ничего… Просто вспомнила… Ты сказал про несчастный случай – и я вдруг вспомнила…

ФЕДЯ. Что вспомнила?

АНХЕН. Про наших, с металлургического завода… Помнишь, пару месяцев назад крановщица у нас погибла? Об этом тогда весь город шептался…

ФЕДЯ. Помню. Там, вроде, металл жидкий разлился.

АНХЕН. Да. Изложницы не проверили. Они на улице стояли, в них влага скопилась. Обычно перед тем, как в плавильный цех отвезти, их осматривают… А тут не проконтролировали – конец месяца, план горит, спешка, ночная смена… Когда жидкий металл пошёл, вода в изложницах в пар превратилась – и выбросила расплавленную сталь наружу… Фонтаном… Получилось – как раз на мостовой кран с крановщицей… Женщина заживо сгорела… Молодая…

ФЕДЯ. Вот раздолбайство! За такое дежурного инженера на Колыму надо – лет на пятнадцать-двадцать…

АНХЕН. Да наказали уже – виноватых и невиновных тоже… Там у нас много кого после этого случая сняли… Но разве в этом дело?

ФЕДЯ. А в чём тогда?

АНХЕН. В том, что вчера её муж умер. Муж этой женщины. Лёг вечером спать, а утром не проснулся. Он в том же цехе работал, они с ней в одной смене были… Жена прямо на его глазах сгорела – он всё видел, а подойти к крану не мог…

ФЕДЯ. Да-а, невесёлый факт… А почему он умер? Его тоже металлом обожгло?

АНХЕН. Нет, не обожгло, он далеко находился… Как ты не поймёшь: он от тоски умер. Просто не смог без неё жить – вот и умер. Смысл жизни потерял.

ФЕДЯ. А вот этого, Аня, я действительно не понимаю. Хоть убей – не понимаю! Смысл он потерял… Да у каждого человека на моём, на твоём заводе, у всего Челябинска, у всей страны сейчас один смысл… Один-единственный: фашистскую бешеную собаку поскорее в гроб загнать. Только ради этого стоит жить, только ради этого надо ногтями и зубами за жизнь цепляться!
                (перевёл дыхание)
Да – не стало у тебя жены, это горе… Но разве ты один такой? Похоронки каждый день в город пачками идут… А ты стисни зубы, живи дальше и работай, чтобы главный смысл приблизить. Наш главный и неоспоримый!
                (мотнул головой)
Слабаком этот мужик оказался… Хлюпиком… Что он своей смертью сказать хотел? Что доказал? Только цех ослабил, завод свой, всю промышленность нашу… По сути, на руку врагу сыграл твой мужик… Если хочешь знать, осуждаю я таких!
 
АНХЕН. Но ведь любовь, Федя, это тоже смысл…
                (помолчала)
А мне вот хочется, чтобы у меня тоже так было… Как у них… Не в том смысле, чтобы несчастный случай, чтобы сгореть, а чтобы мой любимый человек без меня не мог. А я – без него. Чтобы всегда вместе – и днём, и ночью… А когда одного не станет, то и другому на этой земле быть незачем. Дышать ему просто здесь нечем будет.

ФЕДЯ (тихо). А так бывает?

АНХЕН. Видишь – бывает… Не только в книгах, оказывается…

     Юноша и девушка замолкают, они задумались. Сидят на полу, возле куска ватмана – спина к спине.

ФЕДЯ. Нет, Анька, всё равно я не понимаю…

АНХЕН. Я тебе, Федя, потом объясню… Если смогу, конечно, если слова найду… А сейчас давай помолчим, ладно?

                Затемнение

                Картина восьмая

     Фёдор и Анхен – на митинге, посвящённом отправке на фронт очередного эшелона с техникой и боеприпасами. Мероприятие обставлено очень торжественно: звучит духовая музыка, до нас доносятся обрывки речей и здравиц, раздаются крики «ура», слышен натужный рёв тяжёлой техники, проходящей неподалёку.
     Наших героев то и дело окутывают клубы пыли, поднятой колёсами машин и танковыми гусеницами.
 
ФЕДЯ. Ань, ты только посмотри, какая мощь, силища какая! Вон, впереди… Это тяжёлые танки, их у нас на Челябинском тракторном собирают. У них броня – во…
                (показывает)
В них частичка и нашего труда есть – на нашем заводе для этих танков фрикционы изготавливают...
                (машет рукой, приветствуя танки)
Идут, как крейсера, как линкоры – красота! Попробуй, останови такую лавину! Никакой Гитлер не остановит – кишка тонка. Наоборот, это она его сметёт и закопает. Он думал, что если всю Европу против нас направит, то победит? А нам чихать с высокой колокольни, что в его армии австрияки, французы всякие, чехи, итальянцы, венгры, румыны, испанцы и прочая перхоть непотребная. Наш город против них вон какой бронекулак выдвигает. И сотни, тысячи других городов – тоже. А это значит, что победим. Победим обязательно!

АНХЕН (машет сорванной с головы береткой). Непременно победим! Уже побеждаем. Я сводку Информбюро слушала – на многих участках наступление.

     Героев накрывает пылью.

ФЕДЯ. Ещё бы! Тыл для этого наступления всё делает. Любой город или посёлок у нас возьми: Челябинск, Магнитку, Ашу, Миасс, Троицк, Копейск – везде заводы, фабрики, карьеры и шахты круглосуточно пыхтят… Вставай, страна огромная!

АНХЕН. Ой, смотри, какие-то другие танки поехали.

ФЕДЯ. Это не танки, это самоходки. Самоходные артиллерийские установки. Знаешь, как немцы их…
                (запнулся)
Фашисты их до смерти боятся. У них пушки знаешь, какие мощные! Они «Тигр» насквозь пробивают. Для самоходок самые лучшие экипажи подбирают, самых опытных и отчаянных ребят.

АНХЕН. На политинформации нам говорили, что фашисты наших танкистов «чёрными ножами» называют.

ФЕДЯ. Это потому что златоустовцы им специальные финки с чёрными рукоятками изготовили. На фронте уже не раз так бывало, что самоходку или танк подобьют – и тогда наши парни с автоматами и с этими финками продолжают бой вести. Говорю же – отчаянные!   

АНХЕН. А теперь пушки повезли…

ФЕДЯ. Боги войны, как говорится… Без тяжёлой артиллерии в нынешней войне никак. Враг в обороне в землю на три метра закапывается. Кто его оттуда выкурит? Только артиллеристы.

АНХЕН. Это для них вы снаряды делаете?

ФЕДЯ (укоризненный взгляд). Я ж тебе говорил: военная тайна. Если об этом на каждом перекрёстке – по головке не погладят…
                (подмигнул)
Но ты-то свой человек… Нашенский…
                (накидывает девушке на плечи свою курточку)
Возьми, ветер свежий сегодня… Это крупнокалиберная артиллерия идёт, для неё в Свердловске снаряды собирают. А мы, в основном, миномётчиков обеспечиваем... Ты же была сегодня на отгрузке, должна была видеть.

АНХЕН. В том-то и дело, что не была. Задержали нас в конторе, всё накладные перепроверяли – не сходилось там что-то. Когда отпустили, я сразу сюда, на митинг. Чуть не опоздала.

ФЕДЯ. И я тоже – сразу сюда. Сначала хотел за завод заскочить, а потом подумал, что самое интересное пропущу… Вот это всё…

     Фёдор кивает в сторону проходящей техники.

АНХЕН. Это ещё удача, что мы встретились. Столько народа – могли и не заметить друг друга.

ФЕДЯ. Не могли. Я тебя из тысячи узнаю… Из миллиона…

АНХЕН. Это почему же?

ФЕДЯ. А беретка у тебя знатная. Другой такой беретки, наверное, на всём ЧМЗ нет. Может даже, во всей Челябе.

     Новая порция пыли летит на девушку и юношу.

АНХЕН. Скажешь тоже! Полно таких береток… Все их носят…
                (озабоченно)
Знаешь, Федя, я всё про отгрузку думаю. Сегодня же должны были и ваши снаряды загрузить, чтобы с этой колонной отправить. А мы с тобой не проконтролировали…

ФЕДЯ. Там и без нас контролёров хватает. Во-первых, завскладом Горюнов, во-вторых, лейтенант из военной приёмки, в-третьих, замдиректора по качеству на пару с секретарём парткома…

АНХЕН. Это всё понятно. Но там же ещё и твои мины были, которые ты с ребятами сверх плана в воскресник сделал. Помнишь, мы их в мой ящик сложили? Ну, в тот, в котором я резцы привезла. А потом мы гостинцы разные сверху…

ФЕДЯ. Ну, да… Этот ящик сегодня тоже вместе со всеми должны были… Его даже – в первую очередь… Это ведь наша ударная бригада старалась.

АНХЕН. И наши трудармейцы тоже…

ФЕДЯ. И они – само собой. Там носки, кисеты, перчатки от ваших…

АНХЕН. А ещё – стихи. Помнишь, которые Матильда сочинила…

ФЕДЯ (поморщился). Про ангелочков…

АНХЕН. Про победу. Она про победу это стихотворение написала… И ты разрешил…

ФЕДЯ. Было дело…
                (задумался)
Я с Горюновым вообще-то несколько раз об этом говорил. Он обещал лично присмотреть, чтобы наш ящик загрузили. И в парткоме о нём тоже знают… Нет, не может такого быть, чтобы не взяли!

     На этот раз сцену окутывает особенно густое облако пыли. Оно полностью скрывает героев на некоторое время. Когда пыль рассеивается, мы видим Анхен и Фёдора стоящими перед большим ящиком, украшенным кумачовыми лентами.

ФЕДЯ. Это что?.. У меня в голове не укладывается… Это как назвать, Анька?.. Не взяли наш ящик, сказали, что он нестандартный, по габаритам не проходит… На фронте каждый патрон на учёте, а тут целый ящик новеньких мин в тылу оставляют… Это саботаж называется… Прямое вредительство… Об этом куда следует надо…

АНХЕН. Это, Федя, разгильдяйством называется. Сами виноваты. Договаривались же с тобой на отгрузке встретиться. И оба прошляпили… Если бы пришли, то обязательно уговорили бы наш ящик вместе с другими загрузить.

ФЕДЯ. Не уговорили бы, а заставили! Я бы до обкома дозвонился, а заставил наш ящик взять… По инструкции, видите ли, им не положено в такой таре… А солдаты наши на фронте только по инструкциям воюют? По бумажкам?.. А если на передовой кому-то именно этих мин в решающем бою не хватит?

АНХЕН. Надо что-то делать, Федя… Срочно, как можно быстрее… А то эшелон уйдёт.

ФЕДЯ. А мы вот что. Мы сейчас этот ящик до проходной, а там какую-нибудь попутку поймаем или с дежуркой договоримся… Всё объясним… Они поймут…

     Юноша и девушка пытаются стронуть тяжёлый ящик с места. Получается плохо. Рывок, другой – ящик сдвигается буквально на несколько сантиметров. Но Фёдор и Анхен упорно, с молчаливой злостью, продолжают тащить свою ношу.
     Опять громкий рык дизельных моторов – и ещё одно плотное облако накрывает наших героев.

                Затемнение
       
                Картина девятая

     Тёмную сцену разрезают два луча. Один выхватывает фигуры Анхен и Фёдора, обессилено сидящих на своём ящике. Второй луч упирается в двух бойцов – Дирижёра и Северка, ведущих неравный бой.
     Бой этот изображает знакомая нам «карусель», на ней развешены маскхалаты, бронежилеты, квадрокоптеры, автоматы, солдатские каски. «Карусель» бешено вращается, создавая впечатление яростного сражения. То и дело ухают взрывы, раздаются автоматные и пулемётные очереди.
     Проходит минута, другая – и бойцы вырываются из смертельной круговерти, выбегают на авансцену.

СЕВЕРОК. Во дрочь петушиная – обложили, так обложили… Не высунуться… Головы не поднять…

ДИРИЖЁР. По ближней балке обошли. Я же говорил – надо было у сгоревшей фермы опорник выставить. Там место повыше… Обзор оттуда лучше.

СЕВЕРОК. Командованию, мать его, виднее…

ДИРИЖЁР. Командование – оно в тылу сейчас. А отдуваться нам... Опорник нельзя сдавать, иначе ребятам в посёлке худо придётся. Они и так почти в круговой обороне.

СЕВЕРОК. Знаю… Сам знаю, что нельзя... Но ты попробуй, удержи – БК почти на нуле, два дня подвоза не было… Нам бы сейчас арту… Хотя бы пару стволов…

ДИРИЖЁР. У соседей, знаю, миномёты есть. Но у них тоже с боеприпасами жопа.

СЕВЕРОК. Да, миномёты сейчас бы в самый раз… Мы бы тогда немцев снова в балку загнали.

     Ухает близкий взрыв, солдаты, пригибаясь, перебегают на новое место – и натыкаются на Фёдора и Анхен.

СЕВЕРОК. А это что ещё за картина маслом? Вы местные, что ли? С посёлка?..

ДИРИЖЁР. Откуда здесь местным быть? Всех местных ещё на прошлой неделе вывезли.

     Девушка и юноша растерянно молчат.

ДИРИЖЁР. Чего молчите? Вам нельзя здесь. Гражданским – нельзя. Тут бой идёт, вы хоть соображаете?.. Прилетит крупняк – мокрого места от вас не останется.

СЕВЕРОК. Заблудились?..
                (ребятам)
Ну-ка давайте, чешите в ту сторону, там безопасно более-менее… Вдоль лесополосы старайтесь…
                (замечает ящик)
А это у вас что?

     Бойцы откидывают крышку ящика.

ДИРИЖЁР. Мины! Слушай, как раз к нашим стволам…
                (обращаясь к Анхен и Фёдору)
Так вы волонтёры?.. Из гуманитарщиков?.. Так бы сразу и сказали, а то молчат, как рыба об лёд… Молодцы, нам сейчас как раз такая гуманитарка нужнее всего!

СЕВЕРОК (перебирает снаряды). Ого! Глазам не верю: это ещё из старых запасов. Глянь на маркировку…

ДИРИЖЁР (тоже осматривает мины). Предки постарались… С войны, наверное, с Отечественной на складах хранились… Энзэ стратегический… Зато нам теперь в самый раз!
                (девушке с юношей)
Молодчаги, большое дело сделали… Нужное… Но вам тут всё равно нельзя – тем более, без шлемов, без броников…
                (оборачиваясь к Северку)
Каким местом там думают, когда на самый передок волонтёров запускают?

СЕВЕРОК. А тем же самым, каким определяют, куда опорник воткнуть… Начальство – оно везде одинаковое…
                (захлопнул крышку ящика)
Нам теперь всё это добро на батарею надо побыстрей… Там оно сейчас на вес золота…

ДИРИЖЁР. Пять сек – я «буханку» вызову... По идее, должна без проблем по грунтовке проскочить, туда пока не долетает.
                (подходит к молодым людям)
А вы – в тыл. Срочно! За боеприпасы – спасибо…
                (крепко жмёт им руки)
Теперь мы точно отобьёмся!

     Однако сцена расставания затягивается. Дирижёр пристально вглядывается в лица гостей.

ДИРИЖЁР. Что-то лица у вас больно знакомые… Это не вы нам к двадцать третьему квадрики и тепловизоры привозили? Нет?.. Вы не из Челябинска?

ФЕДЯ. Да, челябинские… Я с посёлка железнодорожников.

АНХЕН. А я с ЧМЗ.

ДИРИЖЁР. Вот это номер! Земляки!.. Тогда вдвойне приятно. На фронте земляк – это почти родня… То-то, я смотрю… После войны найду вас обязательно, а сейчас, ребята, в тыл. Быстро и без разговоров! Это приказ. Опасно тут.            
     (разворачивает девушку и юношу за плечи, энергично подталкивает в сторону кулис)

     Фёдор и Анхен делают несколько шагов. Останавливаются и оборачиваются.

ФЕДЯ. А там ещё… Там подарки разные – в ящике. Подшлемники, перчатки…

СЕВЕРОК. Сгодится… Здесь, на фронте, всё в дело пойдёт… Спасибо, земляки!

АНХЕН. И стихотворение тоже там… Оно про победу…

ДИРИЖЁР. И стихотворение пригодится. Как атаку отобьём – обязательно прочитаем… Тем более – про победу.

     Новый взрыв – совсем неподалёку.

ДИРИЖЁР. Всё, марш отсюда! Бегом, я сказал!

     Девушка с юношей медленно пятятся в сторону кулис и исчезают в темноте.

ДИРИЖЁР (включая рацию). Магистр, Магистр, я Дирижёр… Есть боеприпасы… Как понял? Приём…
                (треск рации)
Нашли боеприпасы, говорю, скоро доставим. Готовьте стволы к работе.
                (треск, неясное бормотание)
Откуда, откуда… От верблюда… Ты хоть знаешь, кто на челябинском гербе нарисован?.. Темнота… Верблюд на нём нарисован!.. Вот именно... Хорошие знакомые подогнали. Земляки... Родня, можно сказать… Ага, на верблюдах… Высылайте колёса в семнадцатый квадрат.

     Дирижёр выключает рацию.
 
СЕВЕРОК. Ну, что, братишка, живём?

ДИРИЖЁР. Живём! Нам с тобой сегодня обязательно выжить надо… Нам и пацанам, которые сейчас в посёлке и на опорнике… Чтобы им то стихотворение после боя прочитать… Которое ребята привезли... Про победу.
                (кивает на ящик)

СЕВЕРОК. Ясен пень... Мы же гостям нашим пообещали, что прочитаем…
                (спохватывается)
А мы с этой запаркой даже имён у паренька с девчонкой не спросили…

ДИРИЖЁР. Забыли в суматохе… Ну, ничего, после войны домой вернёмся, найдём их. Слышал же: она с ЧМЗ, он с Локомотивного… Отыщем!.. Я теперь эти лица никогда не забуду… Родные лица, близкие… Увидел – и сразу такое чувство, будто всю жизнь обоих знал…

     Подходит к ящику, открывает крышку, берёт листок, читает.

ДИРИЖЕР. Когда время нещадно – свинчаткой под дых,
                когда волком голодным – на плечи,
                под иконы угодников, к ликам святых,
                ставят люди зажжённые свечи…

     Дирижёр повернулся к Северку.

ДИРИЖЁР. Слушай, я, кажется, знаю это стихотворение. Его бабушка на каждое девятое мая за столом читала. Как молитву…

СЕВЕРОК. Твоя бабушка Анхен?

ДИРИЖЁР (протягивая товарищу листок). Да, баба Аня.
 
СЕВЕРОК (читает). Знаю: справимся вместе с любою бедой,
                труд бессонный не будет напрасен,
                ведь у ангела в тонкой руке золотой
                фитилёк никогда не погаснет!

     Бойцы стоят молча, не шевелясь. Словно вновь и вновь пропускают прочитанное через себя.

ДИРИЖЁР. Она говорила, что стихотворение её подруга сочинила. А мы подозревали, что это она сама… Допытывались не раз… Но баба Аня так и не раскололась…
                (пожимает плечами)
То ли она, то ли подруга, то ли из какого-нибудь дореволюционного календаря стишок… Какая разница… Главное – про победу!

     Ещё одна пауза, во время которой начинает звучать стихотворение «Фитилёк». Его читает проникновенный девичий голос – сначала тихо, едва слышно, затем звук нарастает.
     Северок и Дирижёр стоят, слушают.

     Сцену постепенно заволакивает то ли туманом, то ли густым дымом от близких разрывов и пожарищ.

                Затемнение

cherlak44@yandex.ru