Из старой записной книжки 122

                ИЗ  СTАРОЙ  ЗАПИСНОЙ  КНИЖКИ /122/.


     «Собака – верное животное… но только в хрестоматиях и учебниках естествознания. Дайте самому верному псу понюхать жареную сардельку из конины, и он погиб. Забыв о хозяине, идущем рядом, он поворачивает назад и бежит за вами. Из пасти у него текут слюни и, в предвкушении сардельки, он приветливо виляет хвостом и раздувает ноздри, как буйный жеребец, которого ведут к кобыле.»

                («Похождения бравого солдаmа Швейка»).
   
     Ярослав Гашек по-настоящему велик. Когда я говорю о нём эти тусклые, штампованные слова – «по-настоящему велик» - мне стыдно, но что же поделать, если я не владею, не владел и никогда не буду владеть словом и мыслью, как он? (Снова дешёвка: «владеть словом». Нет, это безнадёжно.) Гашек был милым выпивохой и богемным шалопаем, пока не попал на Первую Мировую и не оказался в русском плену, в Сибири. Когда в России началась Гражданская война, Чехословацкий корпус в полном составе выступил против красных, Ярослав же перешёл на сторону большевиков. Он вступил в ВКП(б), стал комиссаром, воевал за Советскую власть и даже был одно время военным комендантом какого-то сибирского городка, Богульмы, что ли. После войны Гашек, по заданию Коминтерна, вернулся домой, в народившуюся на обломках Австро-Венгрии Чешскую Республику, чтобы готовить мировую революцию. Но дома настроение у него прошло, с Коминтерном он  завязал, опять стал журналистом, литератором, опять день и ночь пил по пражским кабачкам «контушовку, ром, рябиновку, ореховку, вишнёвку, ванильную», запивая их великопоповицким и будейовицким пивом и там-то, в кабачках, взял, да и начал писать свой великий роман («Первая чешская книга, переведённая на мировые языки!» - как гласила реклама в газете). Начал, но не дописал. Впрочем, «не дописал» это слабо сказано – известный нам довольно толстый том «Похождений бравого солдата Швейка» это лишь начало задуманного Гашеком гораздо большего произведения, только первая его часть. Дальше должны были последовать книги о приключениях «калеки зольдата»* на русском фронте, забавных похождениях Йозефа в русском плену, участии в русской гражданской войне и, наконец, о его возвращении из русской Сибири в родную Прагу. Всё это осталось ненаписанным. Ярослав Гашек умер, не дожив и до сорока* и не успев закончить «Швейка». Но для всемирной славы и литературного бессмертия писателю хватило и того что он успел. Боже мой, какие были люди! Tолько представьте себе Булгакова, Зощенко, Катаева, Паустовского, Ильфа и Петрова - за чтением «Солдата Швейка»! А они читали, конечно, читали! Ещё бы им было не читать!

     *Tак Швейка называла баронесса фон Боценгейм, прочтя в газете заметку "Патриотизм калеки" и навестив "патриота" в госпитале, где он "косил" от фронта, симулируя ревматизм: " - Ческий зольдат, кароший зольдат, калека зольдат, храбрый зольдат" - и т.д.

     *Современник и земляк Гашека Франц Кафка не дожил до сорока одного. Булгаков до пяmидесяmи. Илья Ильф, как и Гашек,  до сорока. Евгений Петров, как и Кафка, до сорока одного. А Даниилу Хармсу не дали дожить и до тридцати семи. Начать сожалеть об этом означает для меня впасть в фальшивый и пошлый тон в духе зощенковского персонажа: «Это что ж такое делается, граждане? А? Это что ж у нас такое с вами происходит, ась? Это ж наши лучшие литсилы были! Не будеm mаких же ж больше!.. Эх, горько мне! Горько!..» - поэтому лучше заткнуться и склонить выю перед неисповедимой мудростью Лучшего Небесного Друга всех писателей.