Шолоховская Пасха под пятницу

 Присвоил ли Шолохов чужое произведение? Этот вопрос возник сразу же после выхода романа — «Тихий Дон» издавался в журнале «Октябрь» (главред Александр Серафимович) с января 1928 г. За десять месяцев вышло 5 частей (две первые книги). К марту 1929 волна слухов о вероятном плагиате достигла таких размеров, что пришлось собирать комиссию Российской ассоциации пролетарских писателей (РАПП). К тому времени уже успело выйти 12 глав 6-й части (3-я книга).
 
 Экспертную группу молодых писателей (Л. Авербах, B. Киршон, В. Ставский, А. Фадеев) возглавил «дядька» А. Серафимович…, видимо, чтобы рапповская молодёжь случайным образом не вышла на путь истины. Но услуги мэтра не понадобились — всё завершилось в форсированном режиме.

 В итоге всех передряг в воскресном номере «Комсомольской правды» 24 марта 1929, а через пять дней в «Правде» (29 марта, № 72) было опубликовано «Письмо в редакцию» за подписью вышеперечисленных рапповцев. Вот его концовка:
 
 «Обывательская клевета, сплетня являются старым и испытанным средством борьбы наших классовых противников. Видно, пролетарская литература стала силой, видно, пролетарская литература стала действенным оружием в руках рабочего класса, если враги принуждены бороться с ней при помощи злобной и мелкой клеветы. Чтобы неповадно было клеветникам и сплетникам, мы просим литературную и советскую общественность помочь нам в выявлении «конкретных носителей зла» ДЛЯ ПРИВЛЕЧЕНИЯ ИХ К СУДЕБНОЙ ОТВЕТСТВЕННОСТИ».
 
 Посыл дошёл до всех — говорить о плагиате стало опасно не только для здоровья, но и для жизни (критиковать идеологическое содержание романа пока дозволялось и даже поощрялось, но совсем недолго). И потому обсуждение проблемы авторства «Тихого Дона» покинуло публичное пространство почти на полвека — до относительно «травоядных» времён середины 70-х. Да и то шептались только по кухням...
 
 Если кто-то из читателей романа и находил в тексте откровенные ляпы, то по понятным причинам об этом сказать было нельзя да и попросту негде. Но сейчас в век интернета всё изменилось, появились социальные сети, где любой человек может говорить то, что пока не запрещено законодательством, хотя «вольное поле», изрезанное бороздами запретов, постепенно стало сужаться. Но пока существует окно возможностей, люди продолжают изучать и публиковать то, что их занимает, что им интересно.
 
 Житель Вёшенской станицы Алексей Скориков прислал мне своё наблюдение по тексту «Тихого Дона». На мой взгляд, оно просто блестящее…, и говорит о том, что совсем не обязательно иметь филологическое, историческое или другое специальное образование, чтобы ловить за руку малообразованного плагиатора, пусть даже и с Нобелевской премией в кармане. Надо просто внимательно подходить к изучаемому материалу.
 
 Находка Алексея лишний раз напоминает, что исследовать «Тихий Дон» надо по первому изданию в журнале «Октябрь», где текст наиболее близок к авторскому (хотя и там много переделок), то есть к Фёдору Крюкову. (До наших дней роман дошёл уже с тысячами правок.)

 Алексей Скориков обнаружил очевидное несоответствие описанных в романе обстоятельств церковной службы в пасхальные дни с многолетними традициями, принятыми в православии. Покажем это наблюдение вёшенца.

 Ниже приводятся фрагменты текста XVI главы 2-й части «Тихого Дона». Начнём с первого абзаца этой главы (цитируется по первому изданию в журнале «Октябрь» № 2, 1928 г., стр. 188):

 «У Штокмана стали собираться реже. Подходила весна, хуторцы готовились к весенней работе, лишь с мельницы приходили Валет с Давыдкой и машинист Иван Алексеевич. В СТРАСТНОЙ ЧЕТВЕРГ ПЕРЕД ВЕЧЕРОМ собрались в мастерской. <…>
Разговор на минуту смолк. Иван Алексеевич поднялся итти.
— Ты не к СТОЯНИЮ спешишь? — съехидничал напоследок Валет.
— Мне каждый день стояние.
Штокман проводил всегдашних гостей и, замкнув мастерскую, пошел в дом.

 В НОЧЬ ПОД ПАСХУ небо затянуло черногрудыми тучами, накрапывал дождь. Отсыревшая темнота давила хутор. На Дону, уже в сумерках, с протяжным, перекатистым стоном хряпнул лед, и первая с шорохом вылезла из воды, сжатая массивом поломанного льда, крыга. Лед разом взломало на протяжении четырех верст, до первого от хутора колена. Пошел стор. Под мерные удары церковного колокола, ОТБИВАВШЕГО «ДВЕНАДЦАТЬ ЕВАНГЕЛИЙ», на Дону, сотрясая берега, крушились, сталки­ваясь, ледяные поля. У колена, там, где Дон горбатясь заворачивает влево, образовался затор. Гул и скрежет налезающих крыг доносило до хутора. В церковной ограде, испещренной блестками талых лужиц, гуртовались парни. Из церкви, через распахнутые двери на паперть, с паперти в ограду сползали гулкие звуки чтения, в решетчатых окнах праздничный и отрадный переливался свет, а в ограде парни щупали тихонько повизгивавших девок, целовались, вполголоса рассказывали похабные истории».

 Алексей Скориков пишет (цитирую с некоторыми сокращениями):

 «Я к своему удивлению обнаружил фразу, которая ну никак не вписывается в описание вечера субботы под Пасху. Сначала со слов «В ночь под Пасху...» описываются изменения в природе, начало ледохода. Затем:
«...Под мерные удары церковного колокола, отбивавшего «двенадцать евангелий», на Дону, сотрясая берега, крушились, сталкиваясь, ледяные поля».

 Вот эти слова, сбившие с толку: «отбивавшего «двенадцать евангелий».
 
 Двенадцать страстных Евангелий, т.е. отрывков из Евангелий, описывающих страдания Иисуса Христа, читаются вечером в Великий четверг под страстную пятницу, а никак не под Пасху. В таком же виде эта фраза в рукописи. А в «Собрании сочинений» 1956 года это предложение уже отредактировали:
«Под мерные удары церковного колокола на Дону, сотрясая берега, крушились, сталкиваясь, ледяные поля».

 Мне кажется, что в большом отрывке, процитированном выше, должно быть не «В ночь под ПАСХУ...», а «В ночь под ПЯТНИЦУ...».
 
 Предательство, страдания Спасителя в эти часы отражаются и в описании природы:

 «...небо затянуло черногрудыми тучами; накрапывал дождь; отсыревшая темнота давила хутор; лед разом взломало на протяжении четырех верст; сотрясая берега, крушились, сталкиваясь, ледяные поля; гул и скрежет налезающих крыг».  (Конец цитирования.)

 Безусловно, Алексей Скориков оказался прав в своей догадке. Меня заинтересовало — в каком издании «Тихого Дона» было изъято «отбивавшего «двенадцать евангелий», то есть когда и кем была замечена эта вопиющая шолоховская нелепость, происхождение которой можно объяснить только полным незнанием Шолоховым традиций православия и вообще темы церкви, религии.

 Обратившись за консультацией к исследователю «Тихого Дона» Алексею Неклюдову, у которого есть ряд ранних изданий романа, получил следующий ответ:

«Дело обстоит так, что "12 Евангелий" пропали где-то между 1949 и 1956, т.е. скорей всего, это работа Потапова*. В издании ГИХЛа 1949 г. «12 евангелий» есть, во 2-м томе «Собр. сочинений» ГИХЛа (1956) уже нет. В "Научном издании", в этом месте соответственно воспроизведен без изменений взятый за основу текст 1933 г., и 12 еванг. вернулись. Но у Георгия Малахова была заметка по поводу 12 еванг., я не помню, разбирал ли он, в каких изданиях внесены изменения».

  Хотя Шолохов за глаза и костерил** своего друга, но Потапов не убирал из текста «отбивавшего «двенадцать евангелий». Как оказалось, первыми это сделали редакторы «Детгиза», издавшие книгу «Тихого Дона» в 1955 году.
 
 Сверялись ли с этим изданием редакторы, выпускавшие в 1956–1960 гг. шолоховское «Собрание сочинений», сказать сейчас затруднительно. Авторитетный шолоховед, профессор Принстонского университета Герман Ермолаев (1924 – 2019) в своей работе «"Тихий Дон" и политическая цензура. 1928—1991» ( М., ИМЛИ РАН, 2005) в IV главе в подглавке «Религия» пишет:

 «… поправки в 16-й главе 2-й части относятся к изданию 1955 года, редакторы которого старались оградить старшеклассников от религиозного влияния. Из текста: «В ночь под Пасху... под мерные удары церковного колокола, отбивавшего двенадцать евангелий...» — были изъяты выделенные нами слова. В советские издания «Тихого Дона» они не вернулись».

 Алексей Неклюдов прокомментировал эти слова Германа Ермолаева так: «Но, похоже, что Ермолаев был не в курсе того, что «12 евангалий» — четверг, и отнёс поправку к борьбе с религиозным дурманом».

 Да, в этом сомневаться не приходится, а иначе заокеанский славист указал бы на несовместимость церковной службы в ночь под Пасху и чтения «двенадцати евангелий».
 
 Приходится с сожалением констатировать, что и «шолоховская группа» ИМЛИ РАН, готовившая «Научное издание “Тихого Дона”» (2018), также не разобралась в теме и вернула «ни к селу, ни к городу» шолоховский ляп. Это говорит о том, что работа учёных–имлийцев была проделана чисто механически, без должного погружения в текстологию романа.

 В Википедии в статье «Великий четверг» читаем:

 «12 Евангелий Святых Страстей Христовых» — православное богослужебное чтение утрени Великой пятницы (в приходской практике СОВЕРШАЕТСЯ ВЕЧЕРОМ В ВЕЛИКИЙ ЧЕТВЕРГ). Состоит в последовательном чтении двенадцати отрывков из всех четырёх Евангелий, подробно повествующих о последних часах земной жизни Спасителя, начиная с его прощальной беседы с учениками после Тайной Вечери и кончая его погребением во гробе Иосифа Аримафейского».

 Ко времени отыскалась и работа исследователя Георгия Малахова, которого упомянул в письме ко мне Алексей Неклюдов. Статья называется «О ком звонит колокол» . Автор исследования убедительно доказывает, что Михаил Шолохов абсолютно не понял заложенный автором (то бишь Крюковым) глубокий символизм истории неудавшегося самоубийства Натальи Коршуновой, и переделал структуру фабулы на свой лад. Обрисую главные, на мой взгляд, моменты работы Георгия:

 В каноническом шолоховском тексте «Тихого Дона» попытка самоубийства Натальи происходит в Пасхальную ночь (ночь на воскресенье), а посиделки Натальи с бабами состоялись за сутки до этого в ночь «под субботу». В тексте есть прямая ссылка на время:

 «У соседки Коршуновых Пелагеи в НОЧЬ ПОД СУББОТУ на страстной неделе собрались бабы на посиделки».

 Такой же текст и в «беловике» (2-я часть, стр. 83). Но на 73-й странице шолоховских «черновиков», являющихся, вероятно, вторичной перепиской с протографа, вместо субботы мы видим четверг (!): «… В ЧЕТВЕРГ ВЕЧЕРОМ собрались бабы на посиделки».

 В черновике мы видим попытки Шолохова делать правки на ходу — «четверг» он меняет на «пятницу», потом вновь что-то мудрит, но в итоге останавливается на субботе. Мне понятна причина этих мучений — он хотел разнести по разным дням сходку у Штокмана и посиделки женщин у Пелагеи, которые у настоящего автора происходили в один день — Великий четверг. Абсолютно понятно и то, что все романные сцены со Штокманом и другими большевиками были дописаны Крюковым не ранее 1918 года, когда стало очевидным, что большевиков придётся вплетать в фабулу романа, как силу, заявившую о себе всерьёз. До этого Шолохов уже вляпывался с такими «дописными» вставками — так в IV главе 2-й части «Тихого Дона» слесарь Штокман приезжает в хутор «В КОНЦЕ ОКТЯБРЯ», живёт там минимум «НЕДЕЛЮ», а в следующей V главе «ЗА ТРИ ДНЯ ДО ПОКРОВА» (то есть 28 СЕНТЯБРЯ) останавливает драку на хуторской мельнице. Это больше похоже на сериал «Назад в будущее»!

 Вот и здесь XVI глава заканчивается словами прискакавшего к церкви Митьки Коршунова «— Наталья помирает!», а XVIII глава начинается с посиделок Натальи с бабами. Шолохов, имея на руках листочки с дописанными Крюковым эпизодами, не сумел их правильно вшить в канву сюжета. Отсюда и «четверг начинается в субботу».

 Георгий Малахов блестяще предположил, что «символизм сцены посиделок Натальи с бабами в четверг — Христова  Тайная Вечеря».  И далее исследователь пишет:
 
«Колокола отбивающие «двенадцать евангелий», <…> позволяют сделать четкую привязку к времени — ночь с четверга на пятницу. В эту ночь совершается Утреня Великой Пятницы, сопровождаемая чтением и колокольным боем «двенадцати евангелий». Это второе указание автора, что события происходят в ночь на пятницу».

Для тех, кто далёк от церковной темы, Георгий Малахов приводит пояснительную справку:

«По Церковному Уставу Последование святых страстей должно начинаться в 8 часов вечера в Великий Четверг. По своей литургической форме это есть утреня Великой Пятницы с двенадцатью евангельскими чтениями, между которыми поются и читаются антифоны и располагается последование утрени. Содержание Евангелий и последования посвящено прощальной беседе Иисуса Христа со Своими учениками на Тайной Вечери, преданию Его Иудой, суду над Ним у первосвященников и Пилата, Его распятию и отчасти погребению. По времени эти события относятся к ночи с четверга на пятницу и ко дню Великой Пятницы до вечера ее. Во время чтения ударяют в колокол столько раз, какое по порядку Евангелие читается: при чтении первого Евангелия – один раз, второго два, третьего – три и т.д. По окончании чтения двенадцатого Евангелия бывает трезвон».

Непременно прочитайте эту работу Георгия — он разглядел в картине попытки самоубийства Натальи много авторских отсылок к библейским мотивам Великой недели.
 
В продолжение библейской темы процитирую поэта Андрея Чернова из его труда «Запрещённый классик» :

«Текст «Тихого Дона» устроен так, что под живым стеклом самых простых слов может таиться бездна.
Вот старик Мелехов отправляется уличать Аксинью в связи с Григорием:

«Пантелей Прокофьевич чертом попер в калитку. Аксинья стала, поджидая его. Вошли в курень. Чисто выметенный земляной пол присыпан красноватой супесью, в переднем углу на лавке вынутые из печи пироги. Из горницы пахнет слежалой одеждой и почему-то – анисовыми яблоками» (ТД: 1, X, 54).

 Начнем с конца абзаца. Почему яблоки анисовые? Очевидно, потому, что в первой редакции Аксинья звалась Анисьей (так в тех черновиках, которые Шолохов копировал). Почему пахнет именно яблоками? Да потому, что плод первородного греха на Руси ассоциировался с яблоком (а не с виноградом, как в средиземноморских странах). Слежалая одежда — это те ветхозаветные «одежды из шкур», которые даются Адаму и Еве при изгнания из рая. Вынутые из печи пироги — одновременно и символ брачного пира, и напоминание о человеческой телесности. Красноватая супесь, которой присыпан земляной пол куреня — эхо адамы, крошки той адамы (красной земли), из которой и слеплен Адам. Почему Пантелей Прокофьевич, стремящийся уличить Аксинью, чертом попер в калитку? Да потому, что перед нами пародия на ветхозаветный гнев Саваофа. Пародия, предупрежденная тем, что Аксинья встречает старика с порожним ведром (дурная примета), а у ног ее кот (непременный спутник классической ведьмы).
 В двадцать лет такой плотности культурных ассоциаций не было даже у Пушкина. Тем более ее не могло быть у полуграмотного (с тремя классами образования) юного уголовника Михаила Шолохова».  (Конец цитирования.)

 Добавим к вышесказанному и такой немаловажный факт: Фёдор Крюков после окончания Санкт-Петербургского историко-филологического института СОБИРАЛСЯ СТАТЬ СВЯЩЕННИКОМ и даже написал прошение министру народного просвещения об освобождении его от обязательной 6-летней педагогической службы в связи с намерением «надеть иерей¬скую рясу» и тем «стать поближе к народу» , но Донской и Новочеркасский архиепископ Макарий (1817 – 1894, в миру Николай Миролюбов, писатель и историк, собиратель материалов об истории Великого Новгорода) убе¬дил Крюкова, что его призвание — это писательская стезя.

 Но вернёмся к догадке Алексея Скорикова, предположившего, что в «Тихом Доне» должно быть не «В ночь под ПАСХУ...», а «В ночь под ПЯТНИЦУ...».

 Можно ли перепутать написание этих двух слов? Вполне, если они написаны в сокращённом виде. Фёдор Крюков нередко применял сокращения слов. Вот пример его записи в дневнике 1898 года (см. скриншот):

 «Послал сегодня путевые очерки (Тих<ий> Дон) в Рус<ское> Богатство. Толстой г<о>в<о>р<и>т, что вся жизнь человеческая вертится на трех китах: гордость, похоть и тоска жизни. М. б., что и не совсем так, но моя мысль скована этим определением и дальше его шагнуть не может, и услужливо готова подводить всё под эти три начала».

 Здесь видим сокращения: Тих., Рус., гврт, М.б. Вот и в нашем случае в черновике Крюкова вполне могло быть «П-у» или «П-цу» (В его почерке буквы «х» и «ц» имеют длинные мачты вниз, что могло сбить Шолохова с толку.) В очерке Крюкова есть и написание «Пятницы» с большой буквы:

 «Цыплятник рассказал, как он ездил на богомолье к Девятой Пятнице и едва не утонул в малой речке, в двух саженях от берега, вместе с толпой богомольцев, которых битком набили на старый паром, развалившийся сейчас же, как только отчалили от берега» («Мельком. Дорожные впечатления», 1913).

 И если даже в черновиках Крюкова была строчная «п», то и её можно принять за прописную — см. на скриншоте первое слово «Послалъ».

 Вёшенцы (в лице Алексея Скорикова) просто молодцы! Пусть Михаил Шолохов знаменитый на весь мир их земляк, но истина всегда дороже. Автор первого серьёзного исследования «Тихого Дона» — филолог, литературовед Ирина Николаевна Медведева–Томашевская за месяц до своей смерти (26 октября 1973 в Гурзуфе) писала Александру Солженицыну:

 «Дело ведь не в разоблачении одной личности и даже не в справедливом увенчании другой, а в раскрытии исторической правды, представленной поистине великим документом, каким является изучаемое сочинение».


28 апреля 2025 г.



______________________


*Кирилл Васильевич Потапов, подготовивший 4-томник «Тихого Дона» 1953 года издания. Он «правдист» с 1935, друг Шолохова с 1942, «…который был назначен редактором по настойчивой просьбе автора».

**Михаил Шолохов своё крайнее недовольство работой Потапова почему-то другу не высказал, а озвучил только в частном письме А. К. Котову и Д. И. Романенко от 6 сент. 1951 г.: «Должен сказать, что Потапов — при всей его доброжелательности к роману — как редактор ни к черту не годится. Нет у него художественного вкуса, в любой его поправке Вы увидите весьма посредственного газетчика, — вот в чем беда! Тут я совершил ошибку в выборе редактора, в чем и раскаялся, когда большинство его скопцовских изъятий мне пришлось восстанавливать, по сути проделывая одну и ту же работу вторично». Однако через два года 4-томник «Тихого Дона» под редакцией К. В. Потапова увидел свет.