Очень длинный месяц часть 2

Очень длинный месяц

Часть 2.

Эти горы улыбались

Дрожащие крылья в иллюминаторе, около которого я сидел, не очень приятное зрелище... Зато видел Карадаг! Каким Крым кажется отсюда маленьким! К Симферополю стало больше облаков, среди которых мы и садились. Из-за них картина за бортом стала более выразительной.
Хоть мы и вылетели с опозданием, но вещи в новом терминале появились так быстро, что я не только успел на автобус 15-45, но еще и ждал его почти полчаса. Съел беляш с картошкой под воду.
Ехал, читая английский эротический роман якобы XVIII в. «Фани Хилл, мемуары женщины для увеселений», настольно смелый, что не верится, что это не мистификация. Смотрю в окно на летний Крым в маках, зеленые холмы – под Сантану в плейере...
Пеппи встретила меня на автовокзале – в платье из огромной тельняшки. Бесконечно долгое объятие с поцелуями.
– Сашенька! Как же хорошо, что ты прилетел! – тихо сказала она.
Не помню, чтобы меня кто-то так встречал, с таким жаром и любовью! И новый путь на двух автобусах, казавшийся бесконечным... Она уже знает все маршруты, с ней очень легко. Мы или обнимаемся, или держимся руками, как юные влюбленные.
Я прилетел, и Пеппи «смогла выдохнуть», как она это назвала.
Я вошел в дом на Фиоленте ровно через 12 часов после того, как закрыл дверь дома в Жаворонках. Она купила шампанское, и мы пили его под суп и салат на достархане. Закат, теплый и безветренный. Если бы не спина – я был бы счастлив! Пеппи мила, нежна, но мы не набросились друг на друга, едва попали в дом.
Я поднялся на новую крышу. Пеппи показала, куда доставал дождь. Мы сидели на лавочке и смотрели на закат над морем. И обнимались. Пеппи спросила: не пойти ли нам пообщаться к соседям? Но разве нам без них плохо?
...Сегодня утром Миша опять звонил ей, в совсем другом настроении, чем 1 июня. Он выступил с чередой новых претензий, например, что я совершил «смертный грех», как ему объяснил знакомый священник, потому что «возжелал жену ближнего своего».
– Но, во-первых, ты ему не жена, – сказал я. – Во-вторых, это не смертный грех, догматически, а лишь нарушение, в лучшем случае, одной из десяти моисеевых заповедей, вообще-то обращенных к избранному народу. То есть: или священник безграмотный, или он чего-то не понял.
Другая претензия: что я, увидев его на Поляне, не извинился перед ним за содеянное… На том его атаки пока кончились.
Я не сомневался, что эйфория пройдет и сменится новым мрачняком. Главное, что он все же не прилетит.
Тут Пеппи напомнила про сиреневую простыню, которую специально купила на свою кровать. И я предложил пойти ее посмотреть.
Но сперва она показала все свои рисунки, включая удивительную сирень. И мы, наконец, очутились на простыне. И у нас началась ранняя ночь...

Волнений много, как всякий раз, когда что-то строится, земля ходит под ногами, и не понятно, чем все закончится.
...Утро началось еще до шести, с новых объятий и ласк. Поэтому на кухне мы оказались лишь в девять. Пеппи обещала тетушке (ее, кстати, зовут Люда), что купит и привезет ей тазы для мойки посуды и стирки белья.
Поэтому в 11-ть я попытался завести машину – но не тут-то было: бензин не идет в бензонасос, сколько я ни качаю. Ртом я откачал бензин из бензобака трубочкой в бутылочку, здорово его наглотавшись, – и залил его через воронку в трубку бензонасоса, думая так преодолеть воздушную пробку. И со второго раза машина завелась.
На Пятом купили тазики и кучу продуктов – тетушке и нам. Я иду, скрючившись, и тащу тяжелую сумку с картошкой и овощами. Пеппи рядом тащит такую же.
Тетушка – невысокая немолодая, полная женщина, сразу обратила внимание на мои длинные волосы. Ее десятилетний сын Коля – даун, это видно по разрезу глаз. Он ходит с отсутствующим видом, что-то говорит, называет Пеппи Надей (именем ее сестры). Пеппи играет с ним в саду. И очень веселится. Она очень его любит.
Тетушка не выглядит монстром, но это человек совсем другого племени. Все же она уже успокоилась. А заниматься купленным домом мне придется, это факт.
Я изучил будущий объем работы: в кухне, на улице, в том числе уличный душ, посчитал длину шлангов, посмотрел размер и сечение труб. Пеппи забрала неработающую новую мультиварку и некоторые свои вещи, включая большой рисунок, которым он хотела украсить стену, но который не понравился тетушке. Она действительно покрасила потолок, планочки, разрисовала дверь в комнату.
Когда приобретаешь человека, приобретаешь его в комплекте, как известно. Но я не ропщу. Хотя тетушка уже посоветовала мне постричь волосы, почти ультимативно. А сама на два года младше меня. Но я не ропщу…
К нашему отъезду небо обложили тучи, где-то уже гремело, и в городе мы попали под короткий, но сильный дождь. Купили в Sea Mall на 2300 р. еды, включая пиво с сухариками, которое пили на достархане. Дождь принес свежесть. Пиво пьется, как вода. Она сказала, что с нее упала тяжесть, что может, наконец, выбросить палку, за которую держалась все эти дни. При этом дней без меня у нее словно не было, она все тут же забыла! Говорили о прошлом, о нашем знакомстве, неизбежности того, что произошло, начиная с тяги к филологии.
Она готова помочь издавать мои произведения, все неопубликованное, своими силами, ибо у нее как раз подходящее для этого образование.
Хоть уже восьмой час, но я предложил пойти на море. Вода спокойна, но не больше 16. Однако, обойдя скалу и достигнув уединенного пляжа, я сбросил шри-ланкийский наряд и бросился в море. И немного поплавал. Пеппи, которая не собиралась, кинулась за мной.
Вдвоем на берегу, ощущение безмятежности. И, наконец, любовь на камнях под ласковый шум волн. В закатном море прыгают дельфины.
Шли вверх и хором читали мой стих про Ахиллеса: она выучила его наизусть и поддерживала им себя. Любовь и массаж камнями на пляже творит чудеса: спина лучше. А дома нас ждал суп под водку и сделанная ею пицца у камина с вином. Эх!..
Она зовет в постель, но в ноуте у меня 89 писем. Когда я пришел, она не проснулась, поэтому обошлось без трехразового секса. Это было бы уже перебором.

Зато утром ласки начались с шести утра – под шум дождя за окном. Поэтому завтрак у нас был лишь около 11-ти. Потом я чистил бассейн, а она работала над упаковкой баночек. И все же пришла ко мне – выливать ведра с водой. Легкий дождь нам не помешал.
Море травы, ползущие из земли сорняки, засохший инжир, контрабандная ежевика: сколько предстоит работы. Но не теперь.
Пили кофе на балконе. Мне снова тепло. Теплый и влажный день. Если б не спина... Рассуждали с ней о «развилке». Я думаю, что она началась с ее картины с убегающей девочкой и сиренью. Она считает, развилка произошла, когда она первый раз прилегла ко мне на грудь в Жаворонках, когда мы смотрели фильм. Тогда она почувствовала, что у нее может начаться другая жизнь...
Она пришла ко мне в комнату, где я писал дневник, и пожаловалась, что не может понять конструкцию упаковки, которую ей надо оформлять. Я решил ей помочь и начертил, а потом вырезал образец, причем первый раз с ошибкой. Ей простительно: у нее всегда было плохо с пространственным воображением, но мне!..
Как же мне хорошо с ней! А со мной, по ее словам, она может позволить себе быть слабой. Мише она сказала, что сильная – и он поверил и успокоился. Она же доказывала, что так и есть. Но всем девочкам хочется другого, сколько бы они ни показывали что-то.
В ней нет понтов и притворства. Словно ребенок, она радуется, когда ей радостно, и огорчается, когда грустно, как ни пытается это скрыть. И сама говорит об этом. Она живая, «настоящая». Поэтому пока все хорошо.

Утром мы наполнили бассейн и даже искупались в нем. Она первая прыгнула в него, странным способом: спиной назад, сидя на бортике. Вода холодная, но бодрящая. Загорали у бассейна, потом я резал засохший инжир. От него идут новые побеги – и это утешает.
На достархане я восхищаюсь ее натуральным рыжим цветом волос. И тем, что она вообще очень умненькая, талантливая, быстро все схватывает, способная на подвиги, как и подобает русской женщине. При этом она уверяет, что в ней нет ни капли русской крови, сплошные удмурты! А удмурты – самый рыжий этнос России и второй по рыжести в мире, впереди лишь ирландцы. В Финляндии ее все принимали за свою.
Полезла собирать черешню, для чего забралась на крышу сарая. А без меня не могла залезть по лестнице на две ступеньки – посмотреть уровень воды в емкости. Теперь это смелая, почти отчаянная девочка.
Позвонила Яночка: она хочет увидеться вечером с вином.
Пеппи все время рядом: садится, ласкается, целует... Предложила погулять – и мы под страшным ветром обошли стройку на мысу, военную часть, перелезли через колючую проволоку, прошли вдоль обрыва в 150 м высотой – и нашли тихое место над недостроенной бетонной лестницей к морю, над скалами Орест и Пилад, с видом на Айя (когда-то мы спускались здесь к морю с Лесбией, маленьким Котом и Спуки, нашим спаниелем...). Прожив здесь два с лишним месяца, она ни разу не была на самом мысу.
Пили пиво и болтали.
Дома я сделал соевое мясо, Пеппи – салат. А борщ и пюре у нас есть готовые. За обедом первые проявления телепатии: когда она сказала то, о чем я подумал, а потом наоборот. Что же будет потом?
Весь день и вечер я думаю: кто первый огрызнется, кто выскажет первый упрек? С этого «все» начинается. Сейчас у нас сложный период, когда из простой связи может получиться, хоть и не семья, в привычном понимании, но что-то подобное. Или не получиться. Это серьезно и значительно. И пусть это уже чисто физически не может быть так долго, как с Лесбией, но все равно: кто знает, как это будет долго? Собственно – это зависит от нас...
Первым пришел Андрей, с трубочкой. Мы улеглись на достархан. После пива и водки за обедом, трубочка как-то успокоила меня, я даже про спину забыл. Пришла Яна с бутылкой чилийского вина и клубникой. Пеппи принесла чай, я – сыр. Яна в говорильном ударе: сперва говорила: хорошо, если Фехнер не умрет:
– Подожди умирать! – призывает она Фехнера. – Дотянет до осени! Чтобы Андрею не срываться отсюда на похороны (а это дорого)...
Она восхищается ОК, которая ездит к Фехнеру в больницу, привозит нужную еду, заботится о нем, помогает, как сиделка. Ибо Лиза (жена) самоутсранилась, ей это невмоготу, она готова участвовать деньгами. Таня (возлюбленная) тоже появляется редко, ей далеко ездить. Да, ОК – просто святая! Какую девушку я упустил!
Еще Яна пересказа фильм «Ида», снятый польским режиссером (Павликовским) про еврейскую девушку-монашку – и еще какой-то фильм с заковыристым названием. В общем, говорила неплохо, я даже не делал попыток встрять в разговор – коли есть тот, кто так старается. Андрей лишь дополнял, как всегда, или возражал: «все совсем не так!». И это добавляло юмора и объема.
Они ушли в час – и Пеппи сразу позвала спать. Я не против: так расслабила меня трава. Зато какой получился секс! Я не узнавал сам себя. Я ушел в какую-то медитацию и любил ее, не уставая, ни о чем не переживая. Сколько времени это продолжалось? По ощущениям – очень долго.

А утром, в 9, все повторилось...
Наш план на сегодня: сходить на мыс Айя. Хоть проснулись рано – все у нас не быстро. Моя первая символическая зарядка у бассейна. Потом – бассейн, в который она снова бросилась первой. Я загораю на бортике бассейна, она готовит завтрак. Слышал первую цикаду.
Выехали около 12. На Пятом купили лаваш, плавленый сыр, воду. И крысиный яд для тетушки (не для того, чтобы ее отравить). Термометр на рынке показал +29: подходящая температура ходить по горам. Машина честно доехала до Резервного, но по дороге в гору, к военной части – заглохла. Я упорно пытался заставить ее ехать, и, в конце концов, оставил на обочине, спустившись задом в подходящее место.
По дороге шла маленькая девочка с двумя большими сумками – из поселка в в/ч, как я узнал, когда она поздоровалась. Если она может, то почему не мы? К тому же я помню, как три года назад «влетел» сюда после целого дня похода – за машиной Машечки Л., когда, возвращаясь с Айя, мы по ошибке вышли из леса в Гончарном и уже в темноте дошли до Резервного. Ее машина была припаркована около в/ч – и у Машечки не было сил подниматься к ней, три или четыре километра.
В час двадцать мы вошли в лес. Я обращаю внимание Пеппи на развилки, чтобы, следя в четыре глаза, не заблудиться на обратном пути. Пеппи – в юбке, с легким шарфом на голове от солнца. Она идет великолепно, ни капли не уставая, почти все время впереди. Ее тормозят лишь цветочки и большие деревья, с которыми она обнимается. Я вспомнил, как два года назад на Римской дороге заявил, что теперь буду ходить только с ней.
– И вот, к чему это привело!..
Мы смеемся, вспоминая тот поход. Она рассказала про поездки с Мишей на фесты и в Симеиз, когда она полюбила Крым как место, где она может заниматься, чем хочет, и оставаться собой.
Меня беспокоит спина: я чувствую, что пошли мы несколько раньше, чем надо, но уже ничего не поделать.
Дошли до развилки у первой или второй гряды – и, выбрав ошибочную дорогу, вышли к военной части небольшого размера и к удивительной красоты обрыву. Недалеко в лесу мелькали люди на пикнике, видимо, приехавшие из военной части. Посидели, выкурили по сигарете. Фиолент отсюда кажется очень маленьким и несерьезным. Через лес по условной тропе вернулись на дорогу, по которой пришлю сюда. А по ней до прежней развилки, где свернули, куда надо. Вдоль дороги появился монументальный забор из сетки: вольер для диких животных. На сетке таблички: «вход», «выход», указывающие в одну строну. На входе в вольер вывешены фото зверей, обитающих тут. Это кабаны, лоси, какие-то козы с кривыми рогами.
Кабанов мы увидели очень скоро: пара черных животных, пасущихся прямо у дороги. Они настолько непуганны, что не убежали от нас, когда мы прошли совсем рядом.
И хоть мы шли быстро, даже быстрее, чем если бы я шел один, тем не менее, до нужной нам точки мы дошли за три часа. Сперва руины советской военной части. А виды тут... Известно, что тут за виды: в одну строну Фиолент и Кая-Баш, в другую Ласпи. Отсюда видно, что Фиолент – действительно мыс. Пеппи восхищена, но я прошу ее не подходить близко к краю пропасти, это очень пугает меня. Сам я – пожалуйста, но не она! Я знаю, как она может. И она слушает. А внизу, 550 метров, манит залитый солнцем Затерянный Мир. Она хочет сплавать сюда. Я вспоминаю, как плавал сюда с двумя попами, Ромой и Лешей DVD. И как мы купались, прямо с лодки – и встаскивали в лодку Лешу, а на мне тогда был калоприемник. Как тут две недели жил Лёня с Машей Бел...
Мы ели сыр и лаваш под воду. Воды, как всегда, меньше, чем нужно. Мы лежали в тени дерева, среди чабреца, восстанавливая силы. Над нами с шумом крыльев проносились ласточки. По голосам появились и исчезли люди. Она лежит у меня на груди и тихо ее ласкает.
И времени тоже меньше, чем нужно.
Около шести мы рванули назад. Теперь Пеппи признает, что устала.
– Я почувствовала, что у меня есть ноги, – сказа она.
Она прикидывает свой завтрашний день, поход на Маяк с тетушкой и Колей, который она им обещала, – если у нее будут на это силы. Смеется, что сделала из меня жаворонка. Да, рыжая чума совсем изменила образ моей жизни.
А впереди ночь и машина, которая может не завестись. И это отравляет мне путь. Но идет она очень хорошо, несмотря на взятый темп, просто фантастика!
– Как, ты должен был прилететь еще через неделю?! – воскликнула она.
– Похоже на то.
– Я бы не дождалась, я бы сошла с ума!
– Как я решился бросить тебя на месяц?! Преступник!
И пожелал, чтобы мы больше не расставались.
Она напоминает маленькую девочку, которую родители оставили одну решать кучу проблем.
– Мне очень помогала Лена (жена Дениса). Она сказала: Саша очень хороший и заслужил такую хорошую меня! – и смеется.
И мечтает по возвращению о бассейне, мороженном и холодной черешне из холодильника.
Хотя устали оба очень сильно – зато дошли до машины за два часа.
Увы, машина все же не завелась. Пеппи даже толкнула ее, чтобы я выехал задом до горизонтальной площадки. Но и здесь машина не завелась. Толкнули ее уже вдвоем. И въехали в куст на другой стороне дороги, которой остановил машину.
Машина завелась – лишь чтобы отъехать от куста. Пустил ее под горку, чтобы завести с «прямой» (третьей передачи). И она завелась, но как! Это не работа двигателя, это вообще черте что: совершенно хаотический звук, свист, толчки и рывки. Выехали на Ялтинскую трассу и доехали до первой бензозаправки, завернув к ней через сплошную. Я надеялся, что просто мало бензина. О том, что это может быть причиной, предупредил карбюраторщик Алексей. Машина тут же заглохла, но все же завелась. Хочется пить, всю воду мы выпили, но на заправке нет магазина.
Обратный путь протекал без остановок – и на Ялтинском круге (где машина заглохла, и я врубил «прямую» и завелся), и даже на Пятом: я просто делал «вжик» на поворот, не обращая внимания на других «участников движения». Дотянули бы и до дома, если бы у въезда в товарищество нас не остановили въезжающие толпой машины. Ласточка заглохла прямо перед будкой сторожа – и ни в какую! Подошли сторожа, стали давать бесполезные советы. Один даже бензин покачал и сам попытался завести. В конце концов, они помогли оттащить машину руками на обочину. За это время Пеппи купила в магазине пива и мороженное. Я стал закрывать машину – и рядом остановилась красная «Нива».
– Вижу, я, как всегда, вовремя, – сказал Волшебный Помощник.
Договорились, что я позвоню ему завтра, и он поможет, если будет свободен, довести меня на тросе до боксов на Хрусталева, где у него есть знакомые мастера.
Я совсем без сил. Пеппи варит макароны, жарит морковь и лук. Я лишь болтал за столом и пил пиво. Она хочет купаться в бассейне, но мне это кажется слишком смелым, нет 20 градусов. И, после обеда, она все же идет, я лишь включил свет – и ждал рядом с полотенцем.
В начале 12-го она ждала меня в постели. Она заснула, а мне не давал спать своим лаем соседский Куций. Бросил попытку заснуть и сел писать дневник у камина. На улице уже +16, но в доме тепло.
У меня снова ремонт машины, и надо делать душ тетушке. А сколько дел на участке и в доме! Крымский «отдых» переполняет меня. Зато у меня есть Пеппи – и это самое надежное тут.

Утром, когда я еще спал, она встретилась у ворот товарищества с продавцом тетушкиного участка. И попыталась с его помощью и помощью сторожа Сергея реанимировать Ласточку. Назвалась «моей женой»! Операция провалилась, но трогательно.
Зарядка, бассейн и завтрак на достархане. Пеппи показала две картинки на тему наших мысов на закате – в виде зверей на водопое.
– Отцы, учители, вот это рай и есть! – воскликнул я, сильно переиначив Гандлевского и Достоевского.
Если бы не спина, если бы не соседи, которые жгут траву, если бы не проблема с машиной.
Но все равно: чудесное утро, солнце, бассейн, достархан в тени, где мы лежим, милая нежная рыжая девочка...
Наконец, я сам попытался что-то сделать с машиной, все еще стоящей у ворот товарищества. Нет, не заводится. Позвонил Волшебному Помощнику. Он обещал, что в течение получаса что-то доделает и приедет взять на буксир.
Я ушел к себе и два часа убирал мусор: за домом, перед домом и между. От ВП ни слуху ни духу. Опять пошел к машине, повозился с коммутатором зажигания. Впустую. Обнаружил, что застрял рычаг подсоса. Снял фильтр, открыл карбюратор. И нашел, что все там стоит черте как: застряла дроссельная заслонка. А она – из-за рамки, к которой крепится провод от рычага подсоса. Починил, как умел, но машина все равно не заводится. Попытался открутить свечи – не смог! Позвонил Пеппи и попросил найти в и-нете фото карбюраторов жигулей, чтобы понять, как там должно быть на самом деле. Она нашла несколько сайтов, но мне это мало помогло. ВП не отзывается. Попытался с ее телефона вызвать такси для буксировки – они отказываются, дали телефон эвакуатора. Но он в Симферополе. Я позвонил Пете-водолею: молчит. Позвонил Виктору с Автобата: не может. Пеппи пошла ловить помощь на шоссе – безрезультатно. Я позвонил карбюраторщику Алексею, который чинил бензонасос. Он готов меня принять, но сам не поедет.
Наконец, дозвонился до ВП. Он извинился: дела. Обещал приехать через двадцать минут. Уже пятый час. Я позвонил карбюраторщику и попросил подождать еще час. Через 20 минут ВП позвонил и сообщал, что выезжает. Через десять минут он был у меня.
Ехать на тросе – забытое удовольствие. Андрюша гонит на 60 и больше – и надо быть предельно внимательным. Доехали как раз тогда, когда Алексей собрался уходить, переоделся и закрыл бокс. Но без слов взялся за дело. Андрюша попросил у меня 500 р. «на бензин» и заявил, что он следующий на общение с карбюраторщиком.
Суть проблемы: убитые свечи, сбитое зажигание, что-то с карбюратором, хотя, как выяснилось, я восстановил его в относительно рабочее состояние. Все это Алесей починил, даже поставил новые свечи. И взял 800 р. И машина просто полетела! Он предлагает проверить двигатель, что-то ему не нравится, типа, колен-вал стучит: я готов – когда будут деньги.
На Хрусталева купил и залил масла и тосол. Про масло напомнила и Пеппи. У ворот товарищества купил чипсов. Продавщица сказала, что я выгляжу совсем по-другому.
– Хуже, лучше?
– В прошлом годы вы ходили в платье.
– Я и в этом буду!
Все это время Пеппи делала картинку для ее работодателя Васи: внешний вид коробки для чая. У нас больше литра пива. Она припала к плечу. Я предложил сходить на море, хотя уже семь. Она, оказывается, хотела предложить то же самое. По дороге позвонила Аллочка и рассказала про свою жизнь. Она восстановилась в театр на полную ставку. Коля прогибает ее купить ему подержанный «жигуль». Людей на пляже гораздо больше, чем обычно, поэтому мы ушли на Голый. Вода теплее, градусов 20. Тут мы одни. Наконец можно по-настоящему плавать. Пеппи лежит на спине, сама и на моих руках. Появился мужик и смутился тому, что помешал нам. Извинился и ушел.
Красивый закат, спокойное море. Мы сидели обнявшись. Она рассказала, как год качала пресс в тренажерном зале в Ижевске, а потом в Питере, по 200 раз за занятие. Довела себя до того, что мышцы пресса стали квадратными, как у мужиков-культуристов – и что очень редко бывает у женщин.
Как и в прошлый раз – занялись любовью: как она хороша на фоне заходящего солнца!
По дороге домой, обходя скалу, я поскользнулся в воде – и растянулся на спине. Она вцепилась мне в руку, но я уже хорошо зафиксировался. И тут сверху полетели камни, много и большие.
– Бежим! – воскликнул я и побежал назад к скале.
Она за мной. Но все же один камень долбанул ей по руке. Обсыпало и меня.
Дома были уже в темноте. И кинулись делать обед. За обедом я предложил посмотреть «Путь Карлито», ибо закат на пляже напомнил мне сцену из этого фильма – с заходящим солнцем и танцующей девушкой. Пеппи даже не заснула.
Я посидел в и-нете, написал письмо Мангусте, в ответ на ее четыре, и около 4 пошел спать. Пеппи проснулась, чтобы увлечь меня в новую любовь, хотя меня сильно рубит.

Она встала полвосьмого, а я спал почти до 12. Каждое утро она рисует картинки и пишет дневник. Зарядка, бассейн, яблочный пирог на завтрак. За завтраком она прочитала последнюю запись в дневнике – о путешествии на Айя. «Стихи в прозе», как она сама их охарактеризовала. И показала отличную картинку на тему путешествия: четыре как бы фото полароидом на абстрактном фоне – со следами кабана, ящерицы, ласточками. Иногда кажется, что она гениальна – эта рыжая чума!
Новый бассейн – и небольшая любовь около него на матрасике от лежака. И мы поехали в «Добрострой» за материалами для тетушкиного душа. Купили бак на 100 л за 1240 р. Продавец просверлил в нем дырку в положенном месте. Но тут нет нужных металлических переходников, за которыми мы поехали в «Новацентр» на горе.
Теткин сын Коля очень заинтересовался моей работой. «Бак», «коробка» – говорит он совершенно правильно, хотя и неотчетливо. И не отходит. Все же я не купил все соединения, что помешало мне закончить работу, но понял всю схему. Восхищаюсь ее росписью двери в дом. Собрались тучи, и стало греметь. Под легким дождем поехали в Sea Mall. Машина едет так, что я не перестаю восхищаться.
После обеда стали досматривать «Рукопись, найденную в Сарагосе». Она ласкалась весь фильм:
– ТроглАдитик не отвлекает тебя? – спросила она.
Наконец, долгая ночная любовь под укусы насекомых в самые нежные места. Ее тело напоминает мне инструмент, на котором я играю: убыстряю, ослабляю, усиливаю, совсем торможу, вновь начинаю, постепенно. То и дело она берет инициативу на себя, но чутко слушается  моих рук. Поэтому процесс можно длить почти бесконечно. Я держусь только ради нее: сам бы я давно попросил бы пардона. Но для нее секс – наркотик. Но я уже беспокоюсь за нее: она же собралась спать – и никак не уйдет.
Я не против: слишком долго у меня не было ничего подобного. Иногда должна вторгаться настоящая жизнь.

Ласки начались в полвосьмого утра. Я попросил дать мне поспать. В 9-20 ласки возобновились опять... Кажется, что она одержима... Я напомнил, что в час у тетки полив (подача воды), а душ совершенно не готов. Это меня «спасло»...
Странно, что она, так все тонко чувствующая, не чувствует, что здесь для меня уже перебор?
Я сделал зарядку у бассейна, она – быстрый омлет. Лишил себя солнечной ванны после бассейна, чтобы сэкономить время. На Пятом купили два сгона и угловое соединение для душа, корыто, ведро, овощи для тетушки. Были у нее, когда до полива осталось полтора часа. Весь багажник в инструменте, тем не менее забыл болгарку. Поэтому старые трубы пришлось пилить найденной здесь ножовкой, оставшейся от прежних хозяев. Поставил и закрепил бак, импровизируя по ходу дела, потому что кое-что я все же не купил, присоединил шланги. Кончил за 10 минут до полива. Эти десять минут я провел в гамаке. Пеппи кормит меня черешней. И играет с Колей.
Оказывается, он до 5 лет почти не рос и не ходил – из-за порока сердца. Постоянно на лекарствах. В 5 ему сделали операцию на сердце (за госсчет) – и он стал расти. Теперь уже немного бегает. Что-то говорит и понимает. Это более легкий случай, чем Глеб.
Бак наполнился очень быстро, и теперь проблема – перекрыть воду, ибо ни один старый вентиль нормально не работает. Коля все время рядом, ему интересно смотреть на мою работу. Даже имя мое он запомнил, а Пеппи он по-прежнему называет «Надя».
Тетушка традиционно не здоровается со мной, не благодарит, не предлагает чая или кофе. Кофе предлагает Пеппи. Тетушка жалуется Пеппи на низкую пенсию, 6,5 тысяч. Тем не менее, она скопила полмиллиона на покупку этого участка.
Пеппи, тетушка и Коля идут пешком к Маяку, я поехал домой. Искупался и сделал дневные упражнения. 10 раз подтянулся на сливе. Снова искупался, позагорал. Стал писать стих, одновременно отбирая фото для нового крымского альбома, сделанные за эти дни.
Вернулась Пеппи. Они очень хорошо сходили, даже Коля не устал. Тетушке все понравилось, мрачняк сменился почти восторгом. Они пошли домой, Пеппи на топике сюда. Она пьет пиво, ласкается и целует. Одновременно помогает положить деньги с карточки на местный телефонный номер, отключить одну услугу, подключить другу. Как у нее все ловко выходит! Тут и мастер по стиралкам появился – и она побежала ему открывать. Как я и думал: слетел ремень, хотя он обещал, что после его ремонта проблем не будет. Теперь он ищет оправдания... Все равно приятный парень.
Делаем обед: я чищу картошку, она режет салат. И жарит эту картошку.
...За обедом я узнал, что вновь объявился Миша: написал ей в ВК, что никак не успокоится, был на фесте, но даже это его не развеяло. Даже гитара не доставляет радости. Спросил, как она отнесется, если он приедет в Крым стопом? Он по-прежнему хочет жить с ней, спать с ней, заняться сплавом в сентябре... И сам спрашивает: не сумасшедший ли он? После таких писем кажется, что – да. Человек не хочет понять, что все это уже невозможно. Но как это ему объяснить (помягче)?
– Видимо, никак, лишь время что-то изменит, – сказал я. – Это как со спиной: каждый день чуть лучше. Сразу улучшить нельзя. Объяснение тут одно: люди, увы, расстаются.
Мы жили с Лесбией 27 лет и все же расстались, хотя это звучит почти неправдоподобно... Пеппи спросила: почему? И я коротко рассказал...
После обеда смотрели «Старшую сестру» Натансона. Слов нет, какой гениальный фильм! Понравился чуть ли не больше, чем раньше. Пеппи тоже впечатлена.
Она лежит у меня на постели и смотрит, как я пишу.
– Мне нравится смотреть, как ты работаешь. Ты становишься совсем другой.
– Какой?
– Страстный.
Она хочет, чтобы я опять стал писать ее или мы вместе стали бы писать картины.
Она опять так страстна, что перевернула стакан с коктейлем (водка с соком: в Крыму теперь такое дорогое вино, что я предпочитаю пить эти «коктейли»).
– Ты из племени харит и менад – ты знаешь это? – спросил я.
Но до секса не дошло: она заснула на моем диване.
Я пришел спать полпятого – и не сразу заснул, ибо Пеппи проснулась и хочет обнимать...

Утром, в восемь, она почти нормальна, даже не пытается соблазнить.
– Ночью я определила по петухам, что ты пришел в четыре...
И, видимо, щадила меня.
Кажется, она может обниматься и гладить бесконечно, во всяком случае, до тех пор, пока не добьется своего. Я же изо всех сил пытался уйти от интима: говорил про розы за окном, спрашивал про ее дела... Но ей интересно только одно, никакие сигналы она не улавливала.
И весь день после этого у меня муторное настроение. Усиленное дождем и внезапным звонком Миши. Он не хочет ничего понимать, он вдруг решил, что не может без нее, прекрасно обходясь без нее почти полгода...
На завтрак она сделала ужасно вкусные чебуреки с сыром и кабачком. Я писал на балконе стих, под дождь, она села рядом и стала писать ответ Мише в ВК. Это отвлекало, но что же делать?
Дождь кончился, и я предложил погулять. Это было как спасение от новых ласк и обниманий. Хорошо прогулялись до Маяка вдоль обрыва, хотя и обнаружили новые заборы. Люди купаются, значит, вода не холодная. Пеппи вспомнила, что здесь, у Маяка, произошло ее крещение новым именем...
Назад вернулись на автобусе и стали готовить обед. Получился чудесный сырный суп, в основном ее стараниями.
После обеда полтора часа каждый занимался своими делами: я писал стих и читал, она рисовала. Я предложил посмотреть «Еще раз про любовь», который она не видела.
На каких же фильмах я вырос! Она не могла не отметить великолепную игру и операторскую работу.
И снова она вся в ласках, хоть и засыпает. Пришла из ванны и просто прилипла, мне даже пришлось трижды напомнить ей, что она собиралась спать. Это показалось чем-то даже ненормальным. Возможно, так она любит: пальцами, поглаживаниями, но все же это too much! Может быть, это у нее пройдет, как когда-то началось и прошло у Лесбии. Помню, она сказала: ты не хотел этой иступленной любви – и вот ее нет. То есть нет никакой. Этого я боюсь. Но и отсутствие свободы, необходимость постоянно «сливаться в страсти» – утомляет тоже. Найти бы золотую середину! Ибо мне все же лучше с ней, чем без нее, это-то мне понятно...
Еще было письмо в чате ФБ от ОК. Она еще раз извинилась за отказ помогать мне. Но я не в обиде. Я восхищен ее заботой о Фехнере, ее образ ничуть не пострадал. Она надеется увидеться в Крыму в июле. Теперь она думает, что я заслужил эту любовь, и что Пеппи – моя судьба.
В такие дни, как сегодня, я в этом не уверен. И тогда мне кажется, что Миша прав – и я только хотел «поиграть» с ней, потешить себя сексом, но серьезно в свою жизнь не пущу. Хотя все же это зависит от нее: научится она чувствовать мое настроение, слышать намеки – все будет хорошо. Ибо если я начну высказывать свое недовольство открыто – это сразу подорвет безмятежную картину наших отношений.
Хотя сколько времени они могут быть безмятежными? Сперва ты от многого отказываешься в пользу другого, выполняя его желания. Но все имеет предел. Я же не собираюсь серьезно менять свою жизнь. Я готов дать в ней место Пеппи, но я не готов делать какие-то вещи из-под палки, с лицемерием и внутренней досадой. Этого мне хватило в прежней жизни.
Другое дело, что жизнь с женщиной без разных досадных моментов невозможна. Когда и секс кажется рутиной, и тайные женские места совершенно не радуют. Обойтись бы разговором – как было бы хорошо!
Помню, были моменты, когда я и с Мангустой испытывал подобное. И я так же не мог сказать ей, что чувствую... Впрочем, настроение еще, возможно, изменится. Или мы все же постепенно найдем разумную середину.

Тяжелые полдня, когда я совсем не любил Пеппи и был полон сомнений о перспективе нашей связи.
Началось это ночью, когда она полупроснулась и начала обычные ласки, а я их прервал, сославшись на то, что хочу спать. Новый заход в полвосьмого утра. Мне снова пришлось сослаться на желание спать.
Она встала, стала шуметь, собирая свои принадлежности для рисования. И я ушел к себе. Она пошла за мной, легла рядом и сказала, что у нее плохое настроение.
– Почему?
– Не знаю. Потому что ты ушел в свою комнату...
И вдруг слезы. Что такое?
– Кончилась батарейка.
– Почему, что такое случилось?
Она хочет знать: люблю ли я ее?
– Да.
– А за что?
– Я как Корделия, – шучу я. – Не отвечаю на подобные вопросы.
Но ей не до смеха. И я начинаю перечислять «за что».
– А еще?
И я снова перечисляю. Только бы утешить. Она обнимает, ласкается, но я не поддаюсь. В 10 она ушла. Я встал в 12. Сделал зарядку у бассейна. Она снова рядом, даже трудно делать упражнения. На завтрак лимонный пирог, который почти не кусается. Тем не менее, я съел свою часть. Она свою бросила и легла мне на колени. Опять ласки, и опять я не поддаюсь. Она снова плачет. Я пытаюсь понять: почему? Солнечный день, теплый юг, в чем дело? Она не может сказать. Все плохо, раз я отказываюсь от интимных ласк?
Она не отпускает меня. Я напомнил, что надо ехать к тетушке, ставить вентили, которые до этого надо купить на Пятом. Она без сил и не хочет никуда ехать. Я жду. Все же она соглашается ехать, но все равно не отпускает меня. Настроение ее хуже некуда.
На рынке я предложил разделить обязанности, но она не хочет ходить одна. Поэтому сперва купили нужные вентили и сгоны, а потом пошли за овощами, себе и тетушке.
– Как ты можешь меня терпеть? – спросила она.
Но у меня долгая выучка. Главное: что мне делать? Сорвусь – разве это разрешит ситуацию? Плохо то, что ее настроение влияет на мое, в том числе физическое. Вот и теперь стал сильно болеть позвоночник. Хотя с ним стало лучше: второй день делаю стойку на голове.
Она все это понимает, старается бороться с собой.
По дороге к тетушке заправились на 800 рублей. Осталось 200. Поставил вентиль на шланг к баку душа и поливочный кран на другой шланг. Долго и безуспешно пытался открутить заглушку на трубе в «кухне», чтобы сделать там воду. Что я только ни пробовал: разные ключи, молоток, прыскал WD-40, применял рычаг... Пеппи в это время играла с Колей и учила тетушку варить в мультиварке. Отдала ей и наши огурцы, узнав, что Коля их любит. Коля старается по-детски ударить меня и спрашивает: больно? И всюду сует свой палец, чтобы его отдергивали. И постоянно повторяет: «Дядя во!» – дядя работает...
После часа усилий я признал свое поражение. Завтра мы приедем опять, с новым инструментом (болгаркой, сваркой).
Поехали в Sea Mall за оставшимися продуктами, но, главное, снять деньги с моей карты, 7 тысяч. Но в банкомате денег нет. Пеппи предложила поехать в «Океан», где образовался новый супермаркет «Лидер». Здесь действительно есть банкомат, и я смог снять деньги. Товаров полно, и мы закупились на 1400.
Дома были уже в седьмом. Нет сил идти на море. У калитки столкнулись с Денисом. Он приехал на праздник, «День независимости России», к Бубновым. Пили с ней пиво на достархане. Она сразу прижалась ко мне, легла на колени. Извинилась за свое настроение. Теперь, мол, все хорошо.
– Это ничего, раньше было хуже! – призналась она. – Мое настроение в течении дня скакало очень сильно!
Насчет того, что «стало лучше», я не уверен. Она так и осталась абсолютно эмоционально неуравновешенной, и это одно из главных открытий. И ей нужны постоянный ласки, главным образом с ее стороны, и я уже изнываю. Несколько раз я делал прозрачные намеки, что не плохо бы заняться чем-то еще, на что она ответила:
– Что важнее этого?
И продолжала трогладитствовать.
Тем не менее, мое настроение лучше, особенно, если бы мне удалось заняться своим делом. Но до этого никак не дойдет. Вместо этого она расстегнула мне шорты... Это какой-то американский фильм! И мне уже ничего не осталось, как заняться тем, чего она добивалась. И ушел мыть себя в бассейн... Тепло: весь день 26, в городе 29.
И мы начали готовить обед. Она жарила кабачки, я делал салат. Зашла Яна, хотела подарить мороженное, но нам негде хранить. Рассказала про д/р мамы Фехнера: сын в больнице, смертельно болен, сама без ноги... Веселое 90-летие! Я вспомнил, как беседовал с ней в Абрамцево, когда делал проект нового дома Фехнера.
Это определило разговор с Пеппи за обедом: про родственников, их тяжелую жизнь, войну...
На достархане она сказала, что ни с кем ей не было так хорошо. А ведь она весьма честна. Поэтому добавила, что значение имеет и большой дом, и место для работы.
Мама вернулась из Турции, все в порядке, кроме Вани. Он болен, мне надо с ним поговорить, чтобы он сдал экзамен. Поговорил: по голосу – правда болен. Обещает сдать, но мне не верится.
Я пошел в свою комнату, Пеппи рядом. Это Хари в исполнении Мата Хари образца 2005 года... Я читаю Февра, она спит. Укрыл ее одеялом. Смотрю за ней, как за ребенком. Она все же мила мне, я чувствую, как она одинока, как нуждается в другом человеке. Она кажется человеком очень уязвимым, неуверенным в жизни. Она способна лучше многих решать проблемы, и при этом сильно нуждается в ком-то рядом с собой. Когда я отказался иди с ней спать и даже лежать рядом и читать, попросила остаться со мной в моей комнате. Так ребенок не может покинуть маму.
Как ей сделать больно?
Тяжелый день. Я подошел к пределу своего терпения. Мне приходится сдерживать себя – не в том, чтобы не ссориться, а в том, чтобы ничего не показывать. Пеппи решила, что я просто устал. Так же по голосу решила и мама (точнее, я ей подсказал эту версию). Я забросил собственный дом, я еду куда-то и усердствую в чужом, – а Пеппи мрачна, сердита, и мне от нее уже ничего не нужно. Я словно созрел отдохнуть от нее, как месяц назад. Но теперь это невозможно. И нет консенсуса насчет ласк. Ее темперамент – главный сложный момент. Тут мы совсем не совпадаем. Я надеюсь, что она поймет, услышит мои намеки и даже не намеки, но очень чувствительная в другие моменты, здесь она действует исходя из своего стихийного понимания правильности.
Сегодня на достархане она сказала, что хочет передать мне всю свою нежность, поэтому она такой ласковый зверек. Все слова ее верны. Но поведение ее кажется порой ненормальным. Период ли это у нее такой или это ее постоянный стиль? И если он не изменится, не устану ли я так же, как и Миша? Может быть, ее и бросали из-за этой необузданности чувств и желаний? Как же она не научилась их сдерживать? Тоже из-за особой честности и естественности?
Снова вопросы.
Я включил функцию «терпение». А это не любовь. Хотя – сколько длится «любовь»?

С утра мы пошли на море, на «камни». Штиль, и вода если не 22, как из-за забора сказал кому-то сосед-«диктор», то 20 точно: можно нормально плавать. Пеппи не отплывает далеко от берега, зато лежит на воде, а я тону, словно лом. Наверх Пеппи идет медленно, как всегда после истерики или своего невротического состояния, когда ноги не держат ее.
После бассейна мы поехали на Пятый. Я купил слив для раковины и пару переходов на трубы. Заодно починил дрель. И опять к тетушке, как на работу.
Заглушка по-прежнему не откручивается. Подрезал ее болгаркой, типа – создав грани, чтобы лучше ухватить ее трубным ключом. Ни в какую! Металл за много лет просто врос в металл. Съездил на Пятый за «бочонком», после чего срезал эту заглушку болгаркой. Как я и боялся – она оказалась сплошной, а не полой. Стал сверлить ее снизу возрожденной дрелью, сняв раковину и залезши в раму для нее, устроившись на наваленных здесь досках.
– Куда только не забирается поэт в поисках рифмы! – прокомментировал я свои действия.
Просверлил полтора сантиметра металла – и на меня стала брызгать вода. Оказывается, вентиль бака не перекрывает ее. Вода течет, Пеппи держит ведро, я меняю сверла на более толстые. И сверлю сквозь воду. Вода хлещет, все очки, которые я надел, защищаться от стружки, в каплях. А так же волосы, шея, плечи.
После чего из нескольких соединений сделал нечто единое, посадил шаровый, к нему еще хреновину из своих старых запасов – на металлопластиковую трубу. Получился кран. Установил на раковину новый слив. Пробил перфоратором дыру в стене – и вывел слив наружу. Выкопал яму у стены и поместил туда ведро без дна, типа септика для раковины.
Вернулись домой в начале седьмого. Залезли на достархан с пивом. Пеппи благодарит. Хочет сделать мне пиццу. Но звонит Яночка и приглашает на мороженное с клубникой и шампанским.
У них Денис, сидят в виноградной беседке. К шампанскому трубочка. И меня хорошо вставило.
– Все дело в волшебных пузырьках, – бормочу я.
Яна рассказывала про ОК и П. Она конфидент у обоих. Но и я конфидент у обоих!
Яна показала две свои масляные картинки, одна очень неплоха.
Пеппи пригласила соседей смотреть закат с новой крыши. Денис едет домой, а мы вчетвером поднимаемся на крышу. Солнце как раз садится в море. Я вылез на старую крышу, показав, что можно быть еще выше. Пеппи за мной, села на ограду дальней стены. Она кажется укуренной больше меня, хотя вообще не курила. Андрей сидит на лавочке и смотрит на закат. Я сказал, что крыша над головой создает эффект пещеры, то есть работает на древний комплекс безопасности. От этого здесь чувствуешь себя совсем иначе, чем раньше.
Теперь Пеппи показывает свои работы. Яночка хвалит, хотя я не уверен, что это искренне: это совсем не в ее стиле.
Одни гости ушли, другие едут: Вася и Настя, друзья Пеппи. Вася к тому же ее главный работодатель. Надо что-то сделать из еды к их приезду. Заодно доели суп. Я мою посуду, и Пеппи хвалит: как приятно встать утром, а вся посуда помыта!
– Прибежали волшебные гномики и помыли, – ответил я.
После травы настроение легкое и веселое. А она все подносит и подносит. Принесла и кастрюлю.
– Давай и ее сюда! На меня нашел стих – все мою!
Я сделал свою часть еды и ушел говорить по скайпу с Ваней. Он в игре, обещает позвонить через 20 минут. А у самого послезавтра экзамен по истории.
Удивительно, но через 20 минут он действительно позвонил. Тут и гости приехали. Я спросил его: какие вопросы он подготовил? Он сам выбрал тему о дворцовых переворотах в России в первой половине 18 века. Я задал пару вопросов, он запутался, стал что-то мямлить, я прервал его и настоятельно попросил подготовиться. Чтобы повторно проэкзаменовать его завтра.
Гости – молодые ребята. Вася – стриженный, высокий, открытый. Настя – темненькая, коротко стриженная, весьма красивая. Их самолет летал час над Симферополем и даже Севастополем, ожидая, пока пройдет гроза. Они собираются чуть-чуть пробыть в Севастополе и ехать в Лиську, жить там в палатке. Я рассказал про места, куда могу их отвезти. Ночной обед со специально купленным нами вином. Они, кстати, тоже вегетарианцы.
Перешли на достархан. Теперь вместо вина водка с соком. От смеси напитков: пива, шампанского, вина, водки еще и на траву – я шел к дому, держась за стену. Пеппи заснула у себя, я скоро пришел, она не проснулась, так что у нас был первый день без интима вообще!

С утра легкая мигрень, но похмелья не чувствую. Ребята уже встали, и Пеппи показывает им дом. Пока я делал зарядку – у них начался завтрак на достархане, сырниками, которые сделала Пеппи. Я рассказываю легенды Фиолента. Решаем, куда пойти.
И пошли на мыс. По дороге Пеппи удивляется обилию цветущих роз. Все для нее ново. От мыса пошли к морю. По дороге купили вина у знакомого дядечки. Оно не очень хорошее, но для пляжа сойдет. Пеппи практически бежит, веселая, как раньше. Вся ее хандра прошла.
Дошли до Голого пляжа. Вода еще теплее, солнце, вино. И всякие разговоры.
– Мне бы так жить! – смеется Пеппи.
Это то, почему люди любят юг и стремятся в Крым. Южный рай в своем натуральном виде.
Вася купается голый, как и мы, Настя топлес. У нее красивая грудь.
– Увидев все это – я не знаю, как теперь буду посылать тебе задания! – смеется Вася.
По дороге домой Пеппи упрекнула меня, что я не пишу картины.
– Давай вместе пойдем на этюды!
Дома все, кроме Насти, искупались в бассейне. Вновь собрались на достархане с пивом. Вася спросил про историю этого дома. Потом: что можно посмотреть в Севастополе?
Скоро Вася и Пеппи уединились насчет их общей работы.
Они собрались ехать в забронированный в Севастополе номер, хотя я предложил остаться. Договорились погулять завтра по городу. Они собрали рюкзаки и ушли.
Пеппи предложила сделать обещанный борщ. Я пошел помогать, потом в ларек за пивом. Позвонила Аллочка: она на фестивале «Ротонда», все хорошо, выступает Умка. Вчера она первый раз купалась...
Борщ оказался с таким количеством аджики, что я вспомнил Шри-Ланку. Вася оставил ей 9 тысяч.
– Зашикуем! – воскликнул я.
Теперь Пеппи приползла ласкаться. Сил у меня больше, и это вылилось в затяжной секс на достархане. В конце концов, сколько времени у меня не было ничего подобного! Книжки, дневники, меланхолия...
Теперь она бодра, дурняк прошел. Она не ожидала, что расставание с Мишей будет таким тяжелым. Ей надо было представить себя его гитарой, на которой он не играет, она пылится, но расстаться с ней он не может, потому что ценит...
Даже вечером 25-26. Трещит одинокая цикада. Легкий ветер. И милый зверек Пеппи. Только бы она вновь не впала в свой дурняк!
А ведь я собирался приехать только сегодня! Страшно подумать!

«Бесстрашно насладиться раем» – как советует мне Мангуста: это очень верно, я как раз пытаюсь сейчас написать стихотворение на эту тему. Хотя полного рая быть не может. Ее настроение скачет, она вдруг начинает плакать, хотя я совсем, на мой взгляд, не даю поводов. Напротив: езжу в тетушкин дом, как на работу. Ее желание «поглотить» – искренне, но чрезмерно для меня. Мне тоже приходится отказываться от привычной жизни, ибо, начни я настаивать, при ее теперешнем состоянии, – это кончится для нее очередным срывом. Я не ожидал, что ее психика столь неустойчива. Хотя чего же и ожидать: я давно знаю, что все «мои» женщины – сумасшедшие. Будь они условно «нормальные» – у нас не было бы ни одного шанса.
Информацию бывает трудно донести, не сказав все прямо. Но сказанное прямо –превращается в упрек, едва не в наезд. А я пытаюсь избежать этого всеми силами. При этом я до сих пор не верю, что у нас что-то всерьез и надолго. Слишком я привык к своему одиночеству и определенному типу жизни. Я сильно эмоционально устаю, прямо хочется раз в несколько дней взять тайм-аут и пожить в старой парадигме. Может быть, я еще пожалею о своем одиночестве… Но сейчас оно вспоминается как что-то ужасное! Эти грустные мысли на достархане, книжки, тетрадки. Я, кажется, выжал из старого стиля жизни все, что можно, и не хочу возвращаться назад. Было необходимо, чтобы что-то изменилось – и вот что-то (многое) изменилось.

Утром Пеппи проявила милосердие и не мучила долгими ласками. Жаркий день, +27, ходить с ребятами по городу не хочется. Неожиданно дописал стих. И мы поехали сдавать мультиварку в Sea Mall, в магазин бытовой техники «Voltmart». 
Но заведующего нет, он «принимает товар», будет не раньше, чем через час. Похоже на отмазку. Купили продукты, загрузили в машину – и снов пошли в «Voltmart». Картина та же. Потребовали жалобную книгу. Это произвело чудо: заведующий быстро нашелся, но принимать машину не хотел, ибо «в ней готовили» и, значит, она не кондиционная, хотя в нее только положили продукты... Предложил отвезти ее самим в сервисный центр, а то у них она еще долго пролежит. Мы выдержали все – и все же сдали ее. Это заняло час.
Она попросила остановиться по дороге и собрала букет цветущего дрока. Дома пиво на достархане. Она сказала, что причислила к этому лету и май, а я вспомнил, что в мае мы еще топили:
– Помнишь снимок, где ты с платьем-колоколом на табуретке у печи?
– Все зафиксировано! – смеется она.
– Конечно. А еще есть дневник...
Она сказала, что, благодаря дневнику, я могу точно узнать, что делал в этот день год или пять назад. Так и есть, жизнь «поймана». Пусть не без потерь.
После чего у меня всякая работа по дому: на крыше, на лестнице, в саду (рвал траву и корчевал дикую сливу). Пеппи помогает. Возился с виноградом и убирал мусор во дворе. И опять потянул спину!
Пеппи сильно разбавила вчерашний борщ новым борщом, вообще без приправ. Он остался острым, но уже терпимым. Салат, гречка с овощами и грибами. И она села шить мне ксивник, как когда-то Лесбия – на заре наших отношений. Я прочел ей стих – потом она второй раз прочла его глазами. Обняла и поцеловала вместо оценки.
И я пошел писать письмо Мангусте.
Ночью смотрели «9 дней одного года», один из моих любимых фильмов еще с детства. Она огорчилась печальным финалом. Снова ласки, но я напомнил, что она хотела спать. Она зовет полежать с ней. Чтобы предотвратить события, пою ей «колыбельную» песню: «Я ехала домой...», целую и ухожу.
Еще один день без секса!
...У меня к ней все же странное отношение. Я не могу любить ее как женщину, во всяком случае, в полную меру. Она остается для меня ребенком, ровесником «моих детей» и их друзей. Я рассказываю ей то, что для нее – чистая история, о которой она читала в школьном учебнике (91-й и 93-й годы), как для меня когда-то чьи-нибудь рассказы о войне. Лишь в постели мы равны, и, что бы там ни было, – я очень рад, что иду спать не в пустую постель, что ухожу в сон, прижавшись к другому человеку...
И ее рост, ее словно недоразвившиеся члены, включая грудь – лишь усиливают это чувство, сбивая настройку. Мне приходится быть папой-любовником, а это странная роль! При этом я прусь от ее молодости, здоровья, свободы, силы… От ее легкого и неиспорченного характера.
Возраст – вещь в значительной степени условная, и очень часто я совсем не чувствую себя старше и мало думаю об этом. Мне приятно что-то рассказывать, опыт – мое преимущество. Это разница удобна, она поддерживает ее чувство ко мне. Хотя проявления его иногда бывают слишком бурны. Подозреваю, что так она гасит стресс от того нового, во что так стремительно ввязалась…
Не понятно, чем все кончится...
Напрасно я радовался, что нам удалось обойтись бес секса. Секс поджидал меня, когда я полчетвертого залез в постель...
И все же я научился с ней спать, еще и на таком широком ложе. Ее радует, что, просыпаясь, она видит меня. Меня радует, что я ложусь не в пустую постель и могу ее обнять. Собственно, мне больше ничего не надо. Но ей всего 28, ей подавай «любовь», полноценную, безрассудную. А я и раньше был скуп на такую. Ничего, справлюсь...

***

Всем драму подавай, Костылина в колодце.
Хорошенький скандал – сама благая весть!
Мир мрачен и знаком. А тут лишь сад да солнце.
Отцы, учители, вот это – рай и есть!

Тут профиль времени, палладиум природы,
Тут всей полвековой – почти полураспад,
Тут рыскает впотьмах вся рыжая свобода –
Из племени харит, вакханок и менад.

Попробуй тут усни!.. В рубцах чугунной страсти,
Где галька пляжная пронзает позвонки, –
Смех панике подстать. В устах зажат фломастер,
Блуждает дикий взор… Попробуй тут усни!

Вот эти берега, вот эти губы злые,
И мусульманское чуть свет сейчас и здесь.
Кто драму отменил? Кто видел дни такие?
Отцы пустынники! Вот это рай и есть!

Главная проблема – опять спина. Едва залечил ее – и вновь потянул. Чуть легче, чем обычно, но как это достало! Я делаю упражнения, я не ворочаю тонны кирпичей – за что?! Думал об этом, делая мучительную зарядку у бассейна. И тут же вспомнил, что кому-то гораздо хуже, у кого-то рак, операции и весь ужас. Чем я, блин, не доволен?! В моем возрасте могло бы быть гораздо хуже – и уже было, еле выбрался. Это утешило...
На завтрак она сделала яичницу внутри хлеба, никогда такого не видел (научилась у Лены). И лимонный пирог, мол – очень голодна. Как обычно приползла полежать на плече и бедре.
За завтраком говорили про психологию. Она не верит в нее, мол, психолог не может знать всех обстоятельств жизни. Но это ему и не надо. Человек переживает кризис, какое-то критическое обстоятельство, у него начинается паника, ему становится страшно жить – и даже кажется, что проще умереть. Это случается со всеми. И дальше вопрос лишь в силе удара, восприимчивости нервной системы, особенностей психики. Кто-то может вообще ничего не почувствовать... Каждый человек, в принципе, хочет остаться ребенком, который ни за что не отвечает и пользуется милостями других людей. Но обстоятельства не дают ему этой возможности. Особенно сложно женщине, когда у нее появляются дети. Она спросила: как же мы жили с Лесбией? И привела пример, как поменялись ее подруги, едва выйдя замуж... Лесбия просто была очень хиппова и верила в идеалы. Тем не менее, и она скоро захотела, чтобы я стал «нормальным человеком»...
Вновь жаркий тихий день. При этом облачно, и когда я лежал на бортике бассейна – пошел легкий дождь. Но он кончился – и надо ехать к тетушке, доделывать слив из дома. Попросил ее насыпать три миски речного песка из мешка, добыл из другого мешка окаменевшего цемента. Она била его молотком, потом мешала его с песком в ведре. Учу ее основам. Взял шпатели, пять мешков с травой – и мы поехали на Пятый. По дороге выбросили траву. На рынке она пошла покупать огурцы для Коли и молоко для тетушки. Я даже не покинул машину. Смотрел на красивых девушек и думал, что у них же все то же, что у Пеппи. Никакого бОльшего «восторга» от них получить нельзя. Но характер – самое узкое место. И у Пеппи он, при всем при том, неплох. И если мне удастся поработать над формой наших отношений, может быть, чего-то удастся добиться...
Я сейчас, как строитель-архитектор, преодолевающий сопротивление заказчика, рабочих, материала и т.д. И пытающийся что-то построить. Пока – очень мягко. Но если иначе – то не надо.
У тетушки я раздолбал перфоратором дыру побольше, вставил слив, навел раствора, показывая Пеппи, как это делается, а она лила воду в ведро, и замазал раствором дыру и какие-то дырки рядом, истребляя раствор. Порвали тетушкину черешню – и я поехал домой. Они же поехали в Георгиевский монастырь...
Бассейн, упражнения для спины, подтянулся на сливе. Пеппи велела мне ничем не заниматься – и я не занимаюсь. Пью пиво на достархане и пишу. Алиса прислала смс: не приму ли я их на ночь с 17-го на 18-е?.. Сезон начался.
...Не знаю, что это было: пиво, немного вина, но когда она пришла после прогулки с родственниками, я был рад ее ласкам. Я даже хотел большего, и оно имело место, но тут позвонила тетушка... После чего мы нырнули в бассейн.
Продолжение было после обеда: я пытался овладеть ею на столе, но не имел успеха... а потом вдруг все мое возбуждение пропало, и я сам превратился в троглАдитика: гладил ее, избегая самых опасных мест. И следил, как свет лежит на поверхности тела, на контуры, изгибы... Все это было очень интересно. Никакого сексуального желания я не испытываю вообще, но испытываю огромную нежность к ней.
Она пошла спать и попросила спеть ей песенку. Я лег рядом, стал гладить и пытался выбрать. Что ни начну про себя – забываю часть слов. В конце концов, спел из Верлена (пластинка «По волне моей памяти»).
Все это странно. Мы можем многое сказать друг другу, в том числе то, что люди обычно не говорят, даже близкие. Сказать не всегда вслух, но так, чтобы другой понял и принял, не обидевшись. Может, это временно, и дальше будет хуже. А вдруг лучше? Ибо я ищу ходы, чтобы нейтрализовать сложные для меня моменты.

Опять непростой день. Плохо спал, ибо Пеппи крутилась. И не встала, как обычно. В начале 12-го я стал будить Пеппи – и вызвал (себе на голову) любовь на час. При этом я вижу, что она чем-то расстроена. Оказывается – плохим сном (с участием Миши). Поэтому стараюсь идти на поводу. Иначе она забьется в раковину, как она это называет, начнет плакать, все станет еще хуже...
Погода странная, жаркая, но без солнца. После завтрака – обычные обнимания на достархане. Я предложил пойти на море. Я надеюсь, что плавание хорошо повлияет на мою спину.
– Ненадолго, у меня как-то мало сил.
Она это заметила по моему виду. У нее тоже мало сил.  И плохое настроение из-за того, что несколько дней не может закончить картину.
– Я словно взяла силы в кредит – и должна и жить, и восполнять взятое.
Были на «камнях», совершенно одни. Вода еще лучше. Пытались заниматься любовью в море, но без успеха. На берегу она ласкала меня. И писала акварельку. А я тупо загорал, совсем без сил.
Дома она хочет любви в бассейне, но и тут ничего не вышло: она слишком зажата. Продолжение было на бортике бассейна, а потом на матрасике. Вижу, что стандартный секс уже не интересен мне.
Все же прервал процесс и сказал, что хочу сделать пару дел.
– Каких?
– Распились ветку абрикоса (валяющуюся в саду с мая). И снять с провода болтающийся изолятор (после работ на крыше). Кончится, что провод порвется, и мы останемся без света. Или увидит кто-нибудь из правления, и начнется скандал.
Она предложила начать с провода. Конечно, я хотел бы заодно установить изолятор на стену, но это нужно ставить большую лестницу, причем на стол, чтобы подняться метров на шесть, как в 08-ом году, когда я оббивал дом пенопластом. Но я на это теперь не способен из-за спины. И отсутствия вторых мужских рук. Она предложила поставить изолятор на балкон. Сперва я был против, но когда снял изолятор с провода (все под током) (она помогала), подумал, что идея не так уж и плоха. Теперь она держала перфоратор, когда я слазил со стремянки, подавала инструмент, ходила за изолентой.
– Девушка с дрелью с рекламы инструментов, – заметил я.
И вот с ее помощью я установил изолятор, даже по-новому натянул идущий от столба провод. И она снова давала умные советы. Нет, она действительно очень умный зверек! И всегда готова помочь.
Она пошла в ларек за мороженным, а я перепилил цепной пилой ветку, сложил и отнес напиленное – и стал читать Февра. Она рядом писала картину. Полвосьмого я пошел делать обещанный плов с соевым мясом. Она пришла делать салат. Еще у нас бесконечный борщ, полный острых ощущений даже и теперь.
После обеда, в 9, она сказала, что хочет пойти спать, но вместо этого привычно гладит, стоя рядом. А я не могу ничего сказать, чтобы не обидеть. Мне помог звонок мамы. Но после звонка Пеппи попросила спеть ей песенку в постели. Я пою, она ласкает сакраментальные места.
– Никогда я не пел в таких условиях! – воскликнул я.
Тем не менее, я не поддаюсь и ухожу. Посмотрел почту, взял гитару и ушел играть на достархан. Тепло, безветренно, +21. Вдруг пришла Пеппи: пошла пить и увидела меня во дворе. Легла на достархан. Я настроился и сыграл обычный репертуар. Она даже заснула.
– Концерт окончен! – разбудил ее.
– Спел, сыграл, теперь иди спать! – сказала она.
Однако я не пошел. Она ушла, а я еще поиграл и пошел к компу. Снова пришла Пеппи и просит еще одну песню. Спел еще одну и ушел читать на достархан. И снова к компу... Почему мне грустно? Нечего больше ждать? Или досадую на ее неумеренные ласки? Но ведь она делает это любя, от избытка чувств, натурально, без притворства. Рано или поздно это пройдет. В начале так всегда у женщин. Ей так надо для ее эмоционального мира: ласкаться, гладиться. Неужели я не могу пожертвовать на это часть своего времени? Но я уже испытываю утомление. Что будет потом, если это не пройдет?
Одни вопросы, и это расстраивает. Но вообще я совсем не разочарован ею. У каждого есть слабости, есть они и у нее.

Уезжая к тетушке, Пеппи попросила меня беречь спину и ничего не делать. Я был совершенно с ней согласен, поэтому сразу стал делать скамейку. Старая, что стояла перед входом в дом, поселилась на крыше. Делал из материала, оставшегося от стройки. Залез на чердак, отобрал доски, спустил лебедкой. Около пяти вспомнил про бассейн. Потом – про упражнения для спины. Едва кончил скамейку, появилась Пеппи, весь день развлекавшая тетушку и Колю.
И почти сразу за ней приехали Алиса, Володя и их сын Лешик, подросток 15-ти лет. Это было слегка неожиданно, потому что я ждал звонка или хотя бы смс. Я показал им дом, сводил на новую крышу. У Алисы была ностальгия по этой крыше, ночам под звездами. Увы, все меняется: когда-то у Лешика были чудесные кудри, как у херувима. Теперь стрижен наголо.
Пеппи и Алиса стали готовить салат. Расположились за домом за длинным столом. Пеппи выставила свой неубиваемый борщ, но Алиса не смогла его есть. Пили вино и водку (я). Володя приехал в Крым на машине утром 4-го июня, Алиса и Лешик – 5-го на поезде и автобусах. Отдыхали в Новом Свете. Хотят встретиться с некоей Лёлей, многодетной матерью, живущей на Айя, и ее подругой Надей, которая должна передать деньги. Тоже хотят пожить на Айя в палатке.
Они думают, что не были у меня с 08-го, но, скорее, с 05-го года. Я даже вспомнил, как Володя обиделся на меня, когда я сказал про его любимую группу «Motor Head» – что я такое говно не слушаю, что привело к многолетнему необщению... За это время в доме многое поменялось. Вспомнили Турцию, в которой были все, включая Пеппи. Они рассказали про свое путешествие в Каппадокию. Алиса – про свою нежную любовь к Крыму, которую опять почувствовала после долгого перерыва, связанного с увлечением Турцией.
– Я тебя понимаю, у меня было тоже с Израилем.
Пили водку с соком на достархане. С Алисой вспоминали Крым 87-го, год рождения Пеппи, как жили в Тихой Бухте под Коктебелем. У меня сохранились ложки, которыми мы пользовались за обедом, из феодосийской столовой, стыренные в тот год.
Алиса и Лешик пошли спать в комнату на первом этаже, Володя пошел спать на крышу. Я спел Пеппи «Утро туманное» – и ушел к чтению и компу. Едва пришел спать – был взят в оборот... А за окном до трех орала попса: то ли у кого-то свадьба, то ли бездник, – крики, угар.
– Что же они не продержались до утра? Слабаки! – заметил я.
И потом хорошая ночь с хорошими снами.

Пеппи разбудила меня в 9. Ребята уже встали. Пасмурно, они не хотят ехать на Айя, как планировали, а хотят ехать в какие-нибудь пещеры.
За завтраком я предложил Шулдан, рассказал про о. Анатолия, самопального монаха, хранителя тамошнего монастыря. День не жаркий, и для путешествия в горы – самое оно. Главное не попасть под дождь, что обещает прогноз (как мы узнали от Пеппи). За завтраком говорили об ужасных детях, про их увлечение компом и играми. Потерянное поколение?
– Мы тоже фанатели от рок-музыки – и ничего, – вспомнил я.
А Пеппи вспомнила своих друзей-игроманов, изменившихся к 25 годам.
Стали собираться. Алиса и Володя думали, что Лешик останется дома тупить со смартфоном, но он неожиданно решил ехать с нами.
На трассе страшная авария из трех машин, две всмятку.
Алиса просит вести ее по дороге «для пожилых людей»...
– Алиса, тебе до пенсии еще пять лет! – напомнил я.
И веду, как знаю. Подъем даже по такой щадящей погоде для Алисы правда был не прост.
Говорили о соснах, насаженных на этих склонах при Совке, и грибах, споры которых рассеивались с самолетов. Тут Володя нашел масленок.
Я не был в монастыре лет семь и хорошо его забыл. Хотел пойти к о. Анатолию, но не нашел вообще никого. Хотя в монастыре явно живут. Он мало изменился, включая пещерный храм, который поддерживается в идеальном состоянии. С востока к нам движется мощный дождевой фронт, уже застилающий горы.
Мы поспешили к последнему подъему на плато, к башне-часовне, но опоздали. Ударил гром. Мы спрятались в пещеру. Дождались небольшого ослабления дождя и полезли вверх по лестнице, сколоченной из стволов деревьев. Пеппи пищит, но ползет. Алиса идти оказалась. Едва залезли на плато – начался ливень. Быстро обежали часовню, поснимали и полезли вниз. По дороге Лешик разбил колено, а мы вымокли. Долго сидели в пещере, решая, что делать? Пелена дождя застилает видимость. У нас есть лаваш, но воду Володя где-то забыл. Вспоминали прошлое. Алиса сказала, что до 30 лет вообще ничего не боялась, много лазила в горы, а потом все изменилось. Пеппи, чтобы согреться, подняла юбку до головы, превратив ее в палатку.
Володя не хочет ждать окончания дождя, мол, это может затянуться на целый день или несколько. Но я уговорил подождать:
– Здесь не бывает долгих дождей, тем более летом.
Они с Алисой стали спорить.
Они втроем все же уходят, а мы с Пеппи ждем в пещере. Она греет меня. Очень нежный зверек! Дождались ослабления дождя и спустились в монастырь. Ребята видели о. Анатолия, но он с ними не заговорил. Женщины для тепла замотались в кисейные платки для паломниц. И устроились на своеобразной террасе с отличным видом на долину, прямо у надгробной плиты «Чаю воскресения мертвых»...
Дождь совсем стих, и мы пошли вниз, по мокрым и скользким камням, среди мокрой травы и деревьев, с которых лился настоящий душ. Тут дождь начался снова. Но настроение неплохое. Туман, свежесть, приключение! Пеппи рада, что надела «труселя» и теперь может высоко задирать юбку, чтобы не мочить ее.
Вышли из леса на проселок. По нему катятся ручьи кофейного цвета. Внизу проселок развезло так, что мы с Пеппи сняли обувь и пошли босиком, преодолевая лужи, напоминающие пруды, вброд.
В машине Володя дал мне свою джинсовку. Я ехал босой, в джинсовке на голое тело. И в таком виде зашел в магазин в Терновке. Тут купили вина и прочих продуктов. Дождь опять усилился, но нам это уже не страшно.
По приезде женщины занялись готовкой, а я – чисткой обуви, моей и Пеппи. Обед на кухне под воспоминания о Пицунде 86-го года. Дождь кончился, и мы развесили вещи у бассейна. Перешли на достархан. Володя с гитарой. Это его новое увлечение. Играет он странно, пятью пальцами, словно гитарист фламенко.
– Я ни у кого не учился, – объяснил он. 
Играет из большой самодельной тетради с аккордами и текстами, в том числе английскими. Играет неумело, но все равно трогает. Говорили о Крыме, подорожавшем вине. Это неприятно, тем не менее, оба рады, что Крым стал российским. Володя даже зауважал Путина после операции присоединения.
Пеппи предложила прогуляться. Мы пошли на мыс. Земля уже суха. Мысы, тучи, свежий морской ветер. Мне все нравится. Лешик тащит к бункерам. Залезли внутрь одного, я свечу фонариком мобильного. Прошли несколько подземных коридоров.
Говорили о старшем брате Лешика – Ильчике, который один в Москве сдает ЕГЭ. Что бы насдавал Ваня в таком положении?
По предложению Алисы прошли по «Лёниной» улице, то есть по второй от моря. У нее ностальгия по дням, в 2003-ем году, когда они жили в тогда еще его доме (заселившись туда по моей протекции). Я рассказал, как Лёня его потерял. Теперь он кажется очень маленьким.
И тут опять начался дождь.
Дома все опять накинулись на приготовление еды. Сделали и глинтвейн из пакетного вина.
С Надей, женщиной, через которую они надеются встретиться с многодетной Лёлей и поселиться на Айя, нет связи. Да им уже и не очень хочется. Обсуждали другие варианты, включая Батилиман и автокемпинг на Сарыче. Но они могут остаться и тут, их никто не гонит.
Шум дождя, крики лягушек, треск дров в камине – успокаивающе и сонно. Полдвенадцатого люди пошли спать. Пеппи обнимается со мной в кресле и ведет в постель спеть песенку. Но готова обойтись и без нее: ей достаточно дождя. Моя задача – обнимать. И сама предложила идти, пока я не заснул...

Впечатления последних дней: мне приятно ложиться в непустую постель. Приятно обнять ее и заснуть. Если бы она еще не просыпалась в этот момент... Хотя иногда и секс радует. И тогда жизнь вообще кажется невероятно гармоничной.
Смысл жизни двух людей: веселить и подставлять плечо. Человек должен быть глубоким, но в другое время – веселым, и в любое время – надежным.

Мокрый достархан и сухая крыша, где спал Вова. Я встал на полив, ребята уже поднялись и готовились завтракать. Пожелал им приятного аппетита и пошел спать дальше. Тут и был уловлен Пеппи... Второй раз за ночь.
Зарядка в доме, ибо пасмурно. Ребята уехали в Херсонес. Стали размораживать холодильник, много дней тающий и текущий.
Полдня на балконе Пеппи работала и сшила мне удивительный ксивник. Я лишь собрал два мешка травы, читал. Тут и ребята приехали. Делал с ними обед.
Обед за домом. Уже участвует новая лавочка. Гости привезли вино. Алиса рассказывала про свое путешествие в 18 лет в деревню под Ярославлем, Володя – про автостоп под Ижевском в 85-ом. У Пеппи недалеко там дача дедушки. Она рассказала, как два года назад сплавлялась с Мишей под Йошкар-Олой – и они попали в деревню, где было всего два старика: сын 50 лет и его еще более старая мама...
– Старик 50-ти лет, – грустно повторил я.
Алиса стала хохотать и никак не могла остановиться, а Пеппи залезла под стол от стыда...
После обеда пошли на море. Мы – вроде просто прогуляться, ибо всю ночь лил дождь, ветер, +20. По дороге Алиса жалела, что они не купили в свое время квартиру Вали в Симеизе за 5 тысяч долларов. На лестнице у Вовы разболелась коленка, правая, как и у меня. Еле спускается. Но в море бросился первый. Это была его мечта – искупаться.
Я не удержался и полез в море вслед за ним. Он совсем не изменился. Алиса тоже, но когда она разделась, оказалось, что она еще больше пополнела, что в одежде было не видно.
Вода лишь чуть-чуть холоднее, чем раньше. Пеппи тоже полезла в море, благо мы взяли полотенце. Потом лежали на камнях, смотрели на солнце. На берегу еще четыре человека. Шум волн умиротворял, можно заснуть.
Красивый закат на мысе Лермонтова. Вместе с нами его провожали много людей. Солнце садилось, не отражаясь в воде из-за ряби и ветра, словно заходило не за море, а за какую-то твердую поверхность. Когда солнце, наконец, село – раздались аплодисменты, словно хорошему исполнителю.
На подъеме к нашей улице увидели идущую навстречу пару: женщину в белых клешах и полного мужчину с благообразными длинными волосами с сединой. В общем: интеллигентная пара из столиц. Подойдя ближе, я узнал Андрея и Яну. Пеппи стала уверять Яну, что у нее чувство, будто Яна всегда жила здесь, и это ее место.
Вечером за чаем смотрели карты – бумажную и на планшетах: искали кемпинг на Сарыче. Я показал дорогу к Сюйренской крепости, к Тепе-Кермену. Пеппи показывала мои фото из путешествия по Римской дороге и пр. Тут появилась связь с загадочной Надей. Они договорились встретиться утром в Балаклаве в храме.
Ночью мы с Пеппи смотрели советский фантастический фильм «Таинственная стена», повлиявший и на «Сталкера» и на «Солярис» Тарковского – и совершенно мне неизвестный.
Пеппи ушла спать, а мне по скайпу позвонила мама. Она встретила на машине в Голицыно Ваню, возвращавшегося из-под Рузы от друзей. Поговорила с ним об учебе. Он ругает физкультуру. Уверяет, что сдаст несданное в сентябре.
Ночные поползновения удалось отвести. К тому же правда хотелось спать.

Утром попрощался с друзьями. Снова лег – и был разбужен звонком тетушки... Опять солнце, +25. Посчитал количество и стоимость материала для достархана, если ее родственники решаться его иметь (как им предложила Пеппи). Я – один мужчина на четырех женщин и больного ребенка, и мне не отвертеться. Пеппи нашла мне адреса и телефоны  фирм, где я могу пройти техосмотр и получить ОСАГО. Потом рисовала картинку, красила мою скамейку. Я делал мелкие дела, например, – придумал садовый очаг и принес первые два камня. Ей идея понравилась.
Но она хочет идти на море, причем с маской и ластами. И не куда-нибудь, а на Белый пляж. Но по дороге попросила сесть и посмотреть на море. Оказывается, она в очень нервном состоянии и не чувствует твердости в ногах.
Обратила внимание на «птичек» на воде из солнечных бликов, словно сообщение, которое невозможно понять. Пеппи сравнила это со старым BIOSом. Но вообще, все, что мы видим – сообщение и информация. Мир сообщает нам себя и о себе. Мир говорит нам что-то и, собственно, все, каждую секунду – через свой многомерный интерфейс «реальности». И мы читаем эту информацию, как умеем, – и делаем выводы. Очень часто ошибочные. Почти всегда. Мы не знаем, как работает этот компьютер и что он нам показывает? И зачем он нужен? И кто здесь мы? Но хоть смотрим на дисплей, на этот голубой экран до горизонта.
Поделился этими мыслями с Пеппи.
Она достала альбом, акварель, рапидографы – и стала рисовать море-BIOS, где вместо бликов были нули и единицы. И относительно реалистичный мыс Лермонтова. ПрикольнО!
Двинулись дальше. Оказывается, я никогда не показывал ей Вход в Ад и Скалу Олень. Притом что я показываю это всем своим гостям и друзьям в обязательном порядке. Даже 76-летней Майе Михайловне, маме Лесбии. А вот Мангусте сии дива я не показал. И я рассказал, как трудно было показать ей Крым. Пеппи уверяет, что не ревнива. Хочу верить.
Олень поразил ее, как до этого карьер по дороге в Балаклаву – своим неожиданным появлением. Он поразил даже больше, чем вид с Айя. Хотя теперь она не верит, что была там...
На Белом два человека, один – волосатый. Вода отличная, хотя не штиль. Оплыл острова. Пеппи снова стала рисовать. Потом была попытка ее плавания с маской и ластами. У маски пришлось долго уменьшать резинку, ласты она примотала шнурками. Но плавала недолго – стало страшно.
Отсюда пошли по берегу в сторону Маяка, по камням. Она жалуется на внезапный страх и на свои короткие ноги. Несколько раз помогал ей слезть, как два года назад здесь же, еще с Мишей, когда впервые обнял ее (снимая с камней). Собственно, после этого похода она и стала Пеппи...
Ее ракурсам снизу, когда развевается юбка, позавидовала бы Мэрилин Монро.
Наверху у Маяка позвонила мама: Ваня выпросил у нее 15 тысяч ежемесячной платы. А мои жильцы пока динамят.
У магазина на Маяке – одни мужчины. Пьют пиво, матерятся. Вот где скрывается местная рабочая сила. Купили молока, сока и маленькую вафельку для Пеппи за 10 руб. Осталось лишь на автобус. Автобус подорожал, билет теперь стоит 12 руб.
Полвосьмого были дома. Искупались в бассейне и уселись с пивом на достархане. Разговоры перешли в ласки, ласки – в потерю одежды и известный процесс, который я, однако, достаточно быстро прервал, чтобы не расходовать запасы слишком часто.
И мы пошли делать обед. Самый длинный день, но все равно темно. Она сварила вкуснейший сырный суп, сделала «рагу» из макарон с остатками овощей, а я – салат. Остатки водки. Ночное кино. Оказывается, она никогда не могла досмотреть до конца «Восемь с половиной», всегда засыпала. Я предложил исправить. Но тенденцию победить не удалось. Пришлось прервать фильм в середине, на «Аза, низи, маза»... 

Начал делать «Алтарь всех богов» – уличную жаровню, чтобы жечь ветки. Для фундамента использовал остатки плит еврозабора. Для основания – оставшиеся от стройки блоки, в том числе битые. Пеппи пыталась запретить мне таскать их, поэтому принесла несколько сама. Выложил из них параллелепипед в два ряда – и мы поехали к тетушке. Пеппи – собирать черешню и вишню, я – показать, что такое «достархан». Тетушка «за», даже цена в 7 тысяч ее не отпугивает. Я подкрутил гайку на вентиле в кухне, надул детский бассейн. Прикинул, где ставить достархан. И сидел в тени, ожидая, пока Пеппи закончит. Коля не забыл, как меня зовут – и вертелся рядом.
От тетушки поехали в Sea Moll, где закупились на 2300 с копейками. Пеппи отдала мне все свои деньги, потому что от моих осталось 700 р. И жильцы по-прежнему тянут, как всегда.
Продолжил «алтарь». Пиво на достархане после работы. И серьезное переживание: не мог вспомнить две знаменитые фамилии. И пришел в ужас! Так и сяк я напрягал память – все тщетно. А Пеппи беззаботно болтает, припав к плечу. Я понимаю, что это мое тщеславие – и она тут не причем. Она что-то почувствовала и спросила: не надоело ли мне ее щебетание? Разумеется ответил «нет». А сам мучаюсь. Что это: старческий склероз или усталость от долгой работы? Или отвычка от интеллектуального образа жизни?
Предложил пойти готовить обед, а сам ушел к себе и лег на диван. Она пришла, но почувствовав что-то, быстро ушла. А я все пробовал вспомнить. Чего легче: заглянуть в Гугл! Но я решил, что обязательно вспомню – или умру... Сперва вспомнил одно имя – и пошел вниз готовить обед. Половина победы.
Обед моими силами, потому что Пеппи занималась вишней, выдавливая косточки доисторическими щипцами. Пока готовил – вспомнил и второе имя. Заодно и много других фамилий, для проверки. Мозг за эти недели действительно как-то растерял цепкость. Надеюсь, мой интеллектуализм не был сублимацией!..
Наконец Пеппи досмотрела «Восемь с половиной» до конца. Я, кстати, на этот раз впечатлен не был: перерос я подобное кино.
Зато потом бурная любовь на два с лишним часа (чуть не написал «Два с половиной»), в свете монитора, под писк свирепо кусавшихся комаров... Она поистине неутомима. Тем не менее, мне удалось довести ее до полуоргазма. После чего она ушла и сразу заснула.

На нас нашел стих – и утром мы начали с того, на чем остановились вчера. Я испытываю огромную нежность и согласен «на все». Новый заход ласк на достархане за завтраком. Мне все же удалось заняться «алтарем». Она помогает мне носить тазик с цементной смесью. Перерыв на чай и нежности. Лезу в бассейн, она следом, и мы, наконец, первый раз занимаемся любовью в бассейне.
Загорал, сделал дневные упражнения с подтягиванием – и снова «алтарь». Извел весь песок и почти весь окаменевший цемент. Стал использовать плиточный клей. Нижняя ступень алтаря – блоки из ракушечника, верхняя, более суженная и низкая, как в зиккурате, – кирпич. Получилось довольно занятно. Теперь пиво с сухариками. Говорили о полетах на самолетах. Ей это нравится.
Она предложила сходить на море, посмотреть на закат. Специально оделась в розовое платье с поясом и бусами. Ей очень идет. По дороге она рассуждала о двух ракурсах реальности, дополняющих друг друга: обычный, с земли, и с самолета...
На мысе Лермонтова шумит компания юных китайцев, видимо. Сели на терраску-балкон над обрывом у строящейся гостиницы. Последний самый дальний закат солнца. С завтрашнего дня оно станет садиться все ближе к востоку.
И тут позвонила мама. Она звонила в деканат ваниного универа, где ей сообщили, что он не сдал четыре зачета и два или три экзамена из четырех, не ходил на физкультуру, не посещал английский – и является кандидатом на отчисление. Она в панике. Встретилась с ним в Москве и повела есть в KFC, где и объявила о полученной информации. Он возмущен, что она все это выясняла (хотя она соврала, что ей самой позвонили), и уверяет, что все нормально, никто его не выгонит.
На обратном пути говорили о Ване, как она стал таким? И что его ждет? Он слишком хорошо живет и всегда жил – и это его испортило. О Пеппи никто никогда не волновался, даже этой зимой, когда она поехала в Крым (видимо – я один). Человек, о котором никто не волнуется, должен за все отвечать сам. А о Ване волновались всегда, вот он и перестал волноваться о себе и о чем-либо. Это закономерно. Я уже устал повторять, что пока Ваню что-то не долбанет по голове, он не изменится. Не исключено, что не изменится и в этом случае, ибо будет уже поздно...
Почти в темноте зашла в гости Яночка. Пеппи как раз говорила по телефону с вдруг объявившимся Мишей. Яна слышит через забор шум моих работ, восхищена, жалуется, что у нее нет времени заниматься домом и садом, а Андрей хочет, чтобы она занималась и тем и этим. Плюс Алена. А ночью ее пугали самолеты.
У всех свои трудности: я вот, например, ничем не фига не занимаюсь – кроме дома, сада, дома тетушки... И любви. Мозги атрофировались, забываются важнейшие имена. Спина снова на грани.
Пеппи долго говорила сперва с Мишей, потом с мамой, потом с бабушкой. В десять я пошел греть обед. Наконец, она кончила. Разговоры с родственниками ее успокоили. За обедом мы, конечно, обсуждали Мишу. Он считает, что Пеппи вычеркнула его из списка живых... И хочет знать, что я (!) о нем думаю? И опять вспомнил, что она поставила его в известность постфактум...
Мне не сложно его понять: с нами обоими у него были связаны самые положительные ассоциации. И вдруг мы оба так поступили по отношению к нему! Типа: из двух плюсов вырос огромный минус. И он потерял зараз и возлюбленную и друга.
Другое известие: он, может быть, все же приедет в Крым, и не один, а с девушкой, если найдет.
– Не позавидую ей! – сказала Пеппи.
После обеда она по традиции стала обнимать и целовать. Она хочет кинА без трагизма. Я предложил «Визит дамы» по Дюрренматту. Одолели лишь первую серию... И на нее нашло неистовство! Уже после вчерашней любви у меня остались следы ее страсти, но сегодня это было уже через чур! Мне просто было больно, и я остановил ее.
– Ты же вакханка, ты знаешь это?! – воскликнул я.
– Нет, – просто ответила она. 
– Ты всегда была такая?
– Нет... Да. Но не показывала...
Я признался, что я не готов к подобному марафону, что ей надо найти другого, молодого, а я – пас. У меня есть свои дела, которые я хочу делать. Она обняла и пообещала, что будет щадить меня. Но сейчас, после разговора с Мишей, ей надо почувствовать, через телесный контакт, что она не ошиблась...
– То есть ты не до конца уверена?
– Нет, я приняла решение.
Она вспомнила свой страх, когда поцеловала меня в первый раз, а я сказал: «Иди, девочка!»
– Я имел в виду, что нам надо остановиться...
– Я поняла...
И на другой день она думала остаться на даче и не возвращаться, боясь слишком быстрой любви ко мне, в чем ее потом и упрекал Миша. Для нее эта любовь – как прыжок в пропасть. И не известно: вынесут ли крылья или нет...
Странно, что она видит это так, словно невозможно было предвидеть, что будет? Хотя – любовь есть слепота, известно. Во-вторых, пропасть – это что-то темное. Почему она использовала для наших отношений это слово?
Но для нее пропасть – не темное и не страшное. И она не ждет, что разобьется. Может быть, провалится в болото, ударится о кочку, а, может, улетит в другую вселенную...
Но такая интерпретация пропасти противоречит изначальному посылу. Поэтому она (интерпретация) мне кажется ложной.
– Пропасть – просто метафора, – объясняет она.
– Я понимаю, и она прозрачна для меня.
Ей неприятно, что я так разбираю ее фразу. Но я просто хочу лучше понять ее.
Вдруг она как-то окаменела.
– Ты плачешь?
Оказывается – да. Я все же удивительно хорошо чувствую ее, по мельчайшим движениям ее тела. Стал успокаивать, но безуспешно. Она убежала в ванную, вышла из ванны с мрачным, каменным лицом. Выпила залпом остатки валерьянки и швырнула пузырек в мусорное ведро. Я обнял ее, она стала вырываться. Убежала, вернулась. Я снова обнял, сказал, что люблю.
– Я знаю, – без выражения ответила она.
Я проводил ее в постель. Лег рядом. В ответ на мои ласки – накрылась с головой одеялом.
– Что с тобой?
Мол, это реакция на собственный мазохизм: перезвоны Мише. Я попросил ее не прятаться в раковину.
– Ты хочешь быть маленькой обиженной девочкой, ежиком с колючками, защищающимся от мира. Но это неправильная позиция.
Она обиделась еще больше. Пришлось удвоить усилия по утешению. Ее трясет, я крепко держу ее.
Спел ей «Ямщик, не гони лошадей». Она успокоилась, я пожелал ей добрых снов и с ее согласия ушел.
А в почте письмо от Мангусты. Она жалуется на свои проблемы и надеется, что у меня их меньше. Ах, если бы!..

У нас бывают удивительные совпадения: я сварил овсянку и подумал, что хорошо бы добавить в нее пеппиного варенья из вишни или черешни. А она уже кладет его в чашку и несет на достархан. После завтрака думаю, что пора задать вопрос: какие у нас на сегодня планы? – а она уже произносит его...
При этом в 8 утра она атаковала меня ласками, но я показал непоколебимое желание спать. А потом она не хотела просыпаться. Сошла вниз унылая и не похожая на себя. За завтраком она извинилась: мне попалась странная девочка, она себя не узнает. Иногда нравится себе, иногда нет. И ушла рисовать «прощальную картинку для Миши» – под песню «Henry Lee» Ника Кейва и PJ Harvey, которую так любит Миша. Думаю, она так и не освободилась от него, поэтому и перезванивает ему, чтобы потом сходить с ума, хотя никакого нового смысла в этих разговорах нет. Он явно ничего с собой не сделает, а она упорно мучает себя. И он так же упорно считает, что имеет на нее право... Им надо на год перестать общаться вообще, а потом можно вернуться к отношениям на «новой основе».
Мне бы хотелось доделать «алтарь», купить песка и цемента, сделать дорожку из кирпичей, но это подождет, а вот ее родственники – нет. Поэтому я еду покупать брус для достархана тетушки. И лишь собрались – горизонт обложили тучи и где-то гремит, словно грузят тяжелую мебель. Но Яндекс уверяет, что дождя не будет...
Дождь пошел на Пятом. Сперва мы попали в Sea Mall, где Пеппи сняла для тетушки деньги, а потом я покупал на рынке саморезы и прочее. Под этим же дождем покупал брус недалеко от Хрусталева, на моем «любимом» складе, который, оказывается, закрывается, и дерево распродается даже дешевле, чем всегда. Тут есть брус 120х50, по 9 тыс. за куб. Долго считали количество палок. Пеппи проявила удивительную смекалку, начертив схему на листке. Поэтому купили три шестиметровые и четыре четырехсполовинойметровые палки. Первые мне пришлось пилить (работников тоже больше нет). Пеппи активно помогала выбирать и носить брус. На обратном пути на Пятом купил песок и цемент. И лак для достархана.
Дома Пеппи помогала носить брус к рабочему достархану. И до темноты я пилил его под размеры и дела нужные выемки. Все это под непрекращающимся, правда слабым, дождем. А Пеппи рисовала картинку и делала обед. Сделала, кстати, окрошку на кефире. После обеда досмотрели «Визит дамы». Не понравился. Свобода повлияла плохо и на Казакова, как практически на всех советских режиссеров.
Пеппи была на редкость умеренна: лишь попросила остаться на моей постели – и чтоб я полежал с ней. И сама отпустила от себя – заниматься делами.
– Ты чудесная девочка! – не мог не признать я.
И она забавно закивала, как Мангуста когда-то.
И я стал писать ответное письмо Мангусте про свою жизнь. Попытался написать и пост, первый раз за месяц или больше. Вот до чего я дожил!

...Как-то я пропал в этом – бытовом – пространстве! Помимо моего дома, теперь у меня появился дом тетушки, четыре женщины и один больной ребенок, и я уже даже перестал мечтать заняться чем-нибудь «высокодуховным». Но (повторю) – не ропщю! Подобно ранним гуманистам из простонародья – я «испытываю трогательное почтение к ручному труду», как я прочел у Люсьена Февра. В жизни вообще много скучных, но необходимых вещей, наверное, даже большая часть. И когда появляется повод, желание, возможность заняться «настоящим», я понимаю это, с одной стороны, как что-то «заслуженное», с другой – как большую милость. Но от постоянного примитивного труда мозг атрофируется...
При этом по-прежнему огромная нежность к трогательному зверьку, который почти все понимает с полуслова или вовсе без слов. Впрочем, это не относится к известной области...

Объяснение с Океаном (как в «Солярисе») имело смысл: Пеппи проявляет больше сдержанности.
Весь день я делал каркас достархана, пилил палки и обрабатывал их рубанком и шлифмашиной. Пеппи ушла от звуков в дом: заболела голова. Но часто приходила и даже помогала: подавала саморез, держала конец доски. Закончил и искупался. Полвосьмого сели на достархан с пивом. И начался ливень. Перешли на балкон. Моря не видно за пеленой дождя. Полюбовался, как держит новая крыша очень сильный ливень.
Обнимал ее, а вокруг бушевала стихия, стуча дождем по крыше. Вот для чего я приехал сюда в апреле! Если забыть все остальное, что случилось попутно...
Но как нежно я к ней отношусь – я сам поражаюсь! Словно к дочери. Поэтому и секса с ней мне не надо. И когда ласки довольствуются лишь собой – это самый кайф и есть.
На балконе под шум ливня говорили о Мангусте и ее проблемах.
– Почему она не хочет жить здесь? – спросила Пеппи.
Она не понимает желания эмигрировать. И изучает в планшете погоду в Хайфе и Зихроне. Милый зверь, как мне повезло!
К проблеме эмиграции я вернулся ночью, после «Июльского дождя»: зачем эмигрировать из страны, в которой снимают такое кино?!

В сексе меня отталкивает его окончательность: дальше уже ничего нет. Люди воображают тут бездны, а бездн тоже нет. Акт скучен и при этом энергозатратен. Для него нужен избыток энергии, которого у меня нет. Свою энергию я лучше потрачу на строительство. Лишь когда акт что-то редкое и исключительное – он может доставить удовольствие.
Когда-то мне стало понятно, что я не могу заниматься сексом без любви, что именно любовь маскирует для меня ужасы или пошлость физиологии. Но Пеппи-то я люблю! Я испытываю к ней огромную нежность, но она не сексуального характера. И это не сублимация, мне нечего сублимировать.
Или мы просто переборщили с ним? Он стал ассоциироваться с чем-то долгим, утомительным, рутинным, когда я даже не имею радости «победы» над ее телом, то есть не способен довести ее до оргазма и тем остановить процесс. Секс превращается в бесконечный штурм, вроде осады Трои. И я знаю, что у меня нет шансов ее взять. При этом я так стараюсь! И все без толку. Разве это может радовать?

Утром она сделала мощный первый шаг, но я отказался от ответного. Это привело ее в плохое настроение. Оно улучшилось лишь после купания в бассейне, когда она стала брызгать на меня водой, как ребенок. Она созвонилась с тетушкой, а я стал доделывать то, что не доделал вчера и что пришло мне в голову ночью (подкосы под стойки достархана для устойчивости). Она держала палки.
Тетушка с Колей приехали на перекресток, Пеппи пошла их встречать. Потом помогала мне грузить каркас достархана на багажник, параллельно показывая тетушке дом и сад. Коля завис на созерцании бассейна.
Оставив родственников в моем доме мыться и вспомнить цивилизацию, со всем скарбом на багажнике заехали на Пятый. Пеппи пошла на продуктовый рынок, я – купить дополнительные сверла, шкурку и стремянку – в добавок к моей старой и низкой. Она нашла меня здесь без звонка, и меня это не удивило. Поехали к тетушке не через миндаль и сосны, где все раскисло после ночного дождя, а в объезд, мимо аэродрома, сперва по асфальту, потом по гравийной дороге в хороших ямах. Я ношу палки и инструмент, Пеппи стрижет ежевику и вишню, мешающие проходу. Я поставил музыку и стал устраивать место для достархана. Пеппи помогает мне мерить уровень.
И потом на много часов байда со сборкой каркаса. Пеппи была незаменима. Она даже забралась на новую стремянку, сделанную, оказывается, в Ижевске, и помогала мне устанавливать сперва балки, а потом стропила. То подавала, то забирала инструмент.
– Правда – я лучший из непрофессиональных помощников? – спросила она.
За чаем-перекуром она призналась, что у нее начались месячные – поэтому такое настроение. Но это не помешало ей работать. В отличие от многих женщин, они у нее проходят сравнительно легко.
Весь день работы прошел под облаками, перешедшими в тучи, но мы всё успели до настоящего дождя.
Около восьми поехали домой – и видели великолепный закат в грозовом небе! Дождь, обошедший нас стороной, вылился на Фиоленте. Тетушки и Коли уже не было: они уехали к себе. У нас окрошка и остатки гречки. Потом Пеппи сделала и пиццу, и мы ели ее у камина под белое вино. И слушали музыку. И я объяснял, чем была музыка для моего поколения. Поэтому теперь могу узнать почти любого исполнителя.
Она ушла спать, я полежал с ней и пошел к себе. Думал посидеть за компом или почитать, но вместо этого лег и стал слушать «Gong» – и так мне было сладко, словно под травой! И заснул...
Проснулся в три и решил лечь нормально. Но сна нет. Стал читать рядом со спящей Пеппи Фукидида. Он усыпил.

А утром в девять – полив. Утро ветряное и нетеплое. И сил совсем нет. Но и заснуть после полива не могу.
Все же заснул на час. И Пеппи тоже.
Нет, не миновать мне ее ласк даже в этот ее период, и каких! Так что и мои слова о необходимости ехать за обрезной доской, что – короткий день, – не возымели действия. Зато я на некоторое время был совсем обездвижен.
На это ее сил хватило. И дальше она ходила сонная и хмурая. Легла на бортик бассейна под полотенце – и кашу из гречневых хлопьев доделывал я. А она отказалась ее есть: мол, никогда не любила гречку. А получилось очень хорошо, и я съел две порции. Она – один бутерброд. И перебралась на привычное место, головой мне на коленку.
Вижу, что сегодня она мне не помощник – и за доской поехал один.
На складе на Пятом я был ровно в два, но он, как я и боялся, был уже закрыт. Поехал на другой – та же картина. Поехал по Камышевому шоссе, увидел рекламу, свернул – и в совершенно незнакомом месте купил нужную мне доску. Мне ее даже попилили под размер. Так что я решил, что нет смысла везти ее к себе, а лучше завезти к тетушке, до которой и ближе. Позвонил Пеппи, чтобы она предупредила тетушку, а она не берет трубку. Позвонил Яночке и попросил зайти к нам и найти Пеппи. Наверное, она спит на достархане. Так и оказалось. И я вчерашним маршрутом в объезд аэродрома отвез доски.
Дома стал мазать цементом алтарь. Сделал четыре таза смеси и кончил почти в темноте. Пеппи, которая провела весь день, лежа на достархане, подходит и хвалит. И обещает посмотреть в Гугле – как раскрашивали алтари?
Она все же встала и сделала отличный томатный суп, салат и запеканку из овощей. Она и тут настоящий художник: все придумывает сама!
После обеда смотрели «Сломанные цветы», которые она тоже не видела. Несмотря на то, что спала весь день – она снова идет спать. Я тоже вымотан последними днями до предела. Такой вот отдых в Крыму!

Об этом же: в сексе очень быстро появляется вопрос: как – и это все?! И из-за этого – весь сыр-бор?! Где же райское наслаждение и таинственные глубины? Где сладость неземная, где откровения и сокровенное?
Когда его долго нет – ожидаешь чего-то особенного. И иногда и правда бывает что-то, как правило после алкоголя, на втором часу усердного старания. Какая-то восторженная легкость. Но так бывает редко. Поэтому меньше чем через месяц я радуюсь любому дню, когда удалось его избежать.

Пеппи кажется женщиной без фальши. Она искренна во всех проявлениях – и иногда думаешь, что это, может, и слишком. Ибо и любит она так же. А любовь ведь не только жертвы, но и желание поглотить.

Поехали в «Добрострой» за ондулином. Заодно купил разного по мелочи. Тороплю ее, застрявшую у прилавков с продуктами.
Потом она поругалась с тетушкой. Тетушка и Коля ушли, она стала помогать мне шлифовать доски пола достархана. Но я почувствовал, что что-то с ней не так.
– Что случилось?
– Какая-то я злая, – честно призналась она.
Я предложил ей отдохнуть, что она и сделала: покурила, пособирала черешню, потом снова стала помогать мне. Я собрал пол, стал шлифовать обрешетку.
Тут началось самое интересное: я закинул с ее помощью обрешетку на стропила и по новой стремянке забрался наверх сам. И здесь стало ясно, как это все качается! Пеппи стало страшно.
– Проверяем, насколько это прочно! – бодрюсь я.
– Совсем не прочно! – кричит она снизу.
Предложил ей подпереть стойки. И она очень ловко подперла их в распор оставшимися досками. Стало более устойчиво. Потом помогала рассчитать расстояние между обрешетинами и даже первый раз в жизни пилила электролобзиком (дабы мне не слазить)! Само собой – подавала мне саморезы, шуруповерт, потом ондулин. И болгарку – когда мне понадобилось срезать неправильно вбитый гвоздь. Помогла слезть, держа стремянку. Порезали два листа ондулина на четыре – и я полез снова. Хожу по новой крыше, уже как ни в чем не бывало. Ста гвоздей едва хватило на маленькую крышу примерно в 6 кв. м.
Прикрепили одну доску ограждения – и пришли родственники. Уже семь вечера – и нам тоже пора закругляться. Пять часов беспрерывной работы даже без перекура. В небе висели тучи – и это подгоняло.
Дома – пиво на балконе. Она сделала обед. Я предложил посмотреть «Заставу Ильича», великий фильм. Она смотрит и ласкает.
– Это зоны опасных энергий! – предупредил я.
Ее хватило лишь на первую серию. Новые ласки – и она идет в постель. Я обещаю скоро прийти.
Обменялся письмами с Дуней Шереметьевой. Она уже в Гурзуфе – и можно было бы увидеться.
(С Дуней я познакомился примерно год назад в интернете: мне понравился ее отчет в ЖЖ о «русском Крыме». Потом она занялась помощью Донбассу – и зимой мы увидели друг друга воотчую, когда я решил лично передать деньги на ее подопечных: стариков, людей, лишившихся жилья, живущих в домах престарелых и т.д.)
...Смешно: Пеппи, даже не просыпаясь, находит рукой то, что ей нужно...

Оба проснулись в десятом. Всего +18, небо в тяжелых облаках, накрапывает дождь. Поэтому зарядку я делал в доме. Она первый раз поднимала ноги вместе со мной. Погода, однако, не заставила меня отказаться от «водных процедур» в бассейне. И завтрак у нас был, как всегда, на достархане. Будет дождь, не будет – не понятно: разные погодные сайты говорят разное. Поэтому все же поехали доделывать достархан. На стекле морось.
Родственники от греха снова ушли гулять. Сперва я совсем без сил, снова болит спина. Настроение нервное. У нее тоже. Тем не менее, мирно доделываем достархан. В самом конце я слегка порезал себя болгаркой.
Пеппи сперва даже отказалась смотреть, а потом побежала за йодом и пластырем. И стала красить достархан наведенным с морилкой лаком. Я посмотрел и понял, что это надолго. Поэтому подключился тоже. Мы извели весь лак – и даже всю олифу прежнего хозяина. Но покрасили все!
Тут как раз и время: семь часов. Появилось солнце. Крым опять красив, но нет сил радоваться.
Заехали в Sea Moll. Я снял присланные мамой 17 тысяч (все, что осталось от денег за мою квартиру: почти половину из них я отдаю Лесбии за Ваню и на его учебу на платном отделении, плюс квартплата). Зашли в магазин электротехники («Voltmart») узнать про мультиварку. Безрезультатно, как они нам и грозили. Пошли за продуктами. Вид у нас что надо: оба в грязной одежде с неотмывшимся лаком на руках и лице, плюс у меня палец в кресте пластыря. Купили продуктов на 2400. На улице ко мне сразу пристала беременная нищенка с ребенком. Отдал ей всю мелочь.
Дома Пеппи поставила варить вареники и сделала салат. Выпили за рождение достархана. Неплохо ведь получилось!
Вторая серия «Заставы», теперь с вином. Позвонила мама и попросила выпить за В.И. У него сегодня д/р. Снова ругала за Ваню, которого мы забросили.
Пеппи опять в ласках, что уже как-то слишком, особенно когда на экране чтение стихов в Политехничеком, знаменитые кадры. Никогда еще я так не смотрел кино!
После второго часа она снова стала засыпать. Остановили кино – и она обрушила на меня настоящую страсть. Видимо, месячные прошли, и надо наверстывать...
С каким самозабвением она ласкает! Секс был мне неинтересен, но я оттаял и полон к ней нежности. И я хочу, чтобы ей было хорошо. И вообще: это же здорово обнимать человеческое тело, тело человека, которому доверяешь, от которого не ждешь зла. Это бывает так редко.
Договорились, что она идет спать, а я – рядом читать. К черту интернет!

Очень хотел отдохнуть, но долг заставляет продолжить. Поэтому сделал столик для нового достархана – из остатков досок. Сделал так аккуратно, как никогда не сделал бы для себя. А голая Пеппи (в одних трусиках, чтобы не замараться) его красила. Покрасила и пришла ласкаться к бассейну, где я загорал и пил пиво (она же и принесла его из «Найтоса», где заодно заплатила за интернет). Ласки продолжились на достархане. Впрочем, я не смог сделать ничего великого. Зато замерз: день хоть и солнечный, но не особо теплый.
Она предложила прогуляться – и мы прогулялись до мыса Лермонтова. Прошли по первой улице. Читал на балконе, смотрели закат в тяжелых облаках. Совместное приготовление обеда. Ушел писать пост, она пришла, легла читать Клеланда. Пошла спать и попросила полежать с ней. Объятия: о, как крепко она может обнимать! Она снова, верная слову, сама отпустила меня заниматься делами.
Завтра прилетает ее сестра.

Ночь была – увы... Я пришел спать, она проснулась, и началось обычное дело... Это испортило мне настроение. И когда утром она, разбуженная дождем, возобновила ласки, я довольно нелюбезно попросил дать мне попасть.
В начале восьмого утра позвонила ее мама, которая волнуется насчет Нади, пеппиной сестры, заблудившейся в терминалах Пулково. И Пеппи отсюда, по интернету, решает проблему.
Но это я узнал уже потом. А пока, проснувшись, я лежал, недовольный ею, утомленный подобной жизнью. Однако взял себя в руки и признал, что если бы я не хотел ласк, то мог бы более настойчиво их прервать. Она ничего не скрывает, в том числе любовь. И так для нее воплощается ничем не сдерживаемая любовь.
Все-таки я был довольно мрачен. И ее отказ мыть окна в кухне, несмотря на старые обещания это сделать, тоже не способствовали моему хорошему настроению. Зато она приготовила завтрак, нарисовала картинку, поработала над визитками для Васи. И пошла разрисовывать столик. А я – шпатлевать алтарь («всех богов» или «мира»). Это не очень легко: я чувствую внутреннее напряжение и недовольство ею, а она рядом делает занятную картинку. Увлеклась, подпортила – и пришла ко мне жаловаться – какая она бездарная во всем, кроме готовки! Даже расплакалась. А я утешал.
Она ушла спать. Я закончил алтарь. Она вернулась. Настроение у обоих лучше. Она предложила погулять, я – попить пива. Она пожарила сухариков. Она снова троглАдитствует и не понимает, почему я не готов заниматься этим вечно? Я предложил прогуляться до винного – по случаю приезда сестры. Сделали круг по окрестностям по совсем не жаркой погоде.
Позвонила моя мама, сказала, со слов Вани, что плохо М.М., моей бывшей теще. Я позвонил Лесбии, но она не берет трубку. А Пеппи уже режет салат и жарит замороженные овощи.
После обеда я как-то совсем ослаб и до отъезда на вокзал, встречать сестру, просто читал.
Пеппи уверяет, что автобус с сестрой приедет на ж/д вокзал. Это меня удивило. Вокзал почти мертв. За последние 150 лет он, наверное, лишь во время войны был таким... Взяли кофе в магазине у пешеходного моста. Продавщица спросила: не занимаюсь ли я йогой? Мы ее явно развлекли. Пили кофе в садике с фонтаном. Задницы липнут к сидениям, политым соком акаций.
Конечно – сестра прибыла на автовокзал. И еще задолжала водителю маршрутки 50 р.
Она выше Пеппи, такая же рыжая, в белом платье, нос с горбинкой. Вообще, не очень похожа на Пеппи. А характером совсем.
Надя преподает в питерском университете старослав и древнерусский, собирается преподавать латынь и еще что-то. Она явно играет роль, у нее комплекс младшей сестры, которая то и дело задирает старшую. А Пеппи совершенно натуральна, она вообще не играет. Никакого расчета на эффект, желания понравиться, произвести впечатление. Поэтому она честно говорит, что что-то не знает, цитату не узнает, этого не читала, не смотрела – и т.д. Сестра же насмешничает, показывает серьезность, опытность. Именно она кажется старшей. Но это все напускное.
Но смотреть было забавно. Обе рыжие и такие непохожие. У сестры время от времени интонации тетушки. У Пеппи их нет совсем. И как она подловила филолога-сестру на неправильной фразе! Они забавно пикировались на достархане под вино весь вечер, словно проверяли силы...

Надя с утра больна, простужена, поэтому останется у нас, а не поедет к тетушке, как планировалось. Больна, впрочем, не настолько, чтобы не пойти с нами смотреть Фиолент. Красивый солнечный день, спокойное, прозрачное море. На мысу встретили Бубновых. Поговорили о Грише, их сыне, и местной жизни. Пошли к морю. Видел Волшебного Помощника – у строящегося, типа, рабочего лагеря или кафе на склоне. Он темнит и не говорит, какое отношение имеет к этой стройке. Спросил, читаю ли я «книги»? Мою новую крышу он еще не видел. На море был один раз: б-р, вода холодная!
Вода и правда холодная, 16 или даже 15 градусов. Надя не пьет газированную воду, как выяснилось – и мы пошли к роднику. Все же решили купаться – первый раз за 10 дней. Надя идет очень медленно, особенно, когда сняла обувь и  пошла босыми ногами по камням, очень медленно раздевается и одевается. А потом лежит на Голом в одежде. Мы с Пеппи пару раз нырнули: нормально при такой жаре. Пеппи кладет мне на спину раскаленные камни – для лечения.
Соседний мужик про Пеппи:
– Откуда приезжают такие белые женщины?
– Она почти местная, – ответил я.
Он не поверил, я не стал спорить.
Назад я пошел один, так как Надя решила посидеть на камнях. Подъем дался неожиданно тяжело, отвык. Искупался в бассейне, позагорал, подтянулся.
Все же я поговорил с Лесбией. С М.М. действительно все плохо, лежит, не может ходить. Видимо частично повреждена память. Лесбия должна быть с ней, но в квартире на Петроверигском жить невозможно, тем более с собаками. Она пытается как-то ее разобрать. От моей помощи отказалась. Мама была у Вани в Текстильщиках. Оказывается, Лесбия вывезла все вещи. Квартира выглядит очень плохо, мало надежд, что кто-то ее купит. К тому же спад цен на недвижимость...
Стал резать и красить новую дверцу для морозильника. (У меня б/у холодильник, купленный когда-то мной и Лесбией в ситуации аврала. И у него не было морозильной дверцы.) Пришли девушки. Пили пиво (мы) и чай (Надя). Надя уже не кажется супербоевой и страшной.
Сейчас она заведует кабинетом, но явно будет заведовать кафедрой, хотя теперь это не то, что она хочет. Она даже ходит, как будущая заведующая кафедрой. Она не пьет газированную воду, не ест грибы. Пеппи и она кажутся людьми абсолютно разной породы.
Я предложил прогуляться до магазина за вином, а потом по окрестностям. От магазина шли через товарищества «Риф» и «Дельфин», по которым я не ходил сто лет.
Вышли на мыс со стороны Георгиевской бухты. Красивый закат, уже не жарко, ветер. Сели на краю обрыва, и Пеппи так же нервничала из-за «мелкой», как я из-за нее. У Нади порвались босоножки, Пеппи отдала ей свои и пошла босиком – по камням и траве Фиолента. Встретили экс-электрика товарищества Славу, пасущего своих коз. Посетовали на строительство на мысу. Надя захотела козьего молока. Дойка в 6 утра и в 6 вечера.
Провожали закат на мысе Лермонтова. Тут уже традиционно люди. Солнце село в тонкие облака, так что завтрашняя погода не ясна.
Дома мы с Пеппи занялись обедом. Ели в доме, пили на достархане. Я рассказывал про знакомую питерскую Надю, экс-жену моего американского друга Бретона. И Надю Анри Бретона. Про Фиолент, мифы, Троянскую войну. От нее я перешел к «Орестее» Питера Штайна, от него – к октябрьским событиям 93-го года и моем в них участии, от них – к театру Советской армии и его гигантской сцене... С трудом вернулся к Троянскому циклу, Пушкину, Сартру («Мухи»), Еврипиду. Читал лекцию преподавателю. Все же Надя не очень образована: даже плохо знает, где находится Греция. Тем более не знает, что Рим – на Апеннинском полуострове. А это был роковой для Вани вопрос на экзамене по культурологии. С географией у нее плохо. Впрочем, и с классической литературой: Лебезятникова она путает с Лужиным. Я рассказал свои идеи по поводу Достоевского.
Пеппи начинает засыпать, Надя тоже, прямо на достархане. Вернулись в дом. Нежное прощание с Пеппи перед сном. Мне вдруг показалось, что она – лучшая женщина из всех, кого я встречал, и лучший человек. И она читала «Мух» Сартра... Касания, обнимания, нежность, секс – нужны ей, как допинг. Она заряжается от них, как батарейка. И дальше может быть очень хорошей. Без этого начинаются сбои. Но у каждого свой пункт...

Чтобы писать картины, мне надо испытывать что-то вроде эротического возбуждения, которое никак нельзя удовлетворить. И тогда живопись оказывается эмоциональным успокоителем, типичной сублимацией.
Но сейчас у меня нет шанса обрести сексуальное неудовлетворение. Желание удовлетворяется раньше, чем возникает. При этом я люблю ее как человека, а не как привлекательный сексуальный объект. Она – прекрасный товарищ, помощник, понимающий все с полуслова или вообще без слов. Однако отсутствующее сексуальное желание не может создать иллюзию (красоты).

Погрузил на багажник новый столик. На Пятом к нему добавились два матраса по 1400 за штуку. Там же купил 15 м провода, тройную розетку и вилку. И пр. На овощном купили две сумки овощей, себе и тетушке. Положили новые матрасы на достархан. Тут уже висят шторки, и Коля его уже облюбовал. Сделал удлинитель на 15 м, и мы с Пеппи протянули его от «кухни» до достархана. Повесили на стойку достархана люминесцентный светильник. Прогрохотало, и даже пошел легкий дождь. Хоть мы и привезли чемодан Нади, она вернулась с нами.
Возвращаясь из Sea Moll, Пеппи стала показывать Наде, как той надо будет идти завтра к тетушке. Та не поняла – и Пеппи взорвалась. Я даже схватил ее за руку.
– Что с тобой?! Лучше бы сходила с ней завтра...
Дома она повторила наезд на Надю, и я стал стыдить ее:
– Я не узнаю тебя!
Она решила обидеться еще и на меня.
Бокал пива – и я продолжаю «бред труда» (переиначенный «блуд»): дверцу для морозильника.
Сестры сели на достархан. Пеппи попросила у всех прощения. Она, мол, не знала, что Надя страдает топографическим кретинизмом. Она вспомнила, как они умудрялись поругаться, спускаясь в лифте. И дальше шли в разные стороны.
– Нет, я шла следом! – возразила Надя. – И это для меня было хуже ссоры – что мне некуда больше деваться, и я должна была идти за старшей сестрой...
Потом Пеппи выкрасила Алтарь Мира белой краской, сделала обед.
Ночное возлежание на достархане с вином и чаем. Надя стала шить сумочку, типа ксивника, по модели моего. Пеппи ей помогает, лежа у меня на животе. Я рассказываю всякие истории, в том числе, как я был «кавказским пленником». Про «Зиганшин буги» и фильм Габая, о существовании которого я узнал накануне. Даже я, любитель кино 60-х, многого не видел.
Пеппи ушла спать, я сидел с компом, писал, читал. Пришел к ней, она проснулась и устроила мощную скачку любви. Однако скоро я предложил на этом остановиться.
– Как скажешь, – ответила она покорно.
Другая страшно обломалась бы, а она – нет. С другой стороны, я занимаюсь этим только ради нее...

Перечитывая Фукуяму. «Чтобы защититься от этой угрозы, либеральным демократиям пришлось применить такие военные методы, как бомбежка Дрездена или Хиросимы, которые в более ранние времена были бы названы массовым убийством».
А нынче как это называется? (И кто-то еще заикается о Донбассе…)
Он признает, что понятие «капитализм» приобрело «слишком много отрицательных коннотаций» – почему постоянно заменяет его понятием «либеральная демократия». И сразу: какая разница!

Утром заплатил почти 3 500 за электричество, часть членских взносов и земельный налог. Пеппи еще раз покрасила алтарь, а я сделал к нему дорожку из кирпичей. Сделал упражнения у бассейна и на сливе. А Надя немного подстригла Пеппи и заплела ей косу.
Пеппи пожарила сухарики и сварила кукурузу. Мы ели это под пиво (Надя под чай) у бассейна. И они пошли на встречу с тетушкой. Надя переселяется к ней.
Пеппи проводила сестру до места, где ее встретили тетушка с Колей. Мы встретились в начале нашей улицы и пошли к морю: я хотел посмотреть – есть ли пловцы? Пловцы есть, следовательно, море потеплело. Значит, завтра мы можем пойти купаться.
По словам Пеппи: я понравился Наде. Она одобрила выбор. И удивилась, какой я всегда спокойный.
– Многолетняя закалка... – невесело бормочу.
Дома меня ждало знаменательное событие: проба алтаря! Я собрал ворох полусухих веток, сбрызнул их жидкостью для розжига – и сам не ожидал, как это вспыхнуло! Словно в камине! Пеппи смотрела на это из гамака. Она хотела пожарить баклажаны, я предложил сделать это на алтаре. Она замариновала их с грибами и луком, и мы положили все это в решетку для гриля, которую, в свою очередь, я положил на две арматурины. Жар невероятный. Потом все это она еще посыпала тертым сыром. Сели есть с вином на достархан.
Очень долго еще зола с углями давали жар, а кирпичи бортиков были горячи, словно в печке.
Я предложил тут же посмотреть фильм, благо Надя оставила нам свой комп с большим экраном. И мы-таки досмотрели «Заставу Ильича». Она сказала, что еще относится к поколению, которое может понять, что такое война – из рассказов бабушки.
Очень тихая, первая по-настоящему теплая крымская ночь. Она лежит на плече, груди, животе, страстно целуется.
– Можешь делать со мной, что хочешь, – шепчет она.
А я не знаю, что я хочу? Хочу ли чего-нибудь?
Пока я думал, она почти заснула – и предложила идти в комнату. Тут я выдержал еще один приступ нежности... И ушел писать про Фукуяму и свободу... И ответное письмо Мангусте. В котором объяснил, что все совсем не так плохо, скорее, наоборот. Хотя очень устаю. Но игра стоит свеч...

После «Заставы Ильича» всякое западное кино кажется детским. И «свобода» западного человека кажется желанием делать свои маленькие детские глупости (не неся за них ответственности – и лучше: вообще ни за что не неся…). Свобода же местного человека – что-то совсем другое и мало связана с политикой как таковой. Это что-то «метафизическое», при всей неопределенности данного термина. Это вызов бытию в целом, а не какому-то жалкому правительству. Это потребность притащить на суд Бога, в конце концов, как Иов! Здешний человек не мелочится.
И вообще: о какой свободе можно говорить, если человек не владеет своими чувствами, да и умом едва-едва? Если он заложник доставшихся ему от природы внешности (и внутренности)? Не говоря о том, что он заложник места и времени, в которых родился? Он может лишь выбрать между несколькими обманчивыми вариантами, иллюзиями пути, которые обещают что-то лучшее, чем теперь.
Можно говорить лишь о большей или меньшей дееспособности, большем или меньшем количестве вариантов выбора. Или не слишком большой цене ошибки.

Она почти всегда в отличном настроении, всему рада и очень нежна. А потом срыв. Вот и на сестру сорвалась. А внимание мое ей, конечно, нужно, – всякое. И я пытаюсь делать, что могу. Хочу читать, писать, а вместо этого… Но я надеюсь, что мы без конфликтов найдем какие-то приемлемые формы, удовлетворяющие обоих. Не найдем – значит, расстанемся! Но это пессимистический прогноз, все сейчас совсем не так плохо.
То есть я не то, чтобы волнуюсь. Я воспринимаю происходящее как интересный эксперимент и душевно чувствую себя все же лучше, чем раньше. Да, страдают какие-то важные для меня привычки, но что же делать?! Я теряю одно, но приобретаю другое, весьма интересное мне, полузабытое, что-то и вовсе новое. Собственно, она всегда готова отпустить меня к моим работам, моя писанина интересует ее – а насчет живописи она даже удивляется, что я совсем ее забросил. А это так. Мне сейчас больше хочется что-то делать в саду, чем возиться с холстами. Сад – вот мой холст! Поэтому возвел (!) «алтарь всех богов». Но к ночи устаю так, что почти не могу читать и писать… Но это я начинаю повторяться.

Пеппи встала мрачная. Может быть потому, что я не дал батарейке зарядиться. Но купание в бассейне вернуло ей радость. На завтрак она сделала пирог из кабачков с сыром.
У меня тоже тяжелое настроение: чувствую огромную усталость. Спина снова хуже – и я дал себе и ей слово, что сегодня не ударю палец о палец: только читать, писать...
В начале третьего пошли на море. Людей в воде еще больше. Спустились по каравелльской лестнице, где уже нет веревок (там, где нет и лестницы). Пошли по камням в сторону скалы Кашалот, и по дороге Пеппи жаловалась на свою длинную юбку и короткие ноги. Дошли до маленького «пляжика», когда-то облюбованного мной и Лесбией. В те времена (десять лет назад) он был столь уединен, что можно было спокойно заниматься любовью. Но теперь тут мужик. И из-за него нам негде лечь: одни кривые, большие, наваленные камни. Зато она смело идет плавать, хотя входа в море здесь нет вообще. Но море прекрасное. И вода теперь держит меня (а ее держит даже пресная в моем бассейне, только она напрягает пресс!). Я позвал ее проплыть до камней за скалой. Обсудили мой рОман «Свидание в июне», она добралась уже до второй части. Первая читалась очень легко, вторая – очень тяжело,  ибо кажется, что она заглядывает в чужой дневник. Очень болезненные картины, еще хуже, чем у нее с Мишей. Кто еще читал? Аллочка? И как она это читала?!
Обсудили женский и мужской тип письма. Она решила, что женщина не может быть философом. Я вспомнил двух: Лу Саломе и Симону де Бовуар, Бобра. Но, в общем, она права.
Я загорал, она рисовала акварельки, потом читала Клеланда. Я опять уплыл за скалу, где нашел хороший плоский камень позагорать. Лишь лег – появилась Пеппи. Сперва ласки, потом я повел ее к большому камню, где мог полюбить ее стоя. Процессу сильно мешали кораблики с лодками, шустрившие рядом... Пошли домой лишь в шесть.
Дома, разумеется, бассейн – так взмокли по пути назад. Она пожарила сухарики, и мы легли с пивом на достархан. Она уговаривает и дальше не работать:
– Не думала, что буду уговаривать кого-то не работать!
По предложению Пеппи пригласил соседей на вечерний алтарь, но у них план жарить рыбу, и Яна считает, что я не позволю «осквернить алтарь». Это верно.
Завтра Пеппи хочет провести экскурсию тетушке и Наде. Я готов встреть их в городе. Она благодарит.
– К хорошему быстро привыкаешь, – сказала она.
А она привыкла надеяться только на себя. Сестра, например, не верила, что она купит дом. А я – не сомневался...
Она приползла ласкаться, но я быстро попросил дать мне «заняться делом».
– А разве это не дело? – спросила она.
И я стал читать Фукуяму. Разочарован на этот раз. Очень примитивно. В 9-ом пошел разжигать алтарь, а она – готовить для него овощи.
Она опять легла на колени. Сказала, что засыпает, поэтому вряд ли будет смотреть кино. Я подождал, погладил по голове и предложил принести комп, а она пусть спит, если хочет. Она резко встала и пошла за компом. Я за ней. Вижу, что она опять в плохом настроении.
– Что случилось?
Она не знает. Я отказался от идеи кино и проводил ее спать. Я обнимал, гладил, целовал, но не мог изменить ее настроения. Она попросила рассказать что-то хорошее, и я рассказал, как пацифисты в начале 80-х побили фашистов, и фашистов увозили на трех скорых помощах...
– Доброе и хорошее...
И вызвал ее смех. Рассказал про помощь на дорогах. Кончил про фразу из «Трамвая желания», чуть-чуть переиначив ее: мы все живем от доброты других людей. Вроде успокоил.
Ушел к себе писать и читать. И тут пришла Пеппи, чтобы сообщить, что она только что позвонила Мише и попросила его не звонить ей. Я не понял, зачем она это сделала? Она уверена, что ее истеричное настроение все еще связано с разрывом с ним, с переживанием о том, что история не закончена и жизнь может подложить какую-то мину. Не уверен, что это верное объяснение. Он давно не звонил и никак о себе не напоминал. Правда ли ее настроение связано с этим? Но раз она считает, что так – ладно.
Она попросила остаться и заснула на моей кровати. В три я предложил ей пойти спать. Она охотно пошла, но я лишь обнимал ее «крепко-крепко», как она просила.

Утром она опять мрачная, еще хуже, чем накануне. Ей надо вставать и идти на встречу с родственниками. Вместо этого она не дает мне спать: гладит, обнимает, целует и просит, чтобы я говорил ей приятные вещи. Я говорю, но ей все мало. У нее внутри пустота, и она хочет заполнить ее моими хорошими словами. Я пытаюсь понять природу «пустоты», но она опять ссылается на то, что ее нервная система была испорчена историей с Мишей. Она и раньше плохо владела своими настроениями, потом у нее стало лучше получаться, – и вот опять.
Мише вчера она предложила делать записи под шум волн, рассказала она. Вот как она заботится о нем! Что это, как не приглашение в Крым? При этом просит не звонить. Или она не задумывалась, говоря такое? Хотела смягчить пилюлю? Или все же живет в ней воспоминание о щедрой телесной жизни с Мишей? Сознание хочет одного, тело другого?
Она все же ушла, а я лежал и думал, и надумал, что ей не надо читать мой рОман, он, видимо, плохо влияет на нее. Вчера она призналась, что ей трудно читать из-за того, что нельзя сказать себе, что все или многое здесь вымысел. Все – правда, и от этого становится тяжело. И она погружается в мое состояние, и это мучит ее.
Тут пришла Пеппи – и повторила эту мыль слово в слово: что ей не надо, наверное, пока читать рОман, что он слишком сильно бьет по ее нервам. Она извинилась за свое состояние, поблагодарила за терпение, дважды сказала, что любит, и что я такой хороший... А я лежал и молчал, лишь слегка обнимал. Предположил, что «пустоты» все же не от истории с Мишей, а от какой-то ее неудовлетворенности. Но тему развивать не стал. Хочу, чтобы она сама разобралась в себе. Возможно, ей не подходит жизнь со мной. Я эмоционально холоден, физические ласки, секс – волнуют меня очень мало. А для нее это так важно. Ее темперамент утомляет меня. Я не злюсь, но все чаще отписываю ее или стараюсь прервать затянувшиеся сцены нежности.
По ее словам, ей невыносимо касаться чужих людей. Зато «своих» она касается как-то даже «навзрыд». Сколько я смогу это выдержать? Или у нее самой пройдет? Вряд ли.
Она снова зашла попрощаться. А я даже умудрился заснуть.
Спина снова болит, но слабее, чем после трех предыдущих приступов. Жаль, если у нас все разрушится. Но смены ее настроений рано или поздно надоедят мне, и я сам попрошу разойтись. Как сказал Ануфриев: меня устроит любой вариант.
Как с этими девочками сложно!
Сделал «отмостку» вокруг алтаря. Она меня не удовлетворила, и я все переделал. Повесил занавес на достархане, который она сшила на руках. 
Мы встретились у Sea Mall. Она сходила с родственниками в Георгиевский монастырь. Они были на Яшмовом пляже, сплавали на кораблике в Балаклаву.
Я бросился в бассейн при последнем солнце, скрывающимся за крышу. Она сидела на лежаке. Я расспросил ее о путешествии. Она показала фото.
Я решил попить пива, а она сказала, что хочет спать, в семь часов. Поэтому сухарики жарил я, по ее технологии. И едва я появился с пивом и сухариками – она восстала. И мы болтали час, пока я не решил жечь алтарь. Она ушла делать овощи. И заболталась с сестрой. Только я пожарил первую порцию, она сказала, что у нее разболелся живот – и легла на достархан. Она лежала у меня на коленях и целовала в ответ на тосты за ее здоровье. Полдвенадцатого я предложил ей идти спать, и она покорно пошла, в компании меня в качестве убаюкивателя.
Посмотрел «Весну на Заречной улице», 56 год. Невозможная лакировка, но некоторые ракурсы, сцены, кадры – очень хороши. Особенно индустриальные.

Пеппи спала двенадцать часов – и встала нерадостная. От нежностей я стал, как всегда, уклоняться. Меня «спас» звонок Васи. Она не хотела брать трубку, но я сказал, что это не хорошо. Звонок был насчет ее работы.
Потом весь день она боролась с Illustrator’ом, пытаясь закачать его на комп сестры, чтобы начать или продолжить работу, которую она забросила.
Я решил в этот день ничего не делать: читать, писать. Искупался в бассейне, позагорал. Наши планы – поехать на «Чайку» за зарядником для ее фотоаппарата и в Win-mobile – чтобы они объяснили, почему в планшете не работает мобильный интернет? А потом – на 35-ю батарею, где она не была. Но она провозилась с компом почти до пяти, на «Чайку» ехать было поздно. Я предложил поискать офисы Win-Mobile и заехать, если она еще работают. Нашли один в Камышах, Героев Сталинграда 26. Это совсем рядом с Тамарой и ваниной школой, в которой он учился в 2008/9. Офис Win-Mobile не нашли, но нашли офис МТС. Молодой человек заявил, что на планшете требуется специальная настройка, которая стоит 100 руб. И немедленно взялся за нее. Пока он возился, мы изучили весь ассортимент офиса. И поехали на 35-ю.
Людей – как в Ялте или Сочи! Много молодых мам, в том числе красивых. Что они так спешат рожать детей?
Устроились под скалой в тени. Первый раз надел плавки. Вода тут полосами: то явно больше 20, то меньше. Причем с волной. Я предложил оплыть мыс и приплыть в маленькую бухту, откуда видны скальные выходы туннелей с 35-ой батареи (по которым я когда-то ползал и нашел человеческую челюсть). Она согласилась, но по дороге устала и захотела к чему-нибудь причалить. В бухте людей не меньше, чем на большом пляже. Сидели почти на проходе. Назад пошли пешком, к ее облегчению. Сходили к ларьку и взяли два разливных пива по 80 р. и две маленькие кукурузы за 100! Пеппи сказала, что ей неприятно присутствие такого количества людей рядом. Неприятие людей у нее началось с увлечения живописью, когда она не могла нормально рисовать в их присутствии – без того, чтобы кто-нибудь не приставал и что-нибудь не спрашивал. Тем не менее, она достала блокнот, акварельные краски – и нарисовала странную картинку, состоящую, по сути, из трех разноцветных текущих капель краски. На желтую тут же сел жучок – и побежал, словно вдоль ручья, оставляя следы.
В тени под скалой даже прохладно. Шумят дети, суета, но я стараюсь быть в хорошем настроении и ни на что не напрягаться. Ищу позитив!
Допили пиво и пошли к машине. У дома встретили Бубновых. Они идут с рюкзаками в «Дубок».
Очень теплый, тихий вечер. Но очень много комаров, которых даже спираль-вонялка не пугает. Сидели на достархане с ее самодельным сыром и «Коктебелем». Макароны под фильм с Клуни про юристов «Майкл Клейтон». Это очередной американский «соцреализм», вроде вчерашней «Весны на Заречной улице»: злодеи, положительные герои, которые не меняются (ни те, ни другие), добро побеждает зло – и даже пьяница-брат главного героя исправляется. Детский сад. Но раз посмотреть можно. Как всегда хорошо играет Сидни Поллак.
Пеппи снова включила троглАдитика – и это напрягает меня. Велю себе ничего не бояться и расслабиться. Все равно она очень милый человек – у меня на коленях. Напомнил, что она хотела спать – и пожелал ей в постели спокойной ночи.
В пять утра +24. Почти рассвело, и я закончил на достархане письмо Мангусте.
Из неприятностей: болит ухо. В нем образовалась пробка, плохо слышу. Вставил на ночь ватку с борным спиртом. Когда я пришел, она опять хотела ласки, и опять ее не получила.

«Отписал» ее и утром. Потом она сказала, что я был ужасным! В смысле? В смысле – такой больной, якобы очень горячий. Я и правда чувствовал себя худо, будто заболел. Я мечтал о сне, а она гладит и целует.
– Чем тебе помочь? – спросила она.
– Самая лучшая помощь – дать мне поспать, – ответил я.
Что она с неохотой и сделала.
Это «лекарство» и правда помогло – и встал я по-странности совсем здоровым, лишь спина и ухо...
К тетушке она не пошла, хотя планировала: передать сестре планшет с интернетом, мой мангал и сходить с тетушкой на Пятый.
Очень жаркий день, +32, самый жаркий в этом году. Пеппи ищет рецепты лечения уха в интернете. Проводим весь день, не отходя далеко от достархана. У нее работа, для чего нужно скачать несколько программ, которых нет на компе сестры. Они есть на планшете, но ей нравится большой экран.
Я писал дневник, пост для ЖЖ, редактировал «Радиацию» (ночью мне приснилась сцена, и я записал ее, лежа в постели). Ура – это все же произошло: факт занятия литературой! Вместо моря купались в бассейне. И сделал дневные упражнения. Лишь теперь я решил сделать что-нибудь полезное для дома – и покрасил фиолетовой краской металлические балки, соединяющие две стены на крыше.
И тут выяснилось, что у тетушки всем плохо, особенно Коле. Пеппи хочет ехать скорой помощью с полисорбом, но маршрутки уже не ходят, полдевятого. Я предложил съездить на машине, она очень обрадовалась. Заодно отвезли мангал, сковородку, планшет. На перекрестке попалась машина Виктора, который вез из аэропорта ОК, но я их не заметил, хотя Виктор даже кричал мне (как я потом узнал).
Новый достархан увешан тряпочками – и стал очень уютен. Надя ходит слабой тенью и благодарит за достархан:
– Расцеловала бы, если бы могла...
Из бака над душем почему-то не идет вода. Я залез на душ в галабее, в которой приехал. Он пуст. Оказывается, был закрыт один из вентилей системы. Это тут беда. Собрал мангал, поболтал с мамой, сидя на достархане, на котором горела лампа. Да, это совсем другое дело: теперь тут можно жить, с этим маленьким домиком. И Коля, как мне сказали, проводит здесь много времени, играя.
Поехали назад уже в темноте.
На обед Пеппи опять сделала окрошку. Второе ели на достархане под фильм «Чтец». У соседей шум и тусовка. Но вестей от них нет.
После кино Пеппи предложила купаться в бассейне. Это всего лишь второй раз за лето (ночное купание). После чего Пеппи начала танец ласки, добралась куда надо и возбудила. Я не против. Лишь легкий запах секреции сразу убивает эрекцию. Тем не менее, у нас все получилось, и когда стало слишком «хорошо», я предложил, что на сегодня хватит. Она согласилась и довольная пошла спать, даже не позвав меня сказать ей спокойной ночи в постели.
Был уже третий час. То есть ласки продолжались два часа. Эх, какая трата времени! Зато какая ночь: тихая, не шелохнется ни один листок, подсвеченный садовой лампочкой. В кронах висит Луна, яркая, как лампа. Лишь много злых комаров.
Сел писать письмо Мангусте в ответ на ее сегодняшнее. Нашел в почте письмо ОК, из которого узнал про встречу на перекрестке, ее радость от приезда, и что завтра они хотят нас посетить. Письмо Мангусте писал долго, изучая достопримечательности Мюнхена, куда в субботу она улетает с Дашкой. Поэтому попросила рассказать, как художника и архитектора, что смотреть?
Кончил почти в пять, уже светало. Прекрасный рассвет, который я стал снимать с крыши. Небо над черной стеной сада покраснело, серо-фиолетовые облака обзавелись розовыми вершинами и контуром...

О какой свободе западного человека говорит Фукуяма? Он не принадлежит себе, он принадлежит фирме, компании, процессу, чужой для него цели. Откажется от нее – как он будет выплачивать свои кредиты и ипотеку? В чем его «свобода»? В том, что он может выбрать одного из навязанных ему кандидатов, краснобаев-брехунов от одной из двух партий, мало отличающихся друг от друга? Поэтому хиппи в 60-х и осуществили свою «революцию», что не хотели жить так, как установил для человечества Фукуяма (и Комбинат). И наш автор очень удачно цитирует высокопоставленного чиновника из Сингапура: есть три мерзости, которая его страна не собирается терпеть – «хиппи, юноши с длинными волосами и нападки на транснациональные корпорации» (то есть мерзости все-таки две).
Советский человек, конечно, знал подобную несвободу, но, во всяком случае, он не был никому ничего должен (разве что платить алименты). Ему трудно было быть бездельником, ибо форм для официального безделья почти не существовало (фиктивная инвалидность, например). Зато хватало полубездельных работ, работ с ненавязчивым графиком и дисциплиной. Заработать на особняк было невозможно (разве что в Закавказье), но отсутствие подобных потребностей и целей – и составляло свободу. «Цели» были умеренные: джинсы, сапоги, магнитофон, стенка, машина, наконец, квартира… – то есть что-то вполне человечное, средне-мещанское. Без подобных целей-желаний человечество вообще жить не может, человек должен о чем-то мечтать. Но капитализм порождает принципиально неудовлетворяемые потребности, вся суть его процветания – именно в этом: порождать бесконечные потребности, наращивать потребление, перерабатывая на это весь мир.
И при всей моей любви к капитализму, если это единственное будущее человечества, – нет, это совсем не весело!

Эта ночь была прекрасна: Пеппи не проснулась, не хотела ласк. И утром тоже. И ухо после ватки с борным спиртом, вроде, лучше. А вот спина – хуже. Не понятно почему?
Оказалось, Пеппи перебралась на второй достархан, постелила матрас, покрывало. Не хватает только тряпочек для уюта и полочки (для удобства). Я взял покрывало с кровати на первом этаже и штору из каминной – и мы повесили это на достархан. И хорошо, а то он как-то пропадал. И у Пеппи отличное настроение. Радуется распустившейся ленкоранской акации, горящей на солнце розовыми венчиками.
Чем хорош секс в бассейне, что я не чувствую деморализующего меня запаха. Твой напарник, к тому же, ничего не весит, и это удобно.
Заходили ОК и Яночка, с сумками, полными продуктов. От моего предложения устроить жарку овощей на алтаре они, в конце концов, отказались, решив перенести на завтра. Яна опять восхищена моими работами по саду. Андрей ничего не делает, лишь курит траву и пьет водку.
– Помоги мне, попросила я его. «Ты не видишь – я занят». Чем ты занят? «Чешу в ухе»...
Обрадовался, что не будет теперь мыть днем посуду, его единственное дело, это будет делать ОК.
ОК была красива, мила, в общем, как всегда...
Занимались в бассейне любовью аж дважды. Ночью на достархане Пеппи рассказала о письме Миши в ВК, где он жаловался, что она долго приручала его, приручила, а потом послала на х... И что надо все равно все это обговорить в живую, как советует ему психолог, к которому он ходит. Он, кстати, использовал ее звонок ему, совершенно ненужный и нелепый, – против нее, как я и ожидал.
– Он хочет втянуть тебя в свои проблемы, сделать тебя ответственной за них, – сказал я.
И тогда я решил, что настал час рассказать то, что я не рассказывал, щадя ее, – все то, что мне в ночь после 1 июня сообщил по телефону Миша – из «интимной» информации... Предупредил, что ей будет неприятно и спросил: хочет ли она, чтобы я продолжал? Она как-то напряглась, но согласилась. Сперва про мелочи, а потом:
– Ты догадываешься, о чем?
Да, она догадывается и не хочет об этом говорить. Она сразу окаменела, и я стал ее гладить и утешать.
– Миша делает все, чтобы я его возненавидела! – воскликнула она. – Зачем он тебе это рассказал?!
– Хотел предупредить, как друг... – попытался свести к шутке.
Она вскочила и бросилась в бассейн, где стала буйствовать и брызгать водой.
– Это лучше, чем бить посуду! – заявила она.
Но не успокоилась – и попросила какой-нибудь веселый фильм, вроде «На море!». Я поставил «Какраки», забыв, что это лишь по форме комедия, а, на самом деле, вполне себе драма.
Долго лежала у меня на животе, пока я не предположил, что ей пора спать. Но и тогда она поднялась не сразу.
Она опять заговорила о Мише: она не понимает, почему один человек раскрывает тайны другого, она тоже могла бы кое-что про него рассказать!
– Видимо, у тебя не было для этого оснований, – предположил я.
– Нет, я бы никогда не сделала подобное!
И ушла в дом, где быстро нарисовала очередную безумную и страшную картинку: девушку-мегеру с ключами и застегнутым ртом-молнией.
Я лежал рядом – и она рассказывала про свои детские игры, ЕГЭ, болезнь мамы – почти как в «Какраках»... По виду утешилась и сама предложила мне идти.

Этот день был менее жарок, меньше 30-ти. И на вопрос Пеппи о планах – я предложил слазить на Кефало-Вриси (точнее Аскети, к «Бочке смерти»). Но если ей теперь тяжело, по жаре, то можно отложить. Но она согласна. Я надел свою галабею – и в начале третьего мы поехали. До Балаклавы машина доехала великолепно, и даже сперва бодро бежала по очень крутой улице Богдана Хмельницкого, которую я нашел наобум, точно так же, как три года назад, когда ездил сюда с Торном. Я уже начал радоваться и вспоминать ужасный подъем на Айя... как она стала глохнуть – и заглохла посреди узкой улицы в дачных домах. А сверху спускается грузовик. Я съехал задом до небольшого перекрестка, завелся – и скоро опять заглох. Съехал, чтобы припарковаться, причем одним колесом попал в глубокую яму. Зато можно не беспокоиться, что машина съедет. Другой вопрос – как потом выбираться. Но нам сейчас не до этого: у нас долгий путь вверх. Но я рад идти по этой южной провинциальной улице, вдоль заборов которых растет алыча, алый кампсис и вьются голубые клематисы. Наверху – двухэтажные капитальные дома с высоким цоколем, в сталинском стиле, приятной архитектуры.
Наше везение в том, что солнце то в дымке, то в легких облаках. Плюс некоторый ветер. В своей шляпе, с загнутыми от ветра полями, Пеппи напоминает итальянского или мексиканского разбойника. Она восторженно восхищается всем: цветочками, видами – на Генуэзскую крепость, на скалу Мотыль над ней и Кая-Баш... Я же одуреваю от запаха можжевельников и степных трав. Она идет очень бодро, часто впереди меня. Ножки у нее короткие, зато сильные. Я помню, как тяжело поднимался тут Торн, как  мучилась тут Лесбия, когда мы ходили на Серебряный пляж, могу вообразить, как умирали бы другие мои друзья и знакомые, а ей хоть бы что!
Начали осмотр с Южного Балаклавского форта. Зашли в заброшенные помещения, в том числе в сортир. Она обратила внимания, какие маленькие «следы» над очками, словно рассчитаны на женщин. На крыше форта Пеппи была полна восторженных чувств, глядя на дали вокруг, на почти 360-градусную панораму. По тропке вдоль искусственного и укрепленного рва мы прошли по краю обрыва, за которым – зеленые склоны и мыс Айя. И запах! Как это пластично, эффектно, грандиозно! И у меня, наконец, есть компания, которой я вполне доволен.
Попали еще в одни мощные бетонные «руины», где рядом соединение советской и царской фортификации. Наконец, поднялись к Центру Мира. Тут никого, дураков лезть в такую жару нет. Но надпись на квадратной колонне «Центр Мира» кем-то старательно сбита. Чуть ниже ее – знаменитая «Бочка смерти». Около нее лежит пара женских трусов, словно подношение.
Мы легли в тень дерева неподалеку. Шум ветра и цикад. Пеппи стала подбираться с сакраментальным местам, ничем не защищенным, кроме тоненькой галабеи, но тут на склоне появилась еще одна пара. Мы их не видели, лишь ветер доносил их голоса. Мы провели здесь едва не час, я смог хорошо изучить структуру коры веток.
И мы пошли вниз.
– Как странно: лишь с Лёней в старое время я ходил столь много и в таких сложных местах, – сказал я. – Но он – крепкий и смелый человек.
– Я чувствую усталость, но лишь когда оказываюсь дома.
Она вспомнила наши прогулки-поездки в позапрошлом году, когда она после них или начинала готовить, или садилась без сил, и тогда начинал готовить я.
Спустились к Генуэзской крепости, где она не была. Главная башня ограждена металлическими листами, но в заборе есть дырка. Как и в прошлом году – я полез на строительные леса, и она за мной. Дверь в башню по-прежнему открыта. Поэтому, несмотря на ее страх лестниц, мы забрались на самый верх, на площадку под остатками купола. Нет, меня очень устраивает эта девочка! И отсюда – один из лучших видов на Балаклаву. Лазить по лестницам в галабее не удобнее, чем в юбке. От сквозняков в башне ее юбка раздувалась колоколом, а под ней ничего не было.
Она легла на первый ярус лесов из досок. Под ней город, словно с высоты птичьего полета. Тут она сказала, что уже семь часов. Неожиданно, а в 8-9 должны прийти соседи, жарить на алтаре овощи. Значит, купание на Василях отменяется. Но она не расстроена:
– Не люблю купаться, где много людей.
Пошли вниз по новой для меня тропе, вдоль остатков стен и башен, в одну из которых залезли. И так же по доселе неизвестной мне лестнице-проходу спустились прямо на набережную. Здесь Пеппи попросила мороженного. Зашли в аптеку за валерьянкой, изведенной Пеппи, и за полисорбом. Дорога до машины оказалась не такой длинной. Машина, разумеется, не завелась. Накачал старым способом бензин прямо в карбюратор. И с ревом выехал из ямы. Спустился задом на уже знакомый перекресток и развернулся. Нам нужен магаз, и Пеппи предложила супермаркет ПУД, который увидела по дороге. Цены здесь существенно ниже, чем в Sea Moll.
Дома были в начале 9-го. У калитки столкнулись с Владимиром Николаевичем, водолазом и художником-любителем с моей улицы. Он спросил: известно ли мне ощущение, когда рука пишет сама, а мозг никак в этом не участвует?.. У него есть одна картина, на которой он так написал одно небольшое место, что очень им доволен... (И я вспомнил рассказ Бальзака...)
Сил совсем нет. Для бодрости искупался в бассейне. Пеппи сделала мне вареники для поддержания сил. Я подключил переноску и стал жечь дрова. Тут и пришли гости – с подносом овощей и бутылкой белого вина. Бубновы и ОК только с моря. Гости хвалили алтарь, и я объяснял его конструкцию и обстоятельство появления.
Положили все овощи на сетку, я открыл вино, выпил стопку водки с Андреем. Потом с ним же пыхнул трубку на достархане. Остановил ОК, восхищавшуюся моими трудовыми подвигами, и спросил про Фехнера. Он уже болтает, даже с отрезанным языком. Выглядит гораздо лучше. Собирается лечиться в Германии, но ему не дают визы. Таня, его девушка, сказала, что в сентябре они собираются в Крым.
– Что ж, он может! – считает Яна.
Я вспомнил, как Миша Дубовиков в позапрошлом году сказал, что в их кругу Фехнера считают святым. Яна совершенно с этим согласна. Странный святой, конечно, употреблявший кокаин и траву, но и времена другие.
Девушки сидели на рабочем достархане, Пеппи в пластмассовом стуле, Андрей лежал в гамаке.
ОК рассказала историю Славы, своего покойного мужа: до нее он, еще со школы, был влюблен в некую девушку Свету, которую он называл тургеневской. И потом всю жизнь рассказывал ОК о ней, сравнивал, ставил в пример – и продолжал любить. И вот через 20 лет он, после дня рождения у школьного приятеля, решил зайти к этой девушке в гости (она жила по тому же адресу, что и раньше). Ему открыла какая-то бабища, в коридоре вопил ребенок... Это и была его «тургеневская девушка». Она его даже узнала, но ничуть не обрадовалась. Он ушел в ужасе. И задумался, что было бы, если бы он на ней женился?
– Готовый рассказ, – сказал я.
– Напиши! – благословила меня ОК. (И этот рассказ я потом написал.)
Так мы провели несколько часов, выпили три бутылки вина. Я сильно захмелел от всего, и когда гости ушли, бессильно лег на достархан. Приползла Пеппи, стала ласкать, потом позвала в бассейн, чтобы прийти в себя, но я отказался. Лишь смотрел, как она плавает в светящейся воде. После бассейна Пеппи повела меня на достархан, где мы предались долгой любви. Я лежал с закрытыми глазами, совершенно расслабленный, работал только мой орган. И я был горд, что она сдалась первая. Я же остался, как огурчик! Но оргазма она все равно не достигла, и мы начинаем снова и снова. Я хочу загнать ее, чтобы она сама попросила пощады... Но не выдержал первый. Долго лежим с обычными обниманиями. Я обратил внимание на цвет листвы, освещаемой с двух сторон двумя лампами. Она напоминает ровную золотистую чешую, в которой чернели дырки ночного неба.
Бросив все как есть, в начале первого пошли спать. Впрочем, до сна мы провели новый мощный сеанс любви. Я снова показал чудеса выносливости, пока окончательно не сдох.

Тяжелая похмельная ночь с сушняком и головной болью. А надо вставать на полив, что я сделал даже без будильника. Пеппи тоже встала – и уже сидит с компом на своем достархане. Ей тоже плохо, а надо ехать с тетушкой на секонд на Пятом.
Она уехала на встречу, а я опять лег и даже заснул.
Потом сделал облегченную зарядку, искупался, из остатков овощей сделал себе омлет. Убрал остатки сабантуя, помыл посуду. Лег на достархан писать – тут и Пеппи приехала с обновками и устроила прет-а-порте. Купила потрясающее белое платье. Позвонила ОК: хочет зайти с компом: Пеппи обещала ей вчера настроить в нем интернет. И пока Пеппи возилась с ее компом, я показал ей новую крышу.
– На фото это выглядит как-то мрачно, не так, как в реальности, – сказала она.
Заметила, как разросся виноград на трельяже внизу:
– Виноград свое дело знает.
Поднялась Пеппи: ей ничего не удалось. Взялся и я, долго возился – нет, не получается.
Скоро ОК ушла, пожелав мне беречь себя.
Пеппи с утра ничего не ела, кроме яблока, и не хотела. Лишь пила сыворотку с вареньем, изобретенный ею напиток. Видно, что и ей тяжело. Повозился со сломанным тройником – лишь время потерял. А она заснула в нижней комнате.
Позвонила Аллочка. Жаловалась на погоду и как устает от работы. Была с Мафи на балете и на выставке фоторабот Данилы у Петлюры. Там же показали фильм Гали, его жены. И то и другое ей понравилось. Думает доехать до нас в августе. Неожиданно.
– Ты согласен? – спросила Пеппи.
– А что мне ей сказать: не приезжай? Я поговорю с ней, поставлю некоторые условия... Надеюсь, обойдется...

Кораблик, плывущий на горизонте, показался Пеппи ползунком молнии, открывающим что-то между небом и морем. И она тут же приступила к картинке. Это было на маленьком пляже, справа от Маяка.
Перед тем, как поехать туда, мы собрали два мешка мусора – из свалки, что устроили на участке перед моим домом, и вывезли на помойку. День совсем не теплый и еще ветер, зато очень хорошая вода. И на солнце все равно жарко. Народ тут тоже есть, но мы ушли подальше в камни и купались там голые. Пеппи рисует, закутавшись в тряпочки, я читаю «Фанни Хилл» и загораю. Лежа на спине в море – сделали «звезду», как это называет Пеппи: взялись руками и так синхронно качались на волнах.
Дома Пеппи изготовила пиццу, которую мы съели на балконе под пиво. Мне снова потребовалось какое-то время, чтобы получить свободу для дальнейших дел. Каждый ушел на свой достархан. Я – писать пост. Потом читка «Радиации». Пеппи нарисовала очень забавную картинку на тему «молнии». Она молодец!
На ужин был мой вчерашний рис и ее салат. Договорились с ОК о завтрашней поездке втроем на Репина, в художественный салон. Завтра же вечером нас ждут у Бубновых на годовщину их свадьбы, 27 лет вместе...
Проводил Пеппи спать. Это ритуал, как и поцелуй в спинку. Завтра ей рано вставать.
Я же дочитал «Радиацию», почитал «Вешние воды», ЖЖ, ФБ – и составил список из восьми мест в городе, куда надо позвонить насчет моей родинки на спине, которая не дает мне покоя.

Утром Пеппи поехала в город – получать документы о приватизации тетушкиного участка. В начале первого выехали и мы с ОК – на встречу с Пеппи в «Муссоне». А она не берет трубку. Оказывается, она потеряла телефон – и нашла его на полу супермаркета благодаря моему звонку. Из «Муссона» она повела нас в багетную мастерскую на Репина, которую фиг найдешь. Мастерская к тому же работает три дня в неделю, зато тут самые низкие цены на худтовары в городе. Тем не менее, хорошо тут потратились, в том числе на холстики в подарок Яне. Вернулись в «Муссон», где от моих двух с лишним тысяч осталось 150 р.
ОК хочет подарить Бубновым ветряные колокольчики, – и я рассказал, как ветряные колокольчики разрушили мой брак (как раз на 28 году).
– Считаешь, опасно их дарить? – спросила ОК.
– Я просто предупредил.
Пеппи вспомнила про ларек у ЦУМа с индийскими товарами. Тут мы купили палок-вонялок на последние деньги, а ОК долго выбирала колокольчики. Выбор их не велик, и единственный стоящий стоил 1500! Я уговорил ее сэкономить и повез в аналогичный магазин в Артбухте. Это магазин в стиле «Белого ветра», только маленький. И продавщица – дредастая девица – такие же ее друзья. Нашли здесь колокольчики за 900 (со скидкой братьям по разуму). По дороге видели рекламу вегетарианского кафе «Лумумба». Заодно зашли в «Яргу» на Очаковцев, но Ольга укатила в Керчь, а потом поедет в Москву – объяснил мне молодой продавец в единственном числе. Здесь мне понравился самодельный стол.
Дома я «починил» забор соседа напротив, намотав так и сяк колючую проволоку, чтобы никто больше туда ничего не кидал. Починил ручку на двери машины. Сел к компу – и Пеппи сразу легла на коленки. Настроение так себе, и меня не радует, что я не могу полчаса побыть один. Она это чувствует и уходит. До шести читаю Тургенева. В шесть она уже в праздничной одежде – и я иду переодеваться тоже.
Андрей только начал жарить угли, но часть еды уже на столе в виноградной беседке. Он рассказал мне новую теорию Дениса, что водку надо пить не охлажденную: так, типа, противней – и меньше выпьешь. Девушки стали жарить овощи. Выпили аперитива: кто-то (неохлажденной) водки, кто-то вина. На закуску – сырые овощи, два салата и удивительный мягкий сыр с приправами на оливковом масле, сделанный Яночкой. Наконец, сели. ОК произнесла длинный тост на тему длинного брака. Появились Денис и Лена. Денис нервный, разболелся живот. К тому же сегодня ночью должна прилететь из Москвы дочь Катя, поступившая в Мерзляковку. Летит одна, в 15 лет. 
Пузан стал рассказывать об их с Яной знакомстве, как некий о. Павел Груздев их «благословил»...
Пузан приехал к нему не помню куда, встал в очередь на разговор (отче считался в православных кругах чуть ли не святым и провидцем), хотел задать вопрос: стоит ли ему жениться? А тот, дойдя до него, сказал: а вот этот, мол, человек будет очень счастливым! И Бубнов больше ни о чем не спрашивал, посчитав это за ответ... Последовал рассказ Яны, как она на восьмом месяце поехала на исповедь к этому же Груздеву – зимой в деревню – и попала туда лишь ночью. Старушка в доме при храме отказалась ее пустить (и Яна очень хорошо передала ее голос). И Яна всю ночь нарезала круги в шубе, чтобы не околеть. Что-то рассказала и Лена.
Тосты в этот вечер вообще превращались в длинные рассказы, что у Яны, что у ОК. Вообще, рассказы были интересны, жаль, что большую часть я забыл, чему способствовала и трубочка. Пеппи захотела пойти спать – и ОК произнесла прощальный тост за нас, чтобы Пеппи оставалась таким же ребенком, как теперь, сохранила в себе детскость.
Пронины уехали домой на такси. ОК никуда не исчезла, по своей привычке, но переседела всех. Она предложила мне болтать дальше, но у меня нет сил. Помог отнести часть посуды на кухню, поблагодарил, погладил по голове – и ушел.
Перенес комп с достархана в дом и пошел спать.

Спал нервно, часто просыпаясь. От этого много ярких снов. Совсем проснулся около 11-ти, без головной боли и похмелья. После завтрака обзвонил клиники на предмет удаления родинки. В одной нужна справка дерматолога, стоит 1200 плюс 700 анализы на гистологию. Нашел на Шмидта, около пл. Ушакова, где есть свой дерматолог. Прием 550, удаление – 500. Тут меня едва согласились записать: врач принимает до двух, а сейчас четверть второго.
Пеппи решила ехать со мной. С помощью планшета показа мне, как попасть на эту улицу (надо проехать мимо гостиницы «Украина»). Доехали за 25 минут, хотя раньше доехали бы за 15: в Севастополе стало как-то очень много машин.
Врач, молодая женщина, сняла мою родинку специальным фотоаппаратом, выведенным на комп, комп проанализировал и заявил, что родинка доброкачественная. Она готова ее удалить, но удаление будет стоить 2400 (а не 500!), гистология еще 1900! Съездили в клинику на Вакуленчука. Врач посмотрел без денег, но посоветовал сходить к онкологу, на Ерошенко, чтобы не повредить мне. Даже выписал направление. С трудом нашли диспансер, я встал в очередь в регистратуру. Оказывается, сегодня врача уже нет, мне надо прийти на прием завтра, в 8 утра, с ксерами паспорта и какого-то СНИЛСа, а я даже не знаю, что это такое. Впрочем, примут и без него, если я не претендую на льготы. На пл. 50-летия Октября Пеппи увидела ксерокс. Два листа стоили 8 рублей. Я предложил съездить на «Чайку» за зарядным устройством для ее телефона. Она сперва не хотела, но поехали. Купили за 800 р. По дороге заехали за водкой, снова по наколке Пеппи, которая уже знает на Хрусталева все магазины.
Непонятная погода: солнце пробивается сквозь облака, их все больше, и когда мы приехали на Фиолент – пошел дождь. Посовещавшись с женщинами из соседнего дома, Яной и ОК, решили завтра ехать в Гурзуф. Так что онколог отменяется.
Странное лето! Но завтрашний прогноз: ясно и без жары. Пеппи изучает достопримечательности Гурзуфа.

В утро отъезда я обнаружил, что у нас всего три тысячи. Бензин и съем квартиры, даже комнаты за 1000 р. – делал путешествие невозможным.
...Пеппи тут же придумала выход: снять деньги с общего с сестрой счета, 2000 р. – и договорилась с ней об этом. Плюс сняла свою тысячу. Это уже что-то.
В начале десятого мы встретились на улице с соседями – и Виктором, который доставит Яну, ОК и детей на вокзал. С ними два немаленьких рюкзака.
– Они не хиппи, – снисходительно сказал Пузан, который не едет.
Сперва они поедут в Ялту, а оттуда в Гурзуф.
За тысячу я заправился недалеко от Ялтинского кольца. Были интересны две вещи: доедет ли машина вообще – и хватит ли 40 литров бензина туда и обратно? Ибо жрет она немерено.
Внутри я на нервах, как всегда, когда еду далеко на ненадежной машине, к тому же по жаре.  Выехали в одиннадцать – и около часа были в Гурзуфе. Машина неожиданно честно выполнила свой долг (почетную обязанность). Я приземлился на узкой, забитой припаркованными машинами Ленинградской улице и позвонил Дуне. Они на Чеховском пляже, на который надо идти через дом-музей Чехова. Мы прошли по пешеходной части Ленинградки, узкой, мощеной, с красивой площадью с неработающим фонтаном, столовой «Трактир», стилизованной под фахверк, с зонтиками и столами на улице. Умеренные толпы пляжных людей. Дальше шли дома в татарском стиле, с висящими над улицей деревянными балконами, застекленными и нет. Идти, собственно, не далеко. Заплатили 50 р. за посещение территории – и по железной лесенке спустились на пляж, если так можно сказать. Здесь я никогда не был. Пляж завален камнями, зато есть красивый вид на Чеховские скалы. Быстро нашли Дуню – под деревом среди детей. Она коренастая, загорелая, активная, похожая на мальчика.
– Не надо снимать меня в купальнике! – сразу сказала она.
С ней подруга Лена, короткостриженная, с педикюром.
Увидел знаменитую дунину моноласту, однако заплыва с ней не видел: свой знаменитый заплыв она осуществляет рано утром, по 40-50 минут, часто до Адалар и обратно... Теперь она в  основном занималась контролем детей: своей дочери Феодоры и ее двоюродного брата Саши, по прозвищу Рыбчик, смешного, бойкого, с длинными волосами парня 10-ти где-то лет, который сразу полез на дерево. Потом он собрался и ушел – со своим старшим братом Васей, 12-13-ти лет. Тут еще мальчик, тоже лет 10-ти, сын соседа.
Мы с Пеппи залезли в море, я оплыл ближайшую скалу (на вершине которой вроде как находятся остатки генуэзской крепости). За скалой я увидел Адалары и Артек. Ну, и Аю-Даг, конечно. Отличный вид, жаль – нечем снять.
Лена, оказывается, архитектор, кончила Мархи в 2006-ом. То есть мы могли пересекаться в институте в мой «второй заход». Она больна ангиной, и девушки обсуждают способы лечения. С Дуней она знакома с детства, когда обе ходили на Эгладор в Нескучном саду. Детей у нее нет, и, глядя на проказы чужих – сомневается, что хочет их иметь. Еще у нее проблема с позвоночником – Дуня рассказывает ей о местных массажистах, один из которых – великий мастер и даже экстрасенс.
Лена вспомнила знаменитый севастопольский секонд на Пятом, где можно полностью одеться за копейки – и зовет туда Дуню. Увидев у Пеппи сигареты – все захотели курить. Появилась женщина Оля (?), под сорок, но стройная, тоже с маленьким ребенком. Три женщины стали обсуждать пьянство друзей Дуни, некоей Марины и ее молодого человека Валеры из Мурманска.
Мы пошли совсем не к Дуне, а под руководством Лены – в столовую «Таверна». По дороге прошли через сад музея Чехова. Пеппи восхищается растениями, цветочками, например пассифлорой. В музее Пеппи не была – и увидела его хотя бы с веранды. Потом прошли мимо музея Коровина (решили с Пеппи его обязательно посетить). Это настоящий южный город, с пальмами, олеандром и не замерзающим инжиром, горбатый, старый, с величественными горами на заднем фоне.
 «Таверна» – здешнее модное место, с нехилым дизайном и такими же ценами. Лена спросила, как я отношусь к присоединению Крыма? Она разделяет мои мысли.
Скоро появилась Дуня – во главе отряда детей, объявив, что у нее нет сил кормить всю эту ораву. Дуня познакомила меня с молодым полным человеком лет 50-ти, с сединой, похожим на Лешу DVD, потомком революционера Подвойского что ли, у которого здесь дом. Его сына Дуня тоже пасла. Мама живет в Италии, сын в основном тоже – и уже отлично поет итальянские песни. Его итальянская мама требует, чтобы отец отвел сына к логопеду, мол, он шепелявит. А Дуня думает, что просто он стал забывать русский язык.
Подошли ОК и Яна с детьми, так что мы заняли несколько уличных столиков сразу. Они уже сняли квартиру, и мы договорились увидеться вечером.
Купили разливного вина в ближайшем магазине. Наконец, Дуня повела нас к себе. Она живет совсем близко от дома Чехова, но найти заковыристо: столько здесь лестниц и ответвляющихся улиц. Дом – одноэтажная татарская мазанка с верандой и сараем. Удобства во дворе. Зато и вода, и канализация – городские. Более того: вода – «минеральная»! Есть тут и холодный душ. Во дворе Дуни растет 10-метровый лавр, под которым стоит стол со стульями и две раздолбанные кровати. Уличная кухня под тентом. Две электрические плитки. Стиралка тоже на улице – рядом с раковиной.
Участок совсем маленький, но, по словам Дуни, считается в Гурзуфе большим, ибо тут всё застраивается под жилье для отдыхающих. С одной стороны невысокая стена, за которой улица, с другой – терраса, на которой забор и дом соседей, откуда раздаются детские крики.
Увидели Марину и Валеру. Оба убиты похмельем, особенно Марина. Она – старая подруга Дуни, биолог, занимается москитами. Но сейчас лишь пьет и опохмеляется. Валера – высокий, но уже полнеющий молодой человек, веселый и простой. Они рассказали, почему напились накануне. И пьют снова, чтобы прийти в себя. Накануне они пили напротив отделения милиции, куда их приняли и выписали штраф, который им надо до отъезда оплатить в Ялте. Завтра они уезжают, а Марина еще собирается поймать москитов на специальные бумажки.
Мы выпили со всеми вина из чайной кружки. Дуня жалуется, что все стаканы куда-то пропали. Лена могучим грудным голосом рассказала, что была близка к хиппи, ходила на 1 апреля, знает про 1 июня, была на Радуге. Мы спросили про жилье. Дуня готова поселить нас у себя, в сарае или на улице, под лаврами.
ОК ждала нас на площади у церкви – и повела в их квартиру. Оказывается, квартира, которую они сняли, совершенно рядом с домом Дуни. Она запрятана в дворах, словно в старом Тбилиси, вход по металлической лестнице. Есть маленький балкончик, стыкующийся с балконом соседнего дома! Вокруг – большие деревья, вид на церковь, скалу с остатками генуэзской крепости (так и называется – Генуэзская). Две комнаты, удобства, все новое, после ремонта.
До моря они за весь день так и не дошли – и мы пошли гулять. Расположились на ближайшем пляже, рядом с втекающей в море речушкой, поэтому вода была то теплая, то холодная. Мы с Пеппи быстро и разделись и искупались. ОК долго надувала Тимоше нарукавники, но он так и не стал плавать, зайдя в море лишь по колено. Алена вообще не подошла к воде, хотя со скрипом переоделась в купальник. То Яна, то ОК говорят по мобилам, и никак не могут дойти до моря. А Пеппи развлекается, стреляя водой из водяного насоса Тимоши. Солнце ушло за горы, и уже не очень тепло. Яна заявила, что дети устали, и она пойдет с ними домой, а мы с ОК можем погулять.
Так мы и сделали. Мы прошли почти всю набережную, мимо толпы и олеандров. Не веселое времяпрепровождение, даже вид Аю-Дага с Адаларами не радует. Назад я решил пройти по другой дороге, через город. Нечаянно мы вышли на улицу 9 мая – в маленьких одноэтажных домиках, порой дикой архитектуры, зато с фиалками странной расцветки перед ними – и, через калитку неожиданно очутились на территории санатория «Гурзуфский», вообще-то, закрытой для посещения. А это едва ли не самое красивое место Гурзуфа»! Прекрасный парк с затейливо подрезанными кустами лавра и самшита, посадками бананов, агавами, скульптурами среди фонтанов, среди них – знаменитый фонтан «Ночь» (а так же львы, Орфей и Ленин) и, главное – замечательная архитектура: модернистская мавритано-готика, с элементами дворцовой архитектуры в Бахчисарае. Все это (кроме Ленина) – благодаря купцу Губонину, создавшему здесь курорт.
Через новую незакрытую калитку вышли на Ленинградку, недалеко от нашей машины. ОК хочет пива. Уже с пивом дошли до рынка, где купили бесподобного домашнего сыра и овощей. И, конечно, литр разливного вина.
Со всем этим пошли к ОК и Яне. Сидели на балконе: тихая, полная звезд ночь над головой. Сыр, вино, помидоры, лаваш – ничего больше не надо.
Говорили о детях, которые режутся в игры. Яна переживает, что у Алены нет друзей, и она может стать такой же сумасшедшей, как сама Яна.
Вспомнили болезни, проблемы с позвоночником. ОК сказала, что не чувствует своего возраста, и привела слова своего отца, который в 70 с лишим лет чувствовал себя молодым и не понимал – как это ему 70!
– Возраста нет, – поддержал я. – Жизнь всегда – это жизнь теперь, а это то, что всегда у всех одинаковое. Лишь у кого-то больше опыта. И болезней...
ОК интересует это с точки зрения религиозной догматики: мол, душа вечна, у нее нет возраста...
Ушли в десять. И долго не могли в темноте найти дунин дом. Тыркались туда и сюда, блуждали по темным проулкам. Наконец, попадаем на ступеньки, по которым вела нас Дуня – и находим калитку.
А тут все сидят за столом под лавром, Марина и Валера продолжают пить, Дуня и Лена рассказывают про путешествия. Лена была во многих местах, в том числе на Гоа. Дуня была в Иране и жила в Южной Африке. Марина и Валера тоже много путешествовали. Валера не знает местных растений, у него в Мурманске такие не растут. Я вспомнил Африканду, станцию под Мурманском (о которой я узнал, путешествуя на Соловки). Он, кстати, не знал историю этого названия. Марина слегка пришла в себя – и мажет касторкой листики и развешивает на веревках во дворе – ловить москитов. Я рассказал про свои последние «архитектурные» работы, достарханы. Дуня не знала, что это такое. Она с гневом рассказала про соседей, что построили забор на их участке, вырубив при этом их виноград и срубив огромный кипарис. И судиться с ними страшно – зимой, мол, соседи могут спалить их дом. На них тут все смотрят косо, потому что у них один из последних незастроенных участков в Гурзуфе.
Пеппи, наслушавшись и насмотревшись фото с лавандовыми полями в горах – уговаривает меня туда ехать.
Дуня принесла еще один матрас, подушку, постельное белье, хотя мы протестуем, и пледы. Обнаружила, что кончилась зубная паста – и я предложил свою. Хозяйство тут образцово хаотическое и спартанское – и по условиям мало отличается от домика пеппиной тетушки. Тем не менее, я даже принял холодный душ, вспоминая Ланку. Легли в час ночи: Пеппи на панцирную сетку в дырой в боку, я на доски со старым матрасом сверху. Для мягкости добавил пенку. С набережной звучит эстрада, пытаются кусать те самые москиты, но в целом все хорошо. Ночь не особо теплая, но все нормально, если укрыться тремя короткими пледами. Давно я не спал на улице. Между веток лавра видны звезды. Это важно – и не хотелось бы убегать в сарай или на веранду из-за дождя. Хотя Лена сказала, что слабый дождь не пробьется через могучий лавр.
Порывы южного ветра. Нет, совсем неплохо!

Около восьми разбудил Рыбчик, который пошел в дабл. Солнце и тепло. Дуня и Лена ушли на море. Марина и Валера собираются. Мы тоже быстро собрались, попрощались – и вышли на улицу. И столкнулись Дуней и Леной. Дуня в возбужденном состоянии: ее дважды укусили медузы, еще и за лицо! Никогда такого не бывало, больно и обидно! Медузы испортили все купание.
Пеппи очарована утренним Гурзуфом с горами на заднем плане – по оси Ленинградки. Это то, чего не хватает в Севастополе и на Фиоленте.
Мы позавтракали в «Таверне», так же дорого, как вчера пообедали, – и пошли на круг у церкви, на остановку автобуса. Нам надо доехать до Краснокаменки, от которой можно подняться до лавандовых полей, как объяснила Дуня. Автобус должен быть в десять, но его нет. Жара и куча народа, капризничающие маленькие дети. Наконец едем в переполненном, маленьком и душном автобусе с теми же детьми – и я вспомнил, как ездил по Ланке, еще и с рюкзаком, под дикую ланкийскую попсу. Хоть этого теперь нет.
Две тетки советуют нам доехать до заправки, откуда к лавандовым полям идет дорога. Но на заправке автобус не остановился – и никто не подсказал, что надо просить водителя. Поэтому мы уехали аж за мост и еще дальше, пока автобус все же не остановился. И мы не без труда вылезли. И увидели тропинку в густых придорожных зарослях. Тропинка привела нас к виноградникам. Потом мы попали на грунтовую дорогу, на которой последовательно встретили два ручья (или один и тот же дважды), пересекающие дорогу и образующие в тени деревьев небольшие водопады. В первом просто умылись, во втором как бы даже искупались. Это как подзарядка батареек. Отсюда хороший вид на Гурзуф, Аю-Даг и горы. Вид гор напомнил мне вид Тавра в Махмутларе. Тогда я первый раз понял, что вид из окна на горы мне нравится больше, чем на море. Горы более разнообразны. Продала бы мама свой Махмутлар и купила бы здесь квартиру или дом, где все так похоже...
Я опять восхищаюсь Пеппи: она едва не бежит впереди меня в гору, а я с трудом поспеваю. Она обратила внимание на красивых порхающих бабочек – и вспомнил вчерашние слова Марины, что бабочки живут в среднем всего четыре дня! Столько времени жить ужасной гусеницей, чтобы потом недолго попархать бабочкой! Или это стоит того?
Наконец, мы оказались в селе Партизанское, и за домом №1 по ул. Лавандовой – увидели заброшенные лавандовые поля. Там же попалась подпорная стенка «римского типа». Лаванда уже отцветает, но мы еще застали конец красоты. Пеппи села среди голубой лаванды со счастливой улыбкой на лице. Потом стала собирать букеты – и просто лаванду для чая ее матушке. Отсюда и вид ничего себе: на Гурзуф, Медведь-гору, Адалары. Видна и Беседка Ветров на уступе горной цепи и краю Гурзуфской яйлы, о которой вчера рассказывала Дуня. Здесь самые высокие крымские горы.
К нам поднялась полная женщина из машины внизу, спросила: что это за травка? Она приняла Пеппи за профессионального сборщика лекарственных трав. Пеппи и правда старалась и наполнила лавандой половину моей индийской сумки. Мы пошли вниз и вышли на асфальтовую дорогу, вдоль которой снова попадаются остатки римских или феодорийских подпорных стен. По петляющей дороге спустились к объявленной в автобусе заправке на Южнобережном шоссе. Перешли шоссе и по тротуару пошли в сторону остановки – ехать в Гурзуф. У остановки увидели бетонную лесенку вниз – и пошли по ней. Вместо переполненного автобуса мы шли в тени деревьев и садов, среди, типа, дачных участков. Над виноградными полями встают корпуса супермодного комплекса («Шато Ришелье»?). Наконец, попали в городскую застройку брежневских времен: панельные пятиэтажки. Вдоль бокового фасада школы им. Пушкина растут рядом пальмы, олеандр, гибискус – и береза. В супере «Пуд» купили холодного пива и сухариков. Сели в тени во дворике между пятиэтажками. Типичная советская застройка, но в кипарисах, пальмах и олеандрах. Попозировали две кошки, белая и черная, как в фильме. Снова вниз, к центру Гурзуфа, по улице Подвойского (того самого). Снова оказались у ограды санатория «Гурзуфский». На рекламном щите у ворот нам обещают скульптуры «Ночь» и «Рахиль». «Ночь» мы вчера видели, а «Рахиль» нет. Я захотел взглянуть, но прохода тут нет. Дорога идет вдоль ограды, которую мы решили преодолеть сквозь дырку. И попали на крутой склон, плотно заросший, словно в джунглях, деревьями и кустами. Нашли новые объекты и дома, речку Авунда с ее мостиками, современную скульптуру (полу)обнаженных юноши и девушки («Первая любовь»), но никакой «Рахили».
И тут к нам подошел парень из администрации санатория и спросил пропуска. Кто-то нас увидел и настучал директору. Или директор сам нас увидел – и послал парня вывести нас. Как директор понял, что мы не постояльцы? Оказывается – постояльцев в санатории – всего 50 человек, и мы, естественно, бросаемся в глаза.
– Почему самые красивые места у нас закрыты, как и при Совке? – спросил я. – Чем вы собираетесь привлекать публику?
Он человек маленький, выполняет приказы. Ему лишь интересно, как мы прошли?.. Я напомнил ему, что на ул. 9 мая существует незакрытая калитка, о которой он не мог не знать. Под его «конвоем» дошли до главного входа в санаторий...
Обсуждая нелепость, с которой столкнулись, мы вышли на набережную и пошли к музею Коровина. Он закрыт, бумажка на двери сообщает, что следующая экскурсия будет в 15-30, а еще нет трех. Пошли к Дуне, купив по дороге пива. Тут мы одни, ключ лежит в условном месте. Отдохнули и пошли в музей. Но положение не изменилось. К нам присоединилась пожилая пара: высокий мужчина с седой бородой, явно художник. Я постучал, открыла женщина и сообщила, что надо ждать экскурсовода, может, она скоро придет. Но она не идет. Позвонили по указанному на бумажке телефону. Женщина-экскурсовод нелюбезно спросила меня – сколько нас? Ответил: четверо. А экскурсии проводятся «от восьми человек». Мне предложили подождать, пока наберется больше. Мы стали останавливать людей и предлагать пойти на экскурсию. Я даже позвал ОК и Яне, но у них тихий час, как сказала мне ОК.
Тем не менее, экскурсовод появилась. Женщина за 50, сухая, суровая на вид, с неглупым лицом. Тут, увидев открытую дверь, подвалили люди, так что в результате набралось не восемь, а десять человек. А потом и двенадцать. Экскурсовода звали Мария Николаевна. Она ввела в первый зал, где висело фото Коровина и цитата из Юона. Пожаловалась, что только сегодня узнала, что помещение приобрели украинские художники. А вообще, весь музей – добровольная инициатива нескольких энтузиастов, которым удалось получить две комнаты. Она рассказала историю Гурзуфа от Ришелье до Губонина, как тут появился модный курорт, так что в петербургской газете жаловались, что рюмка водки в Ялте 25 копеек, а в Гурзуфе – полтора рубля, что является «большой дерзостью» (не поспоришь). Рассказала, как тут появился Чехов, Коровин, Шаляпин. Как Коровин проектировал этот дом, ибо имел и архитектурное образование (учился в Училище живописи, ваяния и зодчества – и потом даже проектировал Кустарный павильон на Всемирной выставке в Париже, – комментарий из будущего),– и рисовал проект Дома Искусств, который хотел построить Шаляпин на подаренном ему мысе и участке в Суук-Су, будущем Артеке. Про уникальность и целительность местного климата.
Перешли во вторую комнату с двумя огромными окнами. Перспектива испорчена огромными кипарисами и каштанами – и трехэтажным кафе, недавно выстроенным со стороны моря. Здесь нет ни одной подлинной картины Коровина: лишь фото с них и фото самого Коровина и людей, с которыми он дружил: Шаляпин, Чехов, Левитан, Серов и пр. Мебель тоже случайная и не аутентичная. Экскурсовод рассказала про жизнь Коровина до самой смерти в нищете во Франции в самом начале Второй Мировой Войны. Про его любовь к России и увлечение революцией (? – этого не было! – опять комментарий из будущего). Про перипетии с этим домом, который, после войны, стал частью дома отдыха художников – с несколькими корпусами, бесплатным проживанием, питанием, процедурами и т.д. (Она не упомянула, чем художникам за эти ништяки надо было расплачиваться.) В 90-е дом отдыха закрылся, все было похерено и распродано (что является, на самом деле, естественным развитием и продолжением процесса, начатого в 1917-ом, которому она, очевидно, предана.) Музея здесь никогда не было, все даже забыли, кто такой Коровин. Ей предлагали его открыть, но она считала это понижением в карьерной лестнице. И лишь когда местный таксист спутал Коровина и Коровьева из «Мастера и Маргариты» – решилась попробовать. Ездила к Церетели за поддержкой. Она очень хорошо передала его акцент: если бы вы были наши – мы бы помогли. «А когда мы будем «ваши»?» – спросила она. – «Скоро!» – сказал Церетели. И как в воду глядел. (Это было в 11 или 12 году.) Но настоящей помощи нет до сих пор. Она даже прорвалась к Мединскому, когда он в прошлом году посетил Ливадию.
– И охрана не остановила? – засмеялся кто-то.
– Кто бы меня остановил! – воскликнула Мария Николаевна. – Я надела все свои медали за присоединение Крыма! Я сама их всех покусала бы, если б они посмели остановить!
Действительно, она производила впечатление фанатичной энтузиастки.
В общем, все плохо из-за местных людей, резюмировала она, невежественных, равнодушных и жадных. Но лучше, чем раньше. Сейчас больше надежд.
– Хотя все теперь надежды на ФСБ – единственное, что теперь работает в России, – сказала она.
Седой художник напал на Путина, мол, что он сделал за 15 лет? И я решил идти. Впрочем, перед выходом написал благодарность в книге отзывов. Экскурсовод говорила 40 минут без остановки с большим драйвом – и не взяла за это ни копейки. Есть еще люди!
Искупались в толпе на городском пляже. Подошли к ограде санатория «Пушкино», где дом Ришелье, о котором я рассказывал Пеппи... Но тут тоже вход по пропускам, а все экскурсии уже закончились. И мы пошли к Дуне. Я вспомнил, что она говорила про исчезнувшие бокалы для вина. Пеппи сказала, что видела магазин прямо на Ленинградке. Там мы купили набор из шести стаканов.
Стаканам Дуня обрадовалась. Мы рассказали про сегодняшние приключения. Дуня сообщила, что вход для местных на территорию санатория «Гурзуф» свободный, а так же для их гостей. Я спросил про Беседку Ветров, которую хорошо разглядел с лавандовых полей в свой автопарат. Дойти до нее почти невозможно: дороги нет, заказники и, главное, страшные егеря, ждущие прямо у беседки, по ее словам. В любом случае – это поход на целый день. Передали рассказ Марины Николаевны – и Дуня откликнулась своим рассказом об упадке Гурзуфа – и про изменения за последние два года. Ей все нравится, несмотря на дороговизну. Сюда вдруг поехали москвичи – и публика враз изменилась, стала более рафированная. Она предложила свои платья – и Пеппи взяла два: они одного роста, но Дуня плотнее ее. Дуня рассказала про любимого местного массажиста, который не нашел в ее позвоночнике никаких болезней, что она объясняет ежедневными 50-минутными заплывами.
Мы спросили, что еще посмотреть в Гурзуфе? Дуня предложила лагерь «Спутник» – типа «Артека» для студентов, в конце гурзуфской набережной. Когда-то туда лезли через забор – пообщаться с настоящими иностранцами, зацепить у них шмоток.
Идем по набережной и удивляемся собственному фанатизму и неуемности, словно не устали. Про закатный Аю-Даг Пеппи сказала, что он напоминает ей не медведя, а слона, чей зад погружен в море.
Нашли «Спутник». Здесь есть небольшой парк с пальмами, лестницы, выложенные пляжной галькой, бывшее кафе в виде летающей тарелки, увы, закрытое. Беседки в виде бетонных цветов, домики из, типа, гофрированного пластика, в форме полуцилиндра – в тени деревьев. Дикие деревянные скульптуры украинских времен.
Я предложил погулять еще – и мы в третий раз прошли через санаторий «Гурзуфский», но «Рахили» так и не нашли. Как и сатрапов, которые решились бы нас вывести. На маленьком рынке у вчерашней тетки купили вкуснейшего овечьего сыра. Есть на этот раз решили не в «Таверне», а в более дешевой столовой современного вида – там же у рынка, на первом этаже брежневского здания. Но тут нет ни одного не мясного супа, а порции – курам на смех! И стоило это все равно за 200, а наши финансы на исходе. Пообщались с девушкой, целый день призывающей у входа в столовую попробовать зеленый коктейль. Она сыроедка и делает разные коктейли из фруктов и овощей. Обещал ей, что завтра утром мы обязательно попробуем.
В винном у «Таверны» купили полтора литра вина на тусовку. Заодно купили эфирного масла от комаров (я вспомнил, как помогала нам со Стасом на Алтае вьетнамская «Звездочка»). Пеппи выбрала полынное – по воспоминаниям детства.
Дуня вся на нервах из-за переписки с мужем: он решил не лететь в Крым, а ехать на автобусе, что уменьшит на день их совместное пребывание. А, главное, он не успеет привезти ее красное платье, которое она хочет надеть на свадьбу подруги. А еще она хочет, чтобы он привез и туфли, но какие – она еще не решила, и просит то одни, то другие... К тому же то нет связи, то вырубается ее Aplle, то муж не в сети, даже по телефону его не достать. Связь тут вообще херовая: на одном конце стола есть, на другом нет. А кроме стола – ее нет нигде на участке.
В общем, она в ужасном настроении, нервная, готова швырять и телефон и комп, совсем как иногда Пеппи.
Лене за это время стало еще хуже: болезнь перешла на ухо.
Я пожалел, что из-за ушей не могу больше глубоко нырять. Дуня, которая ныряет на 20 метров (!), посоветовала делать «прокачивание» через нос под водой. Мол, уши не должны болеть, есть же те, кто ныряет на 100 метров! И она тут же рассказала про какую-то нашу ныряльщицу, установившую какие-то рекорды.
Феодоре очень понравился наш «Чечил», первый сыр, который понравился ей в жизни – и который Дуня запретила ей есть, ибо он нужен нам для закуски. У Дуни тоже худо с деньгами, она уже заняла 11 тысяч у Лены – и собирается занять еще. При этом обе каждый день ходят на массаж – и завтра Дуня собирается сделать себе у знакомой маникюр и педикюр для свадьбы.
Мужа Сергея она выставляет в весьма невыгодном свете, рассказывая про его странные решения: например, как 1 января он решил лететь в Афганистан, кататься на велосипедах, не посоветовавшись с ней. Вообще он экстремал (и юрист).
Оправившаяся Лена нашла мои картинки в ФБ. Кое-что ей понравилось. Заметила, что кажется, что писали разные люди.
– Так это у многих художников. Поздний Мондриан и ранний, скажем... – напомнил я.
Дуня поругала нас, что мы не воспользовались бельем. Пеппи использовала его вместо отсутствующей подушки. И выбрала себе худшую кровать – ради моей спины. О спине мы тоже поговорили. И договорились рано утром идти на море.
Ветряная ночь с громким шумом деревьев. Я намазался эфирным маслом – и это оказалось вполне эффективное средство, во всяком случае, на полночи.

Утром Дуня ушла на море одна.
Нас снова разбудили дети. Они хотят есть – и Пеппи сварила им овсянки. Лене снова плохо, поэтому не пошла с Дуней. Вернулась Дуня. Объяснила, что она не стала нас будить, ибо решила сходить по-быстрому. Нам не о чем жалеть: там была «болтанка». После моря у нее боль во лбу – и она боится, что это гайморит. Она не мнительна, у ее подруги был похожий случай: и она тут же рассказала соответствующую историю про свою подругу. По планам у нее сегодня маникюр, а у Лены – массаж. Я спросил, что еще посмотреть в Гурзуфе – и Дуня объяснила, как найти Балгатуру, наивысшую точку Гурзуфа. Предложила отправиться туда ночью – смотреть на звезды.
И мы пошли завтракать.
Как и обещали – пришли к девушке-сыроедке и взяли два «зеленых коктейля» по 100 р.: я типа гаспачо, Пеппи – фруктовый. Девушка сказала, что сегодня ровно месяц ее работы. Я восхитился ее упорством: она не пропускает ни одного человека, проходящего мимо, и зачитывает им наизусть рекламный текст про коктейль, не уставая за целый день.
– Но я не предлагаю им что-то вредное, я предлагаю им полезное! – объясняет она.
Она очень увлечена этой идеей. То есть это не просто работа, а некое служение благородной цели – просвещению о пользе растительной пищи...
Коктейль оказался на редкость вкусным – и мы с Пеппи подумали о возможности делать такой самим. Но нужен блендер. 
Тут позвонила ОК и предложила сходить в музей Пушкина. Встретились у «Таверны» и пошли по набережной до санатория «Пушкино». ОК в черном платье с мешком для купальных принадлежностей.
– Ну, кто так ходит! Надо тебе купить хипповую сумку!
Касса открыта, но до начала экскурсии еще полчаса (а попасть туда можно только так). И мы с Пеппи пошли купаться на городской пляж. На наших кунктаторов надежды нет. Еще надо найти пляж со свободным входом. Вода очень ничего. Я попробовал нырять с прокачкой ушей, по дуниному способу, зажав нос – ничего не вышло.
Когда-то я был в этом парке и музее – с Лесбией и маленьким Ваней. Музей тогда показался бедным и нелепым. Он и сейчас такой же, но все же стал богаче. Появились подлинные пушкинские артефакты. Понравился сам дом. Хороша глубокая открытая терраса второго этажа, перекрытая тяжелым фронтоном и карнизом, опирающимися на поразительно тонкие чугунные столбы. Перед террасой – огромные вековые кипарисы. Девушка-экскурсовод сообщила еще какую-то информацию о доме, Ришелье, Раевском, ну – и Пушкине разумеется. В конце экспозиции – икона иконописца Зенона: Пушкин и святой Филарет, дар автора. Яна с гордостью сказала, что Зенон – учитель ее Андрея.
Подошли к «Пушкинскому кипарису», который поэт «каждый день навещал» (посажен примерно в 1808-11 гг.). Он в парке не самый большой. Скоро мы разделились – мы с Пеппи остались бродить по парку, Яна, ОК и дети пошли на выход, купаться.
Парк не так велик, интересен и изыскан, как «Гурзуфский», и тут нет никакой примечательной архитектуры или скульптуры. Поэтому скоро мы пошли к Дуне. Ее и детей мы встретили по дороге – и хорошо, ибо они забыли оставить ключ. Развесили мокрые купальники – и пошли к Балгатуре.
Это означало еще один подъем по жаре по кривым гурзуфским улицам. Но оно того стоило: отсюда открывается очередной вид на весь Гурзуф, Аю-Даг, горы, виноградники, новую застройку. Пеппи сказала, что хочет написать девочку в Гурзуфе, с олеандрами, ставшими для нее символом Гурзуфа. В то же время кипарис для нее – символ Севастополя. Символами становятся деревья, поразившие ее в первые минуты приезда.
Мы сели в тени. Я восхищался контрастом новой застройки на фоне девственной спины могучего Аю-Дага. Среди деревьев обнаружился недостроенный дом с плоской крышей и оградой, откуда тоже очень неплохой вид. И Пеппи в очередной раз сказала, что хотела бы иметь такой.
Мы пошли вниз, но не по большим улицам, а по бетонным лестницам, с террасы на террасу. И оказались около «Пуда». Опять прошли по Подвойского, но я предложил не повторять маршрут, мы свернули и вышли на Ленинградку в каком-то новом месте.
Дуня как раз пришла с моря с детьми. Она ужасно голодна. Жалуется, что муж высмеивает ее: она или хочет есть, или борется с ожирением. Лена начала чистить овощи. План – делать вегетарианский обед. Дуня не верит, что мне действительно столько лет, сколько я говорю.
– Я еще не встречала вегетарианца, который выглядел бы на свои годы, – сказала Лена.
Она признает правду вегетарианства, готова быть вегетарианцем на 60%, с рыбой – на 80. А Дуня полгода даже была вегетарианкой, но не выдержала. Они просят меня рассказать, как я им стал, не было ли соблазна бросить, сомневаются в его полезности – используя в качестве арбитра Руслана, местного парня, старого друга двух старших братьев Дуни. Но тот отшучивается и отказывается участвовать в споре. Для них это слишком сложно – столько думать о еде, что можно есть, что нет. Это отталкивает меня, например, от веганства.
– Почему они отвергают молоко и яйца? – спросила Дуня.
– Потому что признают страдания коров и кур... Я тоже признаю, но мне трудно отказаться от сыра...
– И не надо! – призывает Лена.
Все это время мы резали овощи, Дуня варила рис.
Она с утра обещала нам и Лене провести нас в «Артек», чтобы мы дошли до Шаляпки – скалы Шаляпина и грота Пушкина. И мы рассчитываем на это, хотя вечером у нее маникюр – и при общей хаотичности и неорганизованности можно ожидать всего. Она хочет послать Васю на рынок за абрикосами. Но надо еще дыню, салат, масла, вина – поэтому я пошел сам, а Пеппи со мной. Это и наша с Леной отходная, поэтому вина надо много. На деньги Лены купил портвейна. А еще нас пригласили к себе на вечер Яна и ОК. Купил заодно сыр и лаваши. Осталось 1200. А завтра мы хотим еще заехать в Массандровский дворец...
Пришли, а Дуня в новой ажитации: кто-то кинул ей ссылки, что на двух перевозчиков гуманитарки в Донбасс завели дела. А настучала одна ее шапочная знакомая, занимающаяся тем же «бизнесом». Дуня нервничает, хотя у нее все чисто, а муж – юрист. Стучит по клавишам, ища новую информацию, параллельно рассказывая об особенностях и сложностях этого гуманитарного дела. В нем появилось много игроков и грязи. Люди и правда стали наживаться, гонят друг на друга компромат. Делают и ей очень соблазнительные предложения (например, прокручивать собранные деньги через банк). А она считается очень успешным активистом. Немцы-экологи прислали ей 70 тыс. евро, гораздо больше, чем получают специальные организации, собирающие пожертвования на Донбасс. Лена советует ей завязывать с этим делом и вернуться к науке, кандидатской (Дуня преподает историю религии в каком-то православном архитектурном колледже, куда идут провалившиеся в Мархи)...
Все же совместными усилиями обед готов: рис с тушенными овощами. Вино.
В этот вечер Дуня отчетливо напомнила мне Умку: своей резкостью, авторитарностью, уверенностью в своей правоте. Видно, что она – сильная личность с непростым характером, боец со своими победами и поражениями. Бесстрашная и азартная.
Лена тоже не проста: учится у кого-то мастера в Питере петь, получает второе образование психолога, явно тянется к гуманитарной культуре, знает французский – и даже проходила архитектурную практику по обмену в Париже...
Посреди обеда пришел еще знакомый с десятилетней дочерью с распущенными золотистыми волосами. Такая маленькая русалка. Ему тоже предложили поесть. Уже пять – и мы напомнили, что в четыре Дуня обещала показать нам дырку в заборе в «Артек». А в шесть у нее маникюр. Дуня неохотно поднимается, и всей тусой, вместе детьми – мы пошли вверх по Ленинградке. Прошли через охраняемые ворота. Когда-то это тоже была территория «Артека», лагерь «Солнечный», но в 80-е город смог отвоевать ее – и тут теперь городской пляж. Территория пустая и запущенная. С одной стороны артековский лагерь «Кипарисный», с другой – «Лазурный». К нему мы и идем. С асфальтовой дороги, спускающейся к пляжу, свернули на тропинку вверх, к высокой ограде из сетки. Дети хотят с нами, но Дуня пресекает, и они все идут домой. А мы втроем с Леной проползаем под забором.
И попадаем к отреставрированной столовой артековского лагеря – в сталинско-красновском стиле. Напротив нее – «памятник сосиске» (как назвала этот арт-объект Дуня, чьим словесным руководством мы пользуемся, пробираясь здесь, как партизаны). Дальше была эстрада, на ней – трое молодых людей среднего возраста, тоже явно «гостя». Еще раз преодолели забор, среди зарослей сосен – и вышли к Шаляпке. На специальном столбе высечено, что на этом месте Шаляпин задумывал построить Дом Искусства. За столбом – ворота к скале, разумеется закрытые. Снова перелезли через ограду и полезли на скалу, по довольно стремному подъему. Я рад смелости девушек. Зато какой отсюда вид: слева Аю-Даг в закатном солнце, справа – Гурзуфская скала, выступающий Ай-Даниль, горы и пляжи. А прямо перед нами – несравненные Адалары, около которых швартуются лодки. А сзади что-то скандируют пионеры в голубом.
Спустились под скалу, где есть маленький дикий пляж. Здесь мы решили купаться голые, благо Лена не взяла с собой купальника. Она рада, что мы – поклонники нудизма, как и она. Она страдала здесь все эти дни от необходимости купаться в купальнике. И это ее первое купание за несколько дней.
Мы хотим попасть в Грот Пушкина, но Лена не знает, где он. Я думал, он в Шаляпке, оплыл ее всю, девушки за мной, даже Пеппи, для которой это целое приключение, так что она то отдыхает на камнях, то лежит на воде. К тому же вечер, а вода не такая теплая. И грота нет, оказывается – он в соседнем мысе, куда я хотел сплавать, но нет сил, плюс замерз. Поплыли назад, на свет солнца, который загораживала от нас скала.
Оделись, поднялись наверх – и нагло пошли по лагерю в открытую, к официальной проходной. Мимо прошел отряд пионеров, не обращая на нас внимания. Без всяких вопросов от охраны вышли в город. Лена решила идти в «Таверну», пить латте, мы – к Дуне: повесить мокрое полотенце и взять вино. Присоединиться к Лене в «Таверне» Дуня отказалась: она еще вся в интернете по поводу гуманитарки, выясняет новые подробности. Мы взяли вино и лаваш, и пошли к друзьям. Было восемь часов.
Есть не хочется, а нас ждут тушенные овощи, помидоры с начинкой, макароны... Я уже не могу пить, с трудом есть – и вообще ужасно устал. Почти засыпаю. А ОК удивляется, как быстро идет ее время здесь, как она много видела и даже купалась. Я оживился лишь в конце, уж не помню из-за чего. Мы, конечно, рассказали о всех походах. У них все гораздо скромнее, но все же – что-то новое, небольшое разнообразие в жизни. Завтра они хотят ехать в Партенит, в парк Айвазовского. Пеппи предлагает им отдать ненужные вещи, чтобы не тащить все на себе.
Мы ушли в десять. У меня совсем нет сил, но Пеппи хочет еще посидеть на море. Я увидел какую-то неизвестную лесенку к берегу – и мы оказались у калитки причала №159 что ли. Калитка была не заперта – и мы неожиданно спустились к лодкам и рельсам, по которым эти лодки свозят к морю. Тут пусто, темно, дорогу я освещаю телефоном. Тихое море, огни Гурзуфа, дурацкая музыка, одиночные салюты, звезды.
Пеппи рассказала, как в разговоре с сестрой заявила, что я – единственный человек, рядом с которым она чувствует себя дурой. Ну, это – слишком! Она пояснила: что я больше читал и смотрел фильмов. Но это такая ерунда! Разве ум происходит отсюда? Это может лишь помочь уму...
У Дуни пьют вино и портвейн. От сыра нет следов. Пить я уже не могу: мне бы не заснуть. Лена пишет Васе, который лежит тут же на «моей» кровати, список необходимой к прочтению литературы. Дуня что-то строчит на компе. Информация от мужа: он переехал переправу. Насчет платья она уже успокоилась: нашлось местное у друзей.
Лена спросила мое мнение насчет литературы. Я даю советы. Вижу – она много читала и серьезно к этому относится. Пеппи легла на свою кровать и почти не принимала участия в разговорах. Лена зачитала весь свой список. Он удивил меня отсутствием русской классики, Толстого, Достоевского, Гончарова и пр.
По ее мнению, – в школьной программе по литературе все они не нужны, школьник ничего понять в этих произведениях не может, а желание их читать будет отбито. Их, мол, надо читать во взрослом возрасте, когда проблемы героев созвучны твоим собственным, когда ты можешь сделать открытие, что Обломов, например – счастливый человек…
Я согласился, что эти произведения не писались для школьников, они писались для взрослых, в некотором смысле – даже образованных людей, не читавших Пелевина и Стругацких. С другой стороны, прочесть эти произведения в школе для большинства людей вообще единственный шанс их прочесть. Или хотя бы услышать о них, узнать содержание. Не будут они читать Гончарова или Достоевского ни в 25 лет, ни в 40. Они или вообще читать не буду, или будут читать Маринину. Или того же Пелевина в лучшем случае.
Насчет же того, что может понять 15-летний в «Обломове» – да все может понять! Сужу по себе: «Обломов» в школе был одним из любимых. А еще «Господа Головлевы». «Преступление и наказание» ваще было, как бомба: я не мог представить, что литературный текст способен так взрывать сознание!.. А если не «все» я понял, то очень многое, хотя и что-то другое, чем 25-летний. Они (тексты) дали то, что надо – и вовремя. От чего-то остановили, на что-то, напротив, натолкнули. Более того, они были созвучны проблемам, как это ни странно.
То есть трудная школьная литература – как современная  инициация, которая происходит именно в этом возрасте, накануне признания человека взрослым и вхождения его в мир взрослых. Когда-то инициация была другая, теперь такая: прививка серьезной культурой, почти невыносимой, мучительной, превосходящей опыт и определяющей будущий опыт. Чтобы человек был глубок – надо как можно раньше знакомить его с понятием и примерами глубины.
Пеппи со мной согласна.
Достоевского в списке нет, а Пелевин, разумеется, есть. И Дуня, и Лена восхищаются им, Лена вообще считает его лучшим современным русским писателем, а я его критикую и ссылаюсь на свой опыт литературного критика. Она тоже как бы литкритик: пишет рецензии в «Что_читать» в ЖЖ. Что она читала из современной русской литературы? Читала она того, другого? Нет. Читала Сорокина, но он ей не очень понравился. Зато она читала «Мифологическую войну каст» Пепперштейна и Ануфриева – и в восторге от этой книги. Я смеюсь, что знаю обоих, более того: Ануфриев жил в моей квартире. А на Фиоленте хранятся ксеры рукописи Пеппепрштейна, которую набивала Лесбия. И Лена стала страстно просить – дать ей несколько листочков!
И потребовала, чтобы я рассказал о них как можно больше. И я рассказал, что помню. Вспомнил, кстати, что у Пепперштейна в Симеизе есть квартира, соседняя с квартирой Оли Сусловой, в которой снимали сцену в «Шапито-Шоу» с Петей Мамоновым (дом архитектора Краснова). А Лена была на закрытом просмотре этого фильма и даже писала рецензию.
Но ее кумир – Пелевин! Притом что что-то из того, что он пишет, ей активно не нравится. Но она понимает: он пишет это, чтобы выполнить контракт. И лажает.
– А, может, ты и Пелевина знаешь? – спросила она.
И подпрыгнула, услышав ответ. Оказывается, я первый человек в ее жизни, который лично знает Пелевина. И тут она ультимативно потребовала, чтобы я рассказал все, что знаю о Вите. Где я с ним познакомился?
– У себя дома.
Это ее добило.
– И что он говорил?
– Он молчал. В основном говорил я...
– А кто его привел, почему?
Ну, я рассказал предысторию, про Макса С., Илью Гущина, их совместный с Витей проект...
– А Петра Первого вы не знали? – ехидно спросил Вася с постели.
– Знал. И ты его знаешь.
Поговорили о хиппи. Из общих знакомых у нас нашлась Марина Ашкенази, с которой Лена была на Радуге.
Лена считает, что время хиппи прошло.
– Вряд ли прошло, если не прошли причины, их породившие, – ответил я.
– Что за причины?
– Несвобода современного человека. Разрушение мира в интересах потребления и абсурдного обогащения.
Она согласилась. Начали искать другие общие точки.
– Эти зверюшки – такие спорюшки, – сказал я, когда мы стали выяснять хронологию Пустых Холмов.
Притом что на одних Лена была арт-директором «Свободной сцены». Дуня была на них в 10 году, запомнила, как ехала с мужем на велосипедах среди слепней по гравию.
Поспорили с Леной о Тише Шевкунове, которого она уважает. Говорили и об Умке – и тут у меня снова все козыри. И об Арефьевой, вокал которой она признает, но ценит много меньше Умки.
В связи с Ануфриевым я вспомнил Машу Трехсвятскую, которая рожала в моей ванной. Оказывается, она была третьей женой дуниного брата Андрея, уже после Ануфриева. И что ее ребенок от Раскольникова (хозяина «Третьего пути») жил с ее братом, пока Трехсвятская оттягивалась в Гоа, бросив его в Москве. Они уже били в разводе, и новая жена Андрея потребовала избавиться от ребенка – и его сдали в детский дом. Дуня в ужасе от этой женщины...
Дуня ушла спать, ушел Вася, заснула Пеппи, а у меня сон прошел – и мы с Леной продолжили спич. Я говорил про Платонова, которого она очень любит, но путает имена и факты. Поэзию не знает совсем, даже Бродского. И я прочел ей «Одному тирану» и «Письма римскому другу». Это было для нее откровением. До этого она как-то недооценивала и не любила стихи, и теперь решила, что была не права... И т.д.
Закончили в пять. Это была нормальная крымская ночь, только нам рано вставать...

Меня разбудил звонок ОК. Было полдевятого. Впрочем, я сам указал ей это время. Она хочет принести вещи. Тут и дети встали. Дуни опять нет, но скоро она появилась с моря. Она рассказала, что пыталась разбудить Лену, но та наотрез отказалась просыпаться.
Я пошел на встречу с ОК и Яной. Они принесли свои вещи и комп – и посмотрели на владение Дуни.
Дуня жалуется на ошибки в своих текстах, и Пеппи предложила себя в редакторы.
После этого имения я вижу, что живу очень комфортно. Хочется и тут что-то улучшить. И я стал объяснять архитектору Лене, все-таки вставшей, как тут можно решить вопрос с теплой водой. Но ей и так все нравится, вся эта простота.
– Кто из нас хиппи? – воскликнула она.
Но ведь не всегда лето и тепло. Дуня рассказывала, как приехала сюда, а тут дождь, у детей нет сухой одежды, и их не во что переодеть. Лена заполучила ангину, но не видит связи.
Говорит и Дуня, а когда она в говорильном настроении, ее трудно перебить и вклиниться. Она рассказывает истории из жизни и пристально смотрит в глаза.
Мы попрощались с Дуней и Леной, пригласили всех к себе – алаверды, – и пошли со всеми вещами в «Таверну». Четыре блина на двоих плюс чай обошлись нам в 160 р. «Бюджетно», – как сказала Пеппи. Теперь у нас чуть больше 1000 и ненадежная машина.
Дотащили до нее все вещи. Машина легко завелась и легко поднялась до трассы. Легко довезла нас до поворота к Массандровскому дворцу. У ворот дворца платная стоянка, 150 р. Решили сэкономить – и я отъехал насад на сто метров.
Я сразу вспомнил дорогу к дворцу: в 2005-ом я поднимался здесь с Лесбией. Дворец и окрестности мало изменились. Скошенная трава на пустом лугу, садики вокруг дворца, куда нет хода. А билеты стоят 300 и 50 – подняться на третий этаж, где балкон и выставка украинских соцреалистов. И желающих попасть во дворец – толпы. По дороге к дворцу то впереди нас, то сбоку шли две девушки с попсой в телефоне, от которых я хотел дистанцироваться. И конечно они попали в нашу экскурсию. Впрочем, тут был и грудной ребенок и вообще маленькие дети. Экскурсовод повторил то, что я помнил по прежней: про луарские замки в качестве прототипа, и про то, что тут не ночевал ни один владелец дворца, включая Сталина... Дворец опять произвел очень хорошее впечатление – но если бы можно было ходить тут без толпы!
Передохнули на поляне лекарственных и прочих растений. Помимо лаванды тут растет бессмертник итальянский, чабер, розмарин, артишок... и разные цветочки. В общем, все как Пеппи любит.
Без толпы мы пошли на третий этаж, куда пускают с отдельными билетами. Лестница туда сама заслуживает экскурсии: белая, с мраморными ступеньками, с высокими готическими арками, с коричневым деревом перил. Над ней – сложно украшенный потолок, великолепно сделанные переплеты окон. Прошли по залам соцреалистов, нахально угорая – и вышли на балкон третьего этажа. Здесь я никогда не был. А тут – цветущая магнолия. Пеппи видит это первый раз – и сразу влюбилась. Хороший вид на парк, огромные секвойи, горы. До прихотливо украшенных труб крыши почти можно дотянуться. Тут никто не гонит, и можно рассмотреть детали конструкции, узор плиток. 
Вокруг пруда с лотосами, словно на Ланке, прошли к секвойям (секвойядендронам), которым 130 лет. Грубый, словно поспешно вылепленный ствол, а из него торчат тонкие, неприятные, словно кишки, перепутанные ветви. Еще и пятна «глаз» от спиленных веток. Лесное чудовище из кошмара. Производит впечатление. 
И поехали домой. Была даже, типа, гонки – с наглой «Таврией», которую я обогнал три раза (а она меня два!). Поэтому шел сравнительно быстро. Лишь на подъеме у Ласпи машина стала помирать. И тут «Таврия» снова нас обогнала. Я использовал всю свою магию, Пеппи тоже – и Ласточка не заглохла, снова разогналась, сделала «Таврию» – и за час десять домчала нас от Массандры до Пятого. На перекрестке Пеппи купила два литра пива и сигареты. У нас осталось 250 р. на неопределенное количество дней.
Словно в компенсацию за пропущенные дни, трижды занимались любовью: в бассейне, на достархане, в кровати. Пеппи заснула на моем достархане – и я перебрался на ее, чтобы не будить. Как, оказывается, тут уютно!
В почте 43 письма.
Вечером жег алтарь и жарил овощи. Зашел Бубнов за вещами. Рассказали ему о путешествии. Он сообщил, что срезали все ограды в «Каравелле» – и он спокойно дошел до Маяка вдоль обрыва. И то радость, сколько лет моей борьбы!

Утром Пеппи мрачна: приснился плохой сон с участием Миши. Цикада у бассейна, где я делаю зарядку, орет прямо надо мной. Пеппи разглядела ее и сравнила с вертолетом. Для нее это слишком громко. Как этой маленькой твари удается так громко «петь»? Потом Пеппи изучила найденную в бассейне мертвую цикаду. И осталась довольна: какая красивая!
Днем пошли на море – и Пеппи снова увидела цикаду, бесстрашно певшую прямо на тропинке. День цикад...
После путешествия чувствую странное спокойствие, словно я выдержал какой-то экзамен. Все получилось, как я хотел – и даже лучше...

***

Полуодетые, солнцем промятые,
Неба вкусившие в полные глотки –
Море течет мимо нас полосатое,
Денег же нету, а хочется водки!..

Впрочем, шучу. И в пространствах исчисленных
Есть уголки, где и клумба и вечность
Сутью одно. Проповедует истину
Дикий пропеллер цикады беспечной.

Долог же путь в Типперери ленивую,
Вести крадутся сквозь ночь экивоками.
Стоит ли думать про Рим и про Ливию,
Глядя задумчиво в небо широкое?..


***

А потом было обычное крымское лето. Но – совсем необычное, потому что со мной была Пеппи. И это словно спровоцировало многое: путешествия и знакомства. В тот год у меня вдруг стало больше друзей, которые жили рядом, но о которых я не знал, хотя по всему выходило, что мы должны были пересечься гораздо раньше. Во всяком случае, в этот год точно. В этот год у меня пересеклось все. Жизнь как будто поднялась на плато, может быть, не самое высокое, не в самом экзотическом месте, но для меня это был большой прорыв. И красота жизни вдруг снова стала доступна мне.

...Рано или поздно (иногда слишком поздно) появляется желание и даже умение жить в «теперь» – ибо будущая жизнь ничем хорошим тебе не грозит: посмотришь туда, и взгляд быстро упрется в больничную стенку и крышку гроба. В молодости есть соблазн: жить, не думая о будущем, мол, оно само о себе позаботится. Но это не есть умение жить в «теперь», скорее – это неумение, компенсирующее себя симулякрами радости.
Одновременно в молодости есть соблазн «жить в будущем», мечтать, откладывая самое важное и самое трудное на ближнее (отдаленное) «потом», всю жизнь готовясь к чему-то «настоящему», каждый раз отодвигая начало его реализации, делая что-то вполсилы или даже во всю, но опять же с расчетом на завтрашнее и послезавтрашнее признание и награды, надеясь, что то, что не получается теперь – получится через пять лет, что то, что здесь плохо – там будет хорошо, что будущее будет и лучше, и счастливее, что оно как-то так само все исправит и построит. Я, конечно, подготовлю фундамент, но, в общем, время терпит.
Теперь так не скажешь, теперь ни существование, ни радость нельзя отложить. Твои амбиции и вызов поднимаются на следующую немыслимую ступень: сделать самое важное сейчас, чтобы быть максимально удовлетворенным или даже счастливым в том месте и обстоятельствах, в которых ты находишься.
Фауст однажды смиряет требования. Даже не так: Фауст не смиряет требования, он их переформатирует. Фауст становится мудрым.

***

Он поил ее чаем и называл Белка.
А другой учил играть блюзы и называл Лена.
Я звал ее Пеппи, и эти горы улыбались.


2015-2022