Двоечник

Пролог
Начало второй четверти двадцать первого века от Рождества Христова, октябрь. Где-то на планете Земля

– … Сегодня в студии передачи «Весь мир вокруг нас» мы беседовали с заведующим кафедрой всемирных проблем Гардверовского университета имени Джей Пи Дорна, профессором Кеннетом Айварски.

Наш уважаемый гость ответил на множество вопросов, и нам с вами, как мне кажется, стало понятнее, чем объясняется… впрочем, не стоит повторяться – те, кто пропустил начало передачи, могут полностью посмотреть её на нашем сайте… ссылка здесь.

Профессор, напоследок хотелось бы узнать, как Вы относитесь к проблеме дискретности существования биологической жизни вообще и её разумного воплощения в частности? Все религии мира так или иначе затрагивают данную тему, но единого ответа в их толкованиях не содержится…

–  Затронутый вами вопрос, безусловно, очень интересен, и ответ на него, как вы справедливо заметили, много лет ищут не только научные исследователи, но и представители самых разных религиозных течений.

Позвольте разделить мой ответ на две взаимосвязанные части. Первая: ещё в древних, лишь относительно недавно расшифрованных писаниях шумеров говорилось: «Год за годом, эпоха за эпохой весь мир повторяет извечный цикл: от рождения к подъёму, а затем – к гибели. Таков удел всех – камней и льдов, растений и животных, вод и небес. И человек, со всеми его помыслами и деяниями – не исключение…»

А как мне стало известно буквально несколько недель назад, сходное изречение содержится и в письменах майя: «Всё сущее в мире не вечно, и гибель заложена в нём ещё при зарождении…»

На мой взгляд, древние не ошибались. Всё живое на нашей планете циклично, вы можете назвать это спиралью, переменно-кольцевой прогрессией… Жизнь идёт именно так: начало – рост – вершина – смерть.  Вся предшествующая история служит тому подтверждением.

Вторая часть, как ни печально, такова: современное человечество, само того не сознавая, уже миновало вершину своего величия, а теперь стоит на краю пропасти, то и дело порываясь сделать последний шаг в небытие. Сделает ли оно этот шаг?.. От прямого ответа я, пожалуй, воздержусь.

– Спасибо, профессор! Да, наука, при всех её возможностях, пока не может дать однозначных ответов на все интересующие нас вопросы. Тем не менее нам остаётся надеяться, что у человечества достанет здравого смысла не делать опрометчивых шагов. До новых встреч, дорогие телезрители!.. И, прошу вас, берегите себя…
 
Часть первая.  Опять двойка 
Первая половина вечности.  Где-то среди парсеков

– Для тех, кто пока не в курсе дела, уточняю: собрал я здесь вас, моих лучших и… в общем, всех моих сыновей, учеников и помощников, чтобы сообщить…

Туманный облик наставника ещё больше затуманился. Старик явно не мог подобрать нужных слов. 

– Пренеприятнейшее известие, небось? – ехидно поинтересовался самый младший из присутствующих, по причине молодости почти неразличимый, – Не зря, не зря тружусь, раз сам вседержитель цитирует, ха-ха, одного из моих чадушек-несмышлёнышей!

– Тебе, А;нтрис, слова пока не давали! –  оборвал весельчака один из более видимых, серый с зеленоватым оттенком, – Ишь, развеселился… помалкивай, а то дошутишься – развеет тебя отец вместе со всеми твоими чадами и их домочадцами – и тупыми, и смышлёными, без разбору!

– Те;ррис прав, – поддержал его ещё один полупрозрачный, голубовато-серебристый, – Как раз из-за тебя нас сюда призвали, от дел оторвали. Не оформился толком, а уже лезешь поперёд батьки!..

– Молчу, молчу… – названный Антрисом насупился и порозовел, – Подумаешь… уже и пошутить нельзя…

– Шути-шути, да меру знай!..

Старший дождался конца перепалки и невозмутимо продолжил.

– Если вы закончили, то я, с вашего позволения, скажу ещё словечко-другое о теме нашего урока… или совещания, это уж как пойдёт. Террис, не торопи события, не пугай мальчугана – никого развеивать мы не собираемся, во всяком случае пока, до выяснения всех деталей и обстоятельств… Известие и в самом деле не из самых приятных, и касается, мой дорогой младшенький Антрис, в первую очередь именно тебя.

– А что я?.. Опять я… Чуть что где не так – сразу Антрис… Я же никому никогда… Я вообще уже лет пять… десять… ну, или чуть больше… ничего не делаю!.. Сижу себе, картишки нейтринные тасую…

– Вот то-то и оно!.. – взволновался теперь синий, с лазурными переливами, – Ничегошеньки не делаешь, пустил всё на самотёк, а нам всем за твою лень отдувайся…

– А ведь тебе, как младшему и неопытному, поручили самое плёвое дело! – снова недовольно пророкотал серо-зелёный, – Всего-то одно существо!.. Со старших надо пример брать – твои братья по миллиону видов курируют, и ни на кого никаких нареканий!..

– И что толку с этих миллионов?! – ещё сильнее порозовел Антрис, – А мой один…

– А твой один, пользуясь твоим попустительством и моим к тебе излишним доверием, извёл уже многие тысячи других и вот-вот уничтожит оставшихся, – грустно молвил туманный, и младший ученик смущённо замолчал, – Вот поэтому я вас, дети, и собрал – процесс зашёл настолько далеко, что теперь вам, каждому по отдельности, не преуспеть. Будем думать вместе. А поскольку не все в курсе дела, я вкратце изложу суть.

Этот эксперимент я задумал давно. Почему, зачем?.. Сказал бы «Бог его знает!», да ведь в том-то и дело, что – не знает сам… Наверное, чисто от скуки: надоели мне все эти энергии, турбулентности, поля да излучения, захотелось чего-то такого, особенного.

А каким этому особенному следовало быть, откуда взяться, где размещаться и как выглядеть, решать предстояло по ходу дела. Но одному всё мастерить мне показалось не с руки… то есть я бы, конечно, справился, но тогда могло получиться, сами понимаете, несколько однообразно – один взгляд, одна, так сказать, манера… посему для начала раздвои;лся, посоветовался с умным, гм… да, смею полагать, неглупым макроко;смом, и создал вас. Первым – тебя, А;стрис. И ты – молодец, не подвёл старика…

Поименованный Астрисом – многогранный, сверкающий мириадами разноцветных искр, встал и горделиво приосанился.

– Да, молодец!.. Звёздный мир, наше с тобою творенье, откуда ни глянь – загляденье!.. И, в отличие от кое-кого, не указывая пальцем, на достигнутом ты не останавливаешься – что ни минута, что ни парсек – появляется новая планетка, кометка либо звёздочка. Спасибо, дорогой, от всей души спасибо!.. Садись, садись, не напрягайся… отдохни хоть тут, на совещании нашем…

Вот с кого тебе в первую голову следует брать пример, нерадивый мой Антрис!.. Оглянись вокруг: что пред тобою и позади, под, над, справа и слева?.. не звёзды, нет, а кроме них, посреди и между?..

– Ну, глянул, – прозрачный повертелся туда-сюда, – И ни хрена я там не вижу! Пустота одна сплошная, чёрная и мрачная.

– Пустота, по-твоему?.. Ан нет, милок, не пустота это – ты только прикинь, оцени хоть вскользь, сколько там, в этой, по-твоему, пустоте, самых разных частиц, кварков, лучей и волн разнообразных… Лишь на первый взгляд вокруг нас пустота, а на самом деле это – вакуум, важнейший плод трудов брата твоего, Астриса. И его, вакуум, полагается постоянно и непрерывно поддерживать в чистоте и порядке. Про квазары, галактики и прочие туманности – никаких слов не хватит рассказать… Учись, сын мой!

Вторым на свет, с позволения сказать, божий, появился Террис, – (серый зашевелился, приподнялся), – Сиди, малыш, сиди… Ему, согласно имени, предстояло помочь старшему брату в создании всей тве;рди во всём необозримом мире. Неподъёмный, надо сказать, труд… Но ведь справился, мальчик мой дорогой. Справился наилучшим образом! Тоже отличный пример для подражания, а ты на него голос повышаешь…

Теперь не могу не сказать о тех, кого ты, неуч недовоспитанный, обидел… Нет, не лично, понятно, за такое я б с тебя, деточка, по-другому спрашивал… не впрямую, разумеется, а опосредованно. Не понял?.. Ну, что с тебя взять, нескладёшеньки… объясняю, и снова начну издалека. Встань, выйди сюда и слушай внимательно, повторять не буду.

Вот ещё один твой старший брат, И;хтис. Ну скажи, чем его творения тебе помешали?!.. Ведь на этой несчастной планете, благодаря неустанной работе третьего моего сыночка, Ги;дриса, воды вдвое больше, чем суши!..

– Позволь уточнить, отец: не вдвое, а в три с четвертью раза без малого, – уважительно промолвил сине-лазурный, – Но из-за его мерзкого племени…

– Не будем мелочиться, мой мальчик, всё в мире переменчиво, и вода с сушей в том числе… О качествах его племени позже.

…Да, так о чём это я?.. Ага, Ихтис. Он, да будет тебе известно, вполне успешно населил все водные пространства, для чего создал несравнимо с твоим побо;ле живых существ, а носа не дерёт, ибо скромность – великая добродетель!.. И, не будь его творений… впрочем, ты и сам знаешь, откуда твоё бесконтрольно размножившееся стадо берёт львиную долю пищевого протеина. А чем они отблагодарили ни в чём не повинных рыбёшек?!.. Молчишь… Правильно, молчи, внимай и не ропщи.

Теперь Зо;ис. Тоже потрудился – будь здоров. Как-никак одних хвостатых десятки тысяч видов, и было бы ещё похлеще, да твои, чёрт бы их побрал…

Чёрт… чёрт?.. интересная мысль… а в самом деле, не создать ли мне кого-нибудь этакого?.. И ему, нечистому, поручать все и всяческие грязные делишки?.. За одним прибрать, другого убрать… Надо подумать… Ладно, об этом потом, при случае…

Молодчага Зоис, молодчага. Перейдём к А;вису. И Авис за своими пернатыми стаями присматривает как положено, а твои выкормыши их ловят и бьют без всякой жалости и гуманизма.

Да, никому не вредящих живых тварей было гораздо больше, и всем на этой тепличной планетке хватало места, чистой воды, воздуха (спасибо А;эрису) и еды, пока ты не сотворил своего гому;нкулуса, а вдобавок дал ему слишком много воли, отпустил поводья, увлёкся какими-то пасьянсами… Не хочешь извиниться перед старшими братьями?

Множество разнокалиберных глаз воззрились на стоявшего. Тот под осуждающими взглядами утратил задорную розоватость, всхлипнул и вконец потускнел.

– Простите, меня, пожалуйста!.. Я больше не буду!

–   Бог простит!.. – сурово прозвучало в ответ.

– Простить тебя, я, конечно, прощу… как не простить искренне кающегося?.. – кивнул старший, – И больше не будешь, разумеется… кому же захочется быть развеянным… Но желается мне узнать, искренне ли твоё раскаяние?..

– Искренне, отец!.. Тобой клянусь!

– Ты бы, малютка, с клятвами поосторожнее, поосторожнее... Я почему-то сомневаюсь. Скажи-ка для начала, сын: хорошо ли помнишь преподанные тебе с первым проблеском мысли основополагающие принципы созидания?

– Кодекс творца? – уныло промямлил прозрачный, – Боюсь, не очень…

– Даже название переврал… кодексом обозвал… можно и так, но на будущее заруби на носу: это – «Правила миросозида;ния». Запомнил?

– Да… наверное.

– Сколько там пунктов?

– Семь?.. Или…

– Молодец!.. Весь перечень не нужно. Главное помнишь?.. Первый пункт гласит… Что он гласит?

– Не вреди?..

– Мимо, малыш!

– Не сотвори себе кумира?..

– Эх, ты… Двойка тебе, сынок, по космогони;ческому миротво;рчеству!

– Только двойка?.. Но я же учил…

– Плохо учил, раз до сих пор не выучил!.. Сколько раз повторять: первое и главное правило – мы в ответе за тех, кого сотворили! Целиком и полностью, за каждого из них, за каждую его ложноно;жку, ядро и митохо;ндрию, шерстинку и пёрышко, за око и за зуб… за каждое его движение, взгляд, укус и каждую каплю яда, каждое слово и даже мысль. Понял, наконец?

– Да, но…

– И никаких «но»!.. Если твоё отродье по прихоти своего творца, по недосмотру или просто вследствие непредсказуемой мутации вдруг обретает потенции, изначально в него не закладывавшиеся, как ты должен поступить?..

– Вы имеете в виду вторую сигнальную систему? Или рыночные… то есть товарно-денежные отношения?

– Ох, и бездарь ты у меня всё-таки… ну сколько ж тебе талдычить...  Фигня все эти системы и отношения!.. Самое страшное, что может произойти с любым живым существом – бесконтрольная способность к самообучению!.. А ты, лопух, этот важнейший момент прошляпил, должных мер не принял…

– А что надо было сделать?

– Неужели ты и первый всемирный потоп проспал?.. И ледниковый период?.. Или полагаешь, будто все эти катаклизмы сами собой случились? Помнишь хоть, какие твари до них там, на нашей зелёненькой Земельке, верховодили?

– Атланты с кариатидами?.. Или динозавры?

– Ну вот, кое-что помнишь… Атлантов никто не творил, их твои детушки потом придумали, вместе со своими языческими идолами, а вот гигантские ящеры – да, были. Эти твари у Зо;иса удались на славу, но уж больно прожорливыми вышли, Фи;тис за ними папоротники сеять не поспевал… вот и пришлось у Астриса помощи попросить. И мой первенец не подвёл – мигом метеорит ладненький такой прилетел, за ним другой… бац-бац, и готово. 

– Вы полагаете, такой момент опять настал?

– Ну уж нет! – вскричали двое – дымчатый белокрылый Авис и тучеподобный мохнатый Зоис, – Ты напортачил, а нам всё снова с нуля начинать?!

– Я к вашим услугам, отец, – не обращая внимания на их галдёж, поклонился Астрис, – Тогда обошлось минимальными средствами, но в этот раз надо бы порадикальнее... Парочка астероидов на такой случай у меня всегда наготове. Какой выберем?.. Я бы предложил не Апо;фис и не Бе;нну, хотя они тоже неплохи, а уж, для верности, Цере;ру. Это будет славная охота!..

– Пощади, брат! – в один голос взмолились теперь все животворящие, – Мы лучше как-нибудь сами – эпидемию устроим, пиранью летающую выведем…

– Да, Церера круче всех, – бесстрастно продолжил искристый, – Я уже представляю: кора треснет, вся лава – наружу, ось вращения сместится, океан вскипит, пару раз всю сушу промоет… Красота!.. Когда начинать?

– Господи помилуй… – горестно вздохнул животворящий хор.

– Тише, мальчики, – умерил страсти туманный, – Не шумите. Обойдёмся без астероидов, потопов и обледенений. И во внеочередных извержениях, Террис, нужды пока нет.

– А как же быть? – снова хором вопросили творцы морской и сухопутной флоры и фауны, – Ещё век-другой, и все наши труды псу под хвост пойдут…

– Почему – псу?

– Дык тогда ж, кроме домашних собак, никого не останется… может, только крысы с дельфинами – одни по помойкам да подвалам людскими объедками прокормятся, другие – слава Ихтису, в воде живут. Так и вода при таких темпах их проклятой полимеризации скоро сплошь отравой пластиковой зарастёт!..

– Слы;шишь глас истины? – снова укорил младшего прародитель, – Вот к чему приводит безделье!..  А не сами ли твои слишком умные когда-то говорили… Как там у них было, в Риме древнем?..  Pigritia est mater…

– «Pigritia est mater omnis vitiorum». Лень – мать всех пороков, отец… – потупившись, завершил лентяй начатую учителем фразу.

– Да-да, именно она, лень-матушка… Но ответь мне, сын, чем ты руководствовался, создавая столь вредное существо?.. Разве тако;е предусматривалось техническим заданием? Почему отступил от проекта?

– Видите ли, батюшка…

– Обращайся ко всем. Провинился ты не единственно предо мною, поэтому и ответ держи сообра;зно вине.

– Видите ли, папа и братья мои любезные! Я ведь появился на свет, сотворённый прародителем нашим, позже всех… и потому, видимо, не успел впитать… то есть я имею в виду… да что там!.. самонадеян был, заносчив отчасти, и чувству меры наряду с терпением да осторожностью в выборе средств не научился. Виноват!

– Виноват, ох, виноват… Складно винишься. Однако продолжай.

– Получив отеческий концепт на создание универсального обитателя суши, я первым делом подглядел, как вы, братья, свои программы выполняете, и решил сделать лучше всех…

– Прохвост! – возмутился Зоис, – Мы шли по трудному пути проб и ошибок, а тебе готовенькое подавай… Подглядел он… Как не стыдно!..

– Стыдно, но я же хотел как лучше… Так вот, изучив ваши творения, решил я сделать наилучшее, полагая: все сотворённые вами живые существа, при всём их разнообразии, не имеют одного, самого главного свойства, а конкретно – разума.

– Всего-то?..

– А разве я неправ?.. По-моему, дело именно в нём… Иначе ему среди диких агрессивных зверей и рептилий не выжить. Они-то, хоть и приспособленные, сплошь неразумные…

При этих словах пятеро заинтересованных гневно зароптали.

– Неправда! – вскричал Э;нтис – рыже-коричневый, многоногий, с проглядывающими там-сям хитиновыми чешуйками, – Даже муравьи, не говоря уже о пчёлах с тараканами, обладают в некотором роде умом, который твоим двуногим остолопам и не снился!

– А почему же они тогда самый простой дом построить себе не могут, умные пчёлки твои?.. Если б мои, как ты их обидно именуешь, остолопы для них ульев не ладили – так и ютились бы по дуплам с пещерами!..

– Ну, брат, да ты, я гляжу, на планете как будто и не бывал! Ульи приплёл… Дом построить, имея пилу, топор и подъёмный кран, кирпич-цемент, брёвна и опалубки всякие – что может быть проще?!..  А термитники – видел когда-нибудь?.. Мои малютки их без единой машины строят, своей слюной из песка лепят, и в любую жару там прохлада, какой без кондиционеров твои тупицы ни за что не добьются!.. А соотнеси их размеры с ростом строителей – так все людские небоскрёбы надо друг на друга поставить, и мало будет! И ульи они, мерзавцы твои, для того лишь сделали, чтобы мёд у моих пчёл отбирать!

– Тихо вы, оба!.. – студнеобразный Ихтис выразительно помахал щупальцем, – Тоже ещё нашли критерий разумности – дом… Моим рыбёшкам и осьминожкам весь океан – дом!.. А это, как сказал брат Гидрис, как-никак три четверти всей планеты… Так ведь есть ещё и реки с озёрами!.. Дом… нам под каждым под листом здесь готов и стол, и дом… Я хотел сказать: в каждой речке или море мы живём не зная горя, вот!..

– Стихи, между прочим, исключительно мои карапузы сочиняют, а никак не твои водоплавающие…

За эти слова на задиристого двоечника покатился огромный водяной вал, но учитель взглядом испарил его и возобновил урок.

– Хорошо, я готов согласиться с необходимостью некоторой сообразительности для твоего, как ты его называешь, Универсала. Ты его слепил почему-то голым… неужели вокруг не хватало глины для нормальной шкуры?.. и ему пришлось научиться шить одежду. Не дал копыт – вот он и стал тачать сапоги. Лапы… пардон, руки слабоваты, зубы и когти никуда не годятся – их заменил твой питомец каменным топором, ножом и копьём… ещё и землю возделывать ты его научил, за это хвалю. Из пещеры в хижину перебрался – лафа!.. Вот тут бы и остановиться!.. Но ты решил: без шерсти зимой холодно, сырое мясо вредно, хлеб вкуснее и питательнее зерна – и не нашёл ничего лучше, чем дать ему огонь… а это, согласись, было уже слишком!..

– Так что ж мне теперь – печень птичкам подставлять?.. Авис будет рад-радёшенек, у него этих клюва;стых стервятников пруд пруди!

– Не дерзи, сын мой!..

– Прости, Господи!.. Не в дерзости дело – там, на планете, повсюду столько валялось самородного металла и руды, что не использовать их было бы просто грешно. Деревянная соха – и та позволяла первым хлеборобам не умереть с голоду, а когда они по моим чертежам сладили плуг, зерна прибавилось вчетверо, тогда и пиво появилось… Ну, и это… вино…

– Пиво?.. – облизнулся наставник, – Настоящее?.. Неужто сами сварили?

– Ну, скажете тоже!.. Сварили... Подсказал, знамо дело… А перегонять они уже сами научились, ей-богу!

– Не поминай всуе… Подсказывал как?.. Устно или письменно?

– Обижаете, учитель!.. Вздумай я кому-то из них чего шепнуть – у него крыша тут же свалится: мамочки, облако говорящее!..  а письмена изображать того хуже – они ж в ту пору были поголовно неграмотные…

– Так научить же можно одного-двух из рода… клинопись там, картинки всякие наскальные…

– Эти, безусловно, применял, как без них. Но возни уж больно много, и не факт, что поймут, как надо. Поэтому сначала для передачи конкретных рецептов и методик внедрил я там гипнотранскри;пцию.

– Какую-какую скрипцию?.. Музыкальные пассажи для неграмотных?

– Ха-ха-ха!.. Извиняюсь… Нет, никаких оркестровок, попроще. Во сне, учитель, внедрил я передачу знаний во сне. Вот заснул какой-нибудь хлебопёк, из наиболее продвинутых, и снится ему, как его жена проращивает ячменное зерно, сушит, мелет, смешивает с водой в бродильном чане... А утром он это всё воплощает на практике, и готово дело. Так я им и химию помог освоить, и нелинейную геометрию, и основы термодинамики, и кой-чего ещё…

– Ах, как красиво!.. Ловкач ты, нечего сказать. Умеешь, когда не ленишься. Может, ещё и на троечку вытянешь… Но Бог с ним, с пивом, высшей математикой и самогоном заодно. Веселиться не грешно и потому невозбранимо, а пища в целом, как и житейская наука – дело богоугодное. Но скажи-ка мне, сыночек милый, не ты ли им вслед за оралом и меч подсунул?

– Почему – подсунул?.. Это как-то само собой получилось…

– Само собой?.. Вот так просто, ни с того ни с сего, взял да и выковался меч, за ним секира, а потом и арбалет?

– Но им же нужно было защищать свои дома, посевы и урожай!

– Защищать, говоришь… Да, защита – это хорошо. Но они, как всегда, пошли дальше, гора-аздо дальше...

– Да, вот такие они у меня… непоседы.

– Ага, подвижные ребятки. Перерезали этими мечами друг друга почти поголовно, и добились бы своего, если б Ми;кис, спасибо малышу, не наслал чуму – только тогда и угомонились немного. А потом у них откуда-то появился порох, а чуть позже и динамит… Случайно не знаешь, откуда?

– Да кто их разберёт… может, сами додумались… там же предельно просто всё – смешай, спрессуй…

– А может, во сне увидали?

– Но я же хотел как лучше!..

– О благих намерениях и куда они ведут поговорим чуть позже. В этом случае ты нарушил третий пункт Правил, гласящий что?

– Что?

– При сотворении необходимым условием является строгое соблюдение баланса… впрочем, раз ты его забыл, значит, в своё время усвоил нетвёрдо и нынче, будучи эмоционально взведённым, опять не просечёшь… Для тебя, олуха царя небесного, скажу проще: «Творя добро, не забывай о зле!» Понятно?

– Да… Кажется…

– Креститься надо, если кажется!.. Запомни же хотя бы сейчас, бестолочь: любое благо, будучи чрезмерным, обращается своей противоположностью. Порох ты им, шустрикам своим, небось, для фейерверков давал?

 – И шути;хи ещё…

– Понятно. А динамит – чтоб каналы и тоннели всякие рыть?

Вместо ответа Антрис горестно вздохнул и ещё ниже опустил еле заметную покаянную голову.

– Высечь бы тебя за это, да неловко, при братьях… Но ответь, всё-таки: эти твои голые и бо;сые… почему ты решил, будто только они из всех земных тварей достойны называться носителями разума?

– А кто ж ещё?.. Эти примитивно-инстинктивные, что ли?!

Шквал возмущения заставил учителя потемнеть и заклубиться, как облако перед грозой. Отовсюду понеслись гневные возгласы: «Позор!..», «Долой!..», «Беспредел!..», «Да сколько ж можно?..», «Хватит, наслушались!..», «Доколе терпеть?!..», «Развеять недотёпу!..» Ставший практически прозрачным двоечник притих.

– Погодите, дети!.. Развеять никогда не поздно. Если я правильно понял, с его последним тезисом согласны далеко не все?.. Давайте не разом, а по очереди… а ещё лучше по старшинству. Начни ты, Астрис.

– Извините, батя, мне и сказать-то нечего… Хотя погодите: разве загадить всю планетарную орбиту – признак разума?.. Ни одному муравью, рыбе или жирафу такое и в голову не придёт, а твои, братишка, умники что натворили?.. Века не прошло, как от земли оторвались, а там уже больше грязи, чем во всех кольцах Сатурна и Юпитера вместе взятых!.. Dixi.

– Спасибо. Теперь ты, Террис.

– Ну что я скажу… Роют они, конечно, глубоко и бестолково, мусорят повсюду часто и помногу, а так – пусть себе живут. Им же самим потом этим дерьмом питаться. Di… ой, погодите!.. О;рис, разреши, я и за тебя скажу?.. Есть ещё одно, в целом пустяковое, но на мой взгляд существенное дельце. Они же мимоходом разорили общепланетный вариа;торный резерв!..

– Какой-какой резерв?

– Вариаторный… ну, если проще, можно его назвать аварийным фондом стимуляции мутаций в животном и растительном мире…  Это на случай непредвиденного форс-мажора: облучаем гаме;ту, помещаем в изменившиеся условия и получаем приспособленный эмбрион. Ускорение эволюции, ежли уж совсем для дураков… прости, папа, это я не о тебе…

– Антрис, ты в курсе дела?..

– Отчасти, но я бы не воспринимал эту шалость так болезненно – ничего они не рушили, просто в процессе добычи полезных ископаемых добрались до залежей руды распадающихся элементов, а раз добрались, то и добывать принялись...

– Ага, добрались, принялись… Не добрались, а разграбили! – Террис забурлил, как вскипающий чайник, – Всё более-менее поверхностное вырыли, и ладно бы с толком, так ведь нет же!.. Вот теперь Dixi.

– Почему же без толку?.. И никого они не грабили, вели себя по-хозяйски, только и всего… Я им, каюсь, чуток подсказал, чтоб относительно чистой энергией разжились, вместо угольного и мазутного угара… Каюсь, подсказал… не мог я спокойно смотреть, как эти дикари радовались светящимся от радиации краскам – даже цирковых актёров мазали, а потом удивлялись: «А чегой-то они так быстро помирают?.. Десятка три сияющих сальто-мортале в темноте, и готов акробат, крась нового...»  Зато теперь только у ленивых стран своей атомной электростанции нету. Горжусь я ими за это, право слово! Разве плохо, когда тока больше, а дыма меньше?

– Гордишься?.. Электростанции, говоришь? Дыма меньше? – изумрудно-зелёный Фитис от возмущения сделался серо-буро-малиновым, – Чистая энергия?!.. Дыма, бесспорно, меньше, а про бомбы не расскажешь? Они же вместо этих хвалёных электростанций столько боеголовок понаделали – раз десять можно всё живое на планете спалить!.. Я тоже Dixi.

– А тебе бы хотелось, чтобы они по старинке дровами топили, крыши тростником и драницей крыли? Тогда от твоих лесов за полвека ни шишки, ни пенёчка не останется!.. Ну а бомбы… да, наделали… но наделать – не значит взорвать. У них с этим не так-то просто: все друг за другом следят, контролируют, пакты всякие там, договоры, блокировки. Не спалят они всё живое… надеюсь. Может, и разоружатся ещё…

– Фитис, Террис, не горячитесь, – снова понизил накал наставник, – Бомбы… может быть, это и к лучшему… Всё живое им в любом случае не осилить… Продолжим.  Гидрис, ты, кажется, выглядишь самым встревоженным?

– Да, отец, я встревожен. Нет, я не встревожен – я потрясён, удручён, поражён… У меня слов не хватает!.. Им без всякого с их стороны усилия, ни за что, можно сказать, досталось столько чистейшей влаги – хоть пять тысяч веков каждый день пиво пей, суп вари и купайся, сколько влезет, а они?.. Благодаря их стараниям в реках и озёрах нефти и, простите, говна больше, чем воды, а про моря-океаны я вообще молчу!.. И молчал бы, если б всё это говно предстояло жрать им самим, так ведь нет же!.. По их милости страдают все, от самой мелкой рыбёшки до самого большого кашалота, а этим «Хо;мо са;пиенсам», что по-латыни, да будет вам известно, означает «Человекам разумным», хоть бы хны!.. И всё это – из-за отсутствия учёта и контроля со стороны твоего любимого сыночка… Ох, дождутся они у меня потопа, я не я буду!..  Dixi.

– Спасибо, водяной. Ты мог бы и не переводить, латыни мы все когда-то учились понемногу. Теперь ты, Ихтис.

– Мне трудно говорить, – хрипло булькнул студенистый, вяло шевеля щупальцами, – Я на этого нахала последнюю воду выплеснул… Засыхаю, братва… Прощай, папочка!

– Ой, ёпть!.. – всколыхнулся прародитель, – Гляди-ка, он и впрямь сморщился весь… Воды!.. Астрис!

– А?..

– Бэ, ё-моё!..  Чего сидишь, рот разинувши?.. Спасай брата!

– Далековато отсюда до созвездия Водолея, отец. Боюсь, не донесу живым… может, лучше к Рыбам его на время оттарабанить?

– Да какие рыбы!.. Заверни сюда на минутку ближайшую ледяную комету, я и сам от глотка холодненькой водички не откажусь. И вам всем не помешает, как я погляжу… Ишь, разошлись – жаром от вас так и пышет!

После короткого переполоха и водных процедур творец морской фауны вновь обрёл дар речи.

– Вот видишь, братец, к чему приводит твоё чванство… – пошлёпав жабрами, грустно констатировал он, – А всё почему?.. А всё потому лишь, что не хочешь ты признать очевидный факт: твоя вторая сигнальная система – пустой звук.

– Отчего же только звук? Речь бывает и письменная, и в цифровом выражении... А какие шедевры искусства создаёт моё племя!.. Живопись, музыка, балет, кино… архитектура наконец!.. Вы бы, папаша, чем святое семейство на меня натравливать, выбрались когда-нибудь хоть в Лувр, Прадо или Эрмитаж, на крайня;к. Я бы вас в Метрополитен-опера; сводил, в Ла Скала, Большой…  Ей-богу, не пожалеете!

– Ты, по-моему, окончательно забыл, с кем разговариваешь!.. Зачем мне туда ходить – я незримо присутствую везде, где пожелаю, и достижения твоих голопузых мне отлично известны. Между прочим, если б не мои флюиды, откуда черпали бы они своё вдохновение?

– Виноват, папа!

– Виноватых бьют!.. Виноват он… Продолжай, Ихтис.

– Есть продолжать!.. О чём я там говорил?.. Ах, да, об искусстве как критерии разумности. Живопись… да ни один художник из твоих жалких двуногих не способен создать узор, подобный игре красок в павлиньем хвосте, не говоря уже о переливах чешуек моей рыбки-мандаринки или многоцветию обыкновенного коралла!..

– Музыка, пение… – подхватил Авис, – А ты соловья, канареечку слышал?.. Жаворонка весеннего, дрозда?.. то-то же!.. И, между прочим, если твоя музыка – простые звуки, пусть и красивые, не спорю, но легко вместимые всего в семь нот, то песни моих пташек – информация, понятная всем пернатым на планете и вообще всем живым существам, кроме дебилов, не способных отличить звучание европейского тетерева-косача от канадской дику;ши. А журавли?.. А танцы фламинго?.. Что твой балет по сравнению с этим чудом грации?..  Убогие дрыганья!..

– Ты мне ещё про дятлов расскажи, типа они тоже что-то зашифрованное выстукивают, на специальной зверской морзянке, – вызывающе буркнул Антрис.

– Не смешно! – поддержал братьев Зоис, – И несерьёзно, вообще-то. А что касается дара речи как атрибута разума, то я могу поспорить на мою собственную шкуру: речь дельфинов, например, намного богаче человеческой. Только дельфины людей понимают, а люди их – нет. Слоны, обезьяны, лошади, даже собаки с кошками – аналогично. Съел?

– Если позволите, хотелось бы замолвить словцо и за вовсе бессловесных… – тихо вступил в дискуссию некто, до настоящего момента абсолютно невидимый, а сейчас проступивший в виде скопления мелких то ли шариков, то ли палочек, – Вы тут что-то говорите об уме и разуме, речи, искусстве  и прочем, но, по-моему, не вполне понимаете главный, осмелюсь заявить, аспект…

 – Как?!..  возмущённо воскликнул поборник человеческого ума-разума, – Ты-то, Микис, какое право имеешь тут встревать?.. Или хочешь сказать, будто и твоя плесень чего-то там кумекает?!

– Отец, – не повышая голоса, продолжал полиморфный, – Будь так добр, призови этого молокососа к порядку. А то, мнится мне, он вообразил себя вправе руководить…

– Да, Антрис, твой брат абсолютно прав. Коли не имеешь прилежания и усердия, наберись хотя бы терпения выслушать старших. Давай, Микис, объясни ему основы взаимодействия макро и микро. Да и остальным, полагаю, не повредит.

– Начну по порядку… Итак, возьмём пчёл. Не обижайся, Энтис, вся их организованность и способность делать сладости хрен знает из чего мгновенно пропадают, стоит завестись в улье или дупле обыкновенному вирусу паралича или – смешно сказать – банальной сальмонелле… Молчишь, насекомое?.. Правильно, молчи – возразить-то нечего. Рыбы… о них и говорить не стоит, даром что и сами они немые. Твои, Авис, птицы – это, уж извини, просто рассадник и ничего кроме, а что касается твоих, Зоис, мохнатеньких… продолжать?..

– Нет, брат, хватит. Переходи прямо к двуногим.

– Да-да, прошу прощения, отвлёкся от основной темы. Музыка, говоришь, пение… А если у твоего гениального скрипача или певца на пороге концертного зала вдруг сводит пальцы из-за воспаления сухожилия или от ангины хрипнет голос?.. Но это – двигательные, так сказать, нюансы… Теперь возьмём, с одной стороны, чистых интеллектуалов, гигантов мысли, а с другой – махоньких, видимых лишь в электронный микроскоп, возбудителей полиомиелита... Скажи, пожалуйста: мыслитель, политик, лидер целого народа, когда он здоров и полноценен, и когда он болен и немощен – это один и то;т же человек?.. По паспорту – да, один. А по поступкам? Кто; в таком случае руководит его телом, мозгом, а в конечном итоге и страной? Он сам или уже этот, мой ма-а-ахонький?.. Я мог бы привести ещё сотню примеров, от кошачьей токсоплазмы до цитомегалови;русов и кише;чной полибио;ты, но, боюсь, тебя всё равно не переубедить… Dixi.

– Ну вот, договорились!.. У вас уже и микробы говня;ные, блин… простите… их и не видно без микроскопа, а они, оказывается, тоже разумные!.. Да Бог с ними… ой… я хотел сказать хрен с ними, пусть будут разумные, но писать-то, писать и считать они все не умеют!.. Боже всемогущий, хоть ты рассуди нас! – вскричал двоечник, картинно опускаясь на невидимые колени, – Ведь письменность – не просто речь, а речь запечатлённая!.. С этим же вы, надеюсь, спорить не будете?.. Я не говорю о радиосвязи, телевидении, компьютерах, в конце концов!.. Мы… то есть они, люди, уже искусственный – вы только вдумайтесь в смысл этого слова – искусственный интеллект создали!.. И в коллайдере, как его бишь… адронном… до моделирования твоего, папочка, первичного акта творения почти добрались!..

– Вот это-то меня больше всего и тревожит… – почесал кудлатую бороду туманный, – А тебе, сын, не приходила в башку твою тёмную простая мысль: не слишком ли много они себе позволяют? Встань с колен, не юродствуй.

– Честно говоря, об этом я как-то не подумал…

– А давно пора бы задуматься!.. Гордишься ты ими… Гордиться – пожалуйста, гордись, но и в рамочках держать не забывай, – пратвори;тель вздохнул, – Но теперь, пожалуй, поздновато. Астрис…

– Да, отец?.. Разгонять Цереру?..

– Погоди ты со своими катаклизмами!.. Церера, Химера… Я о другом. Ты у меня, конечно, старшенький и самый сильный…

– Спасибо, папа!

– Но, сдаётся мне, не самый хитрый…

– Да, – охотно согласился творец светил, – Хитрить не приучен. Несущему свет кривить душой ни к чему.

– А скажи-ка мне, мой бесхитростный звёздный мальчик, что за схрон вы с этим вот, – туманный перст указал на стоящего по стойке «смирно» младшего сына, – Организовали?..

– Схрон?.. Како;й схрон?..

– Какой?.. Это ты, дорогой, мне скажи, какой!.. И погромче, чтобы все тебя хорошо слышали. Или сам не знаешь, чего натворил?

Хитрить и тем более врать искристый действительно не умел: его до сих пор незамутнённое сияние поблёкло, грани потеряли остроту. А двоечник и вовсе запылал багровым пламенем.

– Вы, наивные, полагали: отец постарел, заржавел, заплесневел, очки для чтения надел и можно его дурить безнаказанно?!.. Не знаешь, не ведаешь?.. А во-он там, вблизи второго галактического витка, что; виднеется, кру-угленькое такое?.. Сверху как бы беленькое, а снизу, наоборот, вроде чёрненькое… Думаешь, не вижу?

– Виноват, папа!.. – падая ниц, воскликнул звёздный, – Грешен!.. Прикажешь развеяться – сей же момент исполню!

– Ну, зачем же так сразу развеиваться!.. Епитимью; отслужишь, и довольно. Чем он тебя на сей грех сподвигнул?

– Сказал: забава будет классная, и беседы интересные, и зрелища…

– Эх ты, нестойкий столп мой, – наставник укоризненно покачал головой, – На зрелища польстился…

Укоряющий взор вновь обратился к горящему от стыда младшему:

– Ну, дурень, рассказывай о своих забавах. Да не мямли – раз посмел натворить безобразий, так и винись как положено!.. Мне-то, сам понимаешь, всё в общих чертах уже известно, а вот им желательно послушать, а то, не ровён час, тоже чего-нибудь навроде отчебучат…

– Честное слово, я сам хотел вам, батюшка, обо всём рассказать…

 – Хотел, говоришь?.. А что ж не рассказал, коли хотел?

– Да всё как-то не получалось… Вы же вечно заняты, вот я и откладывал, откладывал…

– И дооткла;дывался, проказник… Излагай, не томи аудиторию!

– Мысль о консервации наиболее ценного, где-то даже уникального материала впервые пришла мне, когда эти мои варвары… то есть древние э;ллины… вместо благодарности взяли да и отравили своего самого умного гражданина. Сократом его звали. Ну очень умный был!..

– Серьёзно?

– Ага. Вот, например, он говорил: «Знание не есть ум!»

– Это, по-твоему, очень умно;?

– А ещё вот: «Я знаю, что я ничего не знаю!..» Правда, здо;рово сказано?

– Угу. Как раз для тебя… Да уж, мудрец… 

– Вот он и стал первым обитателем Обители, то есть не он один, конечно…

– И много у тебя там набралось таких Сократов?..

– Да сущий пустяк, по историческим меркам.  Миллиардов шесть… или десять…

– Н-да, негусто… Сплошь философы?

– Нет, естественно. Где ж столько философов напасёшься?.. Да им, софистам, одним и скучно было бы, без публики. Им всем хочется поговорить, лапшу по ушам развесить, а слушать друг друга – для них хуже пытки адовой. Поэтому кроме мыслителей там и поэты, и музыканты, и художники, и артисты, и врачи, и изобретатели… даже политики есть. Этих, правда, совсем чуток… А в основном – просто добрые люди.

– Надеюсь, они там не целиком замаринованы?

– Ни боже мой!.. Простите великодушно… Только квантово-волновая составляющая живительной эмана;ции, они по скудомыслию её именуют «душой». Она практически невесома и транспортировке поддаётся легко, особенно в первые мгновения после… гм… физической кончины индивида. Тогда я её – хвать, и на орбиту, а уж Астрис до места транспортирует. Вы, батяня, на него сильно не серчайте, он ведь в вечном вакууме своём соскучился по живому слову, оттого и согласился помочь. В пути беседует с ними, созерцает, да и так время от времени в Обитель заглядывает, они ему всегда рады, концерты устраивают…

– Так-так… Концерты, значит… философы, поэты, певцы и скрипачи, честные политики и умные врачи… Разум и добро в чистом виде. Это, как я понимаю, верхняя половинка?

– Ну да, белая.

– А в чёрной у тебя что?

– Такая же, можно сказать, Обитель, только Обитель зла. Там и контингент другой, и условия похуже. Для контраста, компенсации и вселенского равновесия…

– Если я правильно понял, доброго там днём с огнём не сыщешь?..

– Вы всё правильно понимаете, отче. Именно так. Там один другого злее, и они, само собой, тоже общаются – жрут друг друга и измываются, как могут… смотреть страшно.

– Но самые злые, получается, верховодят?.. Наслаждаются садизмом?.. Тогда для них пребывание там – не вечная кара, а вечный кайф?

– О нет, кайфом и не пахнет!.. Я, видите ли, изначально определил тамошний порядок как непрерывную ротацию – сегодня этот жарит, другой на сковородке, а завтра – наоборот… И никто из них не знает, когда в какой ипостаси ему пребывать… Не-ет, никакого кайфа!..

– Ну и натворил ты дело;в, сынок!..

– Виноват, отец!..

– Виноват, ох, виноват… А всё опять же из-за несоблюдения Правил.

– Но там, в кодексе, о чистилище и парадизе напрямую ничего не говорится, вот я и подумал – раз не запрещено, то как бы разрешено?

– Ежели б подумал, то не делал бы подобных глупостей. Седьмой пункт ты, конечно же, не помнишь?..

– Почему это не помню?.. Помню… кажется… Там, если я не ошибаюсь, говорится как раз о нетле;нности, вот!.. Правильно?

– Вот не вот, а совсем наоборот!.. Двойка тебе, сынок, и по душетво;рческой этике!

– Опять двойка?.. Но я же…

– Хочешь сказать – учил?.. Плохо учил, очень плохо. Зоис, поясни этому недоучке суть сего правила. А ты запомни, а после запиши, на будущее!

Лохматый создатель зверей и ящериц встал и складно, как по писаному, изложил главный этический постулат: ещё на стадии проектирования каждый творец обязан определить для каждого своего детища больший или меньший, в зависимости от ряда показателей, срок существования и условия последующей утилизации останков, по возможности экономя субстрат, ибо материя, увы, не бесконечна, а Вселенная не безгранична. Вечных творений поэтому быть не должно, иначе нарушится ход энтропи;и и, как следствие, неизбежно сползание к вселенскому хаосу, а он, в свою очередь, категорически недопустим. Кратко, по-простецки, суть последнего пункта Правил миросозида;ния гласит: «Тле;нному – тлен».

В завершение речи Зоис потёр мозолистые лапы и хищно оскалился:

–   Мы-то все следуем Кодексу неукоснительно, а наш Антрис, пользуясь отцовской добротой, устроил для своих двуногих полную лафу; не только на Земле, но и на небесах!.. Пусть не целиком, а в виде «эманации», но всё-таки!.. А ещё он, по небрежности или намеренно, допустил утечку информации, и людишкам стало известно о существовании так называемого «рая» и, соответственно, «ада». Теперь они, смертные, все хотят в рай, ну а чистилища в силу врождённой глупости совершенно не боятся… И всё из-за него, охальника бессовестного!.. Это, братья, уже не проступок, а преступление. А за преступлением должно неотвратимо следовать наказание. Я предлагаю развеять его, и немедленно! А уж с его вы;родками мы потом как-нибудь сами разберёмся.

– Уймись, зверюга! – учитель легонько ткнул указкой-молнией в меховое пузо. В классе запахло палёной шерстью,  – Я спросил тебя о правиле, и только. Садись, спасибо. Огрехи нашего младшенького мы, разумеется, поправим. Тебе, Астрис, повелеваю сегодня же создать там, за вторым кольцом, подходящую по размерам «чёрную дыру», и вашу игрушку – туда. Сегодня же!.. Целиком!.. И никаких исключений, даже для Сократа и компании.

Отзвучали аплодисменты. Туманный на минуту просветлел, поклонился и поднял облачную руку, призывая к вниманию.

– Я ведь спрашивал тебя, Зоис, только о правиле, а чем ответил ты?.. Ты, ничтоже сумня;шеся, настучал на брата моло;дшего своего – и грешник он, и нарушитель заветов, и преступник скверный, и устои попирает, и казнить его, и ой-ёй-ёй… А скажи мне, сын мой праведный, не кошек ли с собачками и прочими белыми мышками видел я там, в том самом скверном и преступном, как ты его называешь, «раю»?.. Как мне почему-то представляется, не сами по себе они там образовались… Молчи, молчи, не нужно запоздало каяться, лишнее это… Ложь, сын мой, покаянием с языка смыть можно, но из сердца и памяти не стереть… А ещё, дети мои, видел я там, в райских фонтанах… кстати, Гидрис, в фонтанах тех уж не твоя ли водичка плещется?.. Правильно, не отвечай – всё равно не поверю… Да, видел я: в струях тех фонта;нных рыбки золотые пышнохво;стые резвятся… Ихтис, ты, случайно, не знаешь, как они туда попали?.. Не знаешь… так я и думал. А вокруг фонтанчиков с ручейками произрастают в той дивной обители душ безгрешных некие кустики и деревца; – миртовые, оливковые… магнолии ещё там с олеандрами и розы цветут, благоухают... Ты, Фитис, конечно, к ним никакого отношения не имеешь – сами как-то туда перенеслись, так?.. Птички сладкоголосые в кущах распевают… Авис, тебе их голоса совсем незнакомы?.. А воздух, воздух там какой дивный – как мёд сладкий. Не дышать им хочется, а пить, подобно лучшему из вин… Аэрис, сыночек, не прояснишь ли ты мне, несве;дущему, откуда он там, в вакууме, возник?..  Вне;мля музыке и танцам, нектар сладчайший пьют там души благостные, и пенится, и играет он, подобно хмельно;му вину… уж не твои ли, Микис, дрожжи работают в том нектаре, придавая ему игри;стое веселье?.. Эх, дети мои, как же вы все безгрешны и чисты; предо мною – и ныне, и присно, и вовеки… Сядь, Антрис, не маячь, и хватит уже прозрачным быть, проявись наконец.

Младший ученик прошёл на «камчатку», по ходу обретая вид вихрастого рыжего паренька, одетого в клетчатую рубаху навыпуск и рваные на коленях джинсы, сел за парту и раскрыл тетрадку. Учитель показал на него указкой.

– Вы все, старшие, поглядите на двоечника внимательно. Празднолюби;в он, безалаберен, но честен, что, пожалуй, важнее любой прилежности: ведь даже под страхом неминуемого распыления никого, ни одного из вас, сей разгильдяй не заложил!.. А вы ради сокрытия собственных прегрешений готовы были родного, не боюсь этого слова, единокровного, брата послать на эшафот… Смотрю я на вас и думаю… впрочем, об этом в другой раз.

Поскольку до звонка у нас осталось совсем немного, перейду к главному.

Первое: на зелёной планете неладно, и виновно в этом зарвавшееся человечество. Оно не только донельзя загадило сушу, море и атмосферу, а также прилегающий космос, но и посягнуло на святая святых!.. Надо же – искусственный разум, модель творения… Наглость этих ничтожных, но вообразивших себя всесильными царями природы тварей не может вызывать иного чувства, кроме омерзения.

М-да… При всей его честности и порядочности наш Антрис, увы, нерадив, и плоды его лени необходимо искоренить, искоренить немедленно и радикально.

 – Отец!.. – подхватился двоечник, – Прошу тебя, не надо радикально! Позволь мне…

– Сядь и помолчи, сынок. Не позволю. Второе: применять для означенной цели астероиды либо всепланетный вулканический взрыв считаю излишним, ибо остальная земная живность ни в чём не виновата и полного истребления не заслуживает.

Третье: использовать следует собственный людской потенциал смертоубийства – эти, как ты их назвал, Фитис?.. да-да, боеголовки, якобы способные сжечь всё живое. Всё сжигать нежелательно, поэтому операцию надлежит провести в сезон дождей и холодов, когда растения менее уязвимы.
Рыбкам и прочим твоим, Ихтис, питомцам тревожиться не о чем, как и твоим, Энтис – они пусть зароются как можно глубже. Птицам достаточно на время откочевать подальше от человечьего жилья, ну а звери… что ж, частью их популяции придётся пожертвовать ради всеобщего блага.

Четвёртое. Если я правильно понимаю суть происходящего в свете их дурацких «военных доктри;н»… надеюсь, никто из вас в этом не сомневается?.. Так вот, в моём понимании они уже добрых четверть века балансируют на острие иглы или лезвии бритвы, в любой момент готовые к всеобщему уничтожению.

Несколько раз лишь чудо… сиди, Антрис, я понимаю, чудес не бывает и это было твоё прямое вмешательство… лишь никому не ведомая сила уберегла их жестокий мир от закономерной катастрофы. Теперь этой силы не станет – ты, мой мальчик, побудешь при мне. Развлечёшь старика, в картишки перекинемся, погута;рим о том о сём… Тем временем неизбежное произойдёт как бы само по себе, ведь требуется всего лишь чуть-чуть подтолкнуть этих, с позволения сказать, «царей», к последней черте, а финальный шаг за точку невозврата они сделают уже сами.

Для начала необходимо обойти или отключить их механизмы сдерживания типа пактов о ненападении, мирных договоров и прочей блокировочной чепухи. Сделать это будет очень просто. Как показывает история этого глупого народца, все несчастья происходят с ними из-за так называемого «человеческого фактора», а именно: как бы совершенна ни была техника, машина или компьютер, управляет ими и программирует их человек, а он не застрахован от ошибок. Ну-ка, сынок, блесни эрудицией… как это звучит на их мёртвом языке?

  –  «Errа;re humа;num est», папа. Но, может быть… 

– Я спросил только об этом, не более. Да, в точности так: «Человеку свойственно ошибаться». Заметьте, не я это сказал – так с древних времён говорят о себе они сами, и говорят вполне обоснованно. Из-за ошибок рушатся их здания, тонут корабли, падают самолёты и взрываются космические ракеты. Вот на их ошибках мы и сыграем.

– Отец… – обитатель «камчатки» уронил лицо в ладони, плечи его затряслись, – Если иначе нельзя и людям суждено погибнуть, позволь мне быть там и разделить с ними их участь!..

– Не надо, Антрис. Не надо плакать. И жалеть их не след. Они недостойны твоей жалости. А участь у каждого своя. Ты думаешь, легко пришлось в своё время Зоису? Думаешь, о;н равнодушно взирал, как за считанные дни вымирают его годами создававшиеся и в чём-то прекрасные творения – динозавры, мамонты и им подобные? Ничего, погрустил немного и – с новыми силами за старое дело.

Не твой ли разлюбезный мудрец изрёк когда-то: «Жизнь без испытаний – не жизнь»? Прими, же, сын, свой жребий как испытание и извлеки из него пользу. У тебя найдётся время и возможность всё начать сначала, уже с учётом нынешнего горького просчёта. Я в тебя верю, поэтому и не иду на поводу; твоих несдержанных братьев. Развеять разгильдяя – что; может быть проще!.. Но у созданного взамен не будет никакого опыта, и он в два счёта повторит все твои выкрутасы. Оно мне надо?..

Посему исполнителем назначаю не тебя, Антрис, не обижайся. Будучи создателем и знатоком человеческой натуры, ты пока молод и, увы, слабохара;ктерен, вследствие чего не проявишь должной твёрдости.

На предварительном этапе поработать предстоит тебе, Микис. Опыта тебе не занимать, средства имеются, сведения о конкретном объекте получишь в канцелярии. Приступай завтра же. Второй, самый грязный и некрасивый этап пройдёт без нашего участия – пусть порезвятся напоследок сами «цари»… Об остальном, Зоис, позаботишься ты. Полагаю, земного года хватит с лихвой. О результатах доложишь лично.     DIXI.

Часть вторая. Последний звонок

Начало второй четверти двадцать первого века от Рождества Христова, ноябрь. Где-то в городе на Неве

Прохладная мягкая рука провела по волосам спящего, легонько подёргала за ухо.

– Вставай, лежебока, – ласково произнёс голос жены, – Будильник давно отзвонил, а ты – ноль внимания!..

Спящий невнятно замычал и попытался спрятать голову под подушку, не желая вырываться из цепких объятий Морфе;я.

– Вставай, вставай… Кошмары свои досмотришь как-нибудь в другой раз.

– Что, уже шесть?.. Будильник?.. Не может быть, я же только лёг… Кошмары?.. Почему кошмары?

–  Потому что от нормальных снов люди не дёргаются, не плачут и папу не зовут… И уже не шесть, а полвосьмого…

Рука отпустила ухо, легла на лоб, а в женском голосе прозвучали тревожные нотки:

– Слушай, Сёрежка, да ты же горячий, как самовар!.. И мокрый весь… Погоди, не вставай. Сейчас температуру померим… Погриппова;ть решил?

Мужчина открыл глаза, с трудом осознавая, где находится – там, во сне, у него не было ни жены, ни уютной постели, ни будильника. И звали его там не Серёжкой, а как-то по-другому… Как?.. Этого он почему-то не помнил, как не помнил и самого сна, хотя обычно ночные видения запоминались вплоть до мельчайших подробностей. Странно.

– Я звал папу?.. И плакал?.. Быть не может! Горячий?.. Никакой я не горячий…

– Звал, звал. И уж точно не маму: ты бормотал: «Отец, отец, не надо!.. Не говори ди;кси!..» И ещё что-то о какой-то участи… 

– Надо же!.. Вообще-то я своего предка отцом никогда не называл. Исключительно «папкой»… Диксе;?.. Какому диксе;?

Он отбросил влажное от пота одеяло, рывком сел и спустил ноги на; пол. Голова болела, гудела и казалась налитой свинцом, а тело было словно чужим и совершенно не хотело вставать. Напротив, оно очень хотело поваляться ещё полчасика, часок, а лучше два. Или три. Руки и ноги были с телом солидарны.

– Да-а, что-то мне как-то сегодня не очень… Давай свой градусник.

– Эх ты, а ещё физик с высшим образованием!.. Градусник… – жена сунула ему под мышку стеклянную трубочку, – Сколько лет живёшь бок о бок с врачом, а медицинский ртутный максимальный термометр называешь градусником, как какой-то деревенский пастух!..

– Надо же!.. Так он, оказывается, ещё и «максимальный»!.. А другие есть?.. Средние, скажем, или минимальные?.. И чем это тебе не угодили деревенские пастухи?.. По-моему, вполне приличные люди… где бы мы брали молоко со сметаной, если б их вдруг не стало?

– Максимальный он не потому, что самый большой, а потому… Ого!.. Тридцать девять и два!..

– Сорок один…

– А ну-ка ложись!.. 

– Ага, ложись… а на работу кто за меня пойдёт?.. Таблетку проглочу, чаю напьюсь, и вперёд!.. Аспиринчика у пса попрошу…

– Ты ненормальный?.. Какой аспирин?.. Какая работа с такой температурой? Ложись, кому говорят!

– А в туалет можно хотя бы?.. Или ты мне и утку дашь, максимальную?

– Утку не дам, сбегай сам, а потом – лежать и не рыпаться. С гриппом шутки плохи – знаешь, какие от этого вируса бывают осложнения?

Больной послушно вернулся под одеяло, прихватив по дороге мобильный телефон.

– Ёлы-палы, ну до чего ж обидно… Ни раньше, ни позже, а именно сегодня утром… будь оно всё проклято – и вирусы, и термометр твой максимальный…

– Термометр мой тут совершенно ни при чём. Это ты сам виноват – кто вчера весь день лазил по какому-то кораблю?.. Кто тебя заставлял – я или термометр?.. А на дворе не май месяц, а ноябрь начинается… холод, сквозняки… Вот и расплачивайся за своё рвение.

– Таня, но я же должен был всё проверить лично!.. А теперь «Ванюша» пойдёт без меня, а они там могут не разобраться, пол-ви;нтки недови;нтят, пол-кру;тки недокру;тят…

– О-о, это что-то новенькое!.. Ты, оказывается, у нас исключительный и незаменимый?.. А кто мне недавно говорил: шеф у меня золото, во всё вникает, всю аппаратуру знает не хуже меня… Не ты?

– Ну, я…

– А раз ты, не нукай, ложись и лечись, а шефу позвони и скажи: так мол и так, я временно выбыл… Пусть начинают без тебя. Хоть умри, а я своего единственного мужа с такой температурой ни в какое плавание не пущу!

– Умирать, солнышко – это уж слишком…

– Извини, я в переносном смысле. Звони, отпрашивайся, а потом вызовем врача, возьмёшь больничный.

– А я-то думал, у нас с Мишкой свой врач под боком…

– Поговори у меня!.. На вот, выпей таблетку. Сейчас чаю принесу.

Так прохладным осенним утром по причине банальной простуды остался дома автор изобретения, известного среди немногих посвящённых как «Царь-звон», а официально названного «Преобразователь Звонарёва».

Война, где прибор сыграл существенную роль, закончилась, прошёл год, за ним другой, но изобретатель продолжал работать на предприятии «Заслон» в отделе радиоэлектронной борьбы. Здесь он нашёл применение своим способностям, здесь его уважали и, что немаловажно, ценили. И платили соответственно.

Работать было интересно. Некоторые расхождения с «шефом» во взглядах на жизнь в целом и на предназначение звонарёвских «изделий» в частности имелись – как же без них.

Начальство настоятельно требовало расширения диапазона боевого применения «Царь-зво;на»: «Чему нас учили ещё два великих Александра? – назидательно спрашивал, бывало, начальник отдела электронной борьбы и сам же отвечал, – А вот чему. Македонский завещал: «Лучшая оборона – что?.. правильно, нападение». А Суворов?.. «На войне нет иного оружия, кроме наступательного!» И ещё: «Кто испуган, тот побеждён!..» Поэтому, Серёжа, наша с вами задача лично мне видится однозначной – сделать «Звон» таким, чтобы его боялись все; наши враги, независимо от того, где они сидят – в окопах, готовых к бою танках или в сверхзвуковых самолётах. Достанем мы их там?.. Должны достать!.. И в воздухе, и под водой – должны!»

Имея диаметрально противоположные убеждения, Сергей старался не конфликтовать по пустякам, на рожон не лез… понемногу сработались.

Жить в северной столице понравилось как самому «Звонарю», так и его жене, а с ними заодно и подрастающему Мишке. Того определили в свой, «Заслонный», ведомственный детский садик, а Татьяна устроилась по специальности – психиатром в городской диагностический центр.

Семье предоставили служебное жильё в новом доме поблизости от огромной высотки, где помещалась фирма. Садик – также рядом, и школа на скорое будущее в двух шагах… никаких проблем. И до порта, откуда нынче отплывал «Ванюша», рукой подать.

«Ванькой» или «Ванюшей», в зависимости от настроения, рэбовцы называли своё наполовину родное детище – недавно спущенный на; воду после достройки и переделки под их нужды здесь же, на одной из верфей Балтийского завода, кораблик с гордым именем «Иван Шишкин». Фамилия «Ване» досталась, разумеется, не от живописца, а от геройского моряка, в Великую Отечественную гонявшегося на сторожевике за вражескими субмаринами.

Детище родное всего наполовину – понятно почему: при всей значимости и нехилом бюджете негосударственному предприятию заиметь в собственность такую махину – семьдесят пять метров длины, пятнадцать ширины, полторы тысячи тонн водоизмещения – нереально. Да и незачем, ведь корабль был по определению военным.

Закладывался «Ванька» лет тридцать назад, строился как «малый противолодочный», да так и не достроился. Его годами, что называется, мурыжили: то хватались доделывать, то начинали разбирать… В конце концов полуразобранному железу повезло: финансировать достройку взялся «Заслон», и работа закипела. Самое существенное отличие от всех своих старших одноклассников «Иван» не прятал, скорее наоборот – выставлял напоказ. Это – огромная, диаметром совпадающая с поперечником корпуса, антенна в шаровом обтекателе.

А вот основного атрибута плавучего борца с подводными лодками – торпед и бомбомётов – на нём не было вовсе, зато имелась мощная вспомогательная энергоустановка, для питания всё той же антенны. Из летального вооружения имел он всего-то две скорострельные пушки да зенитную «Осу». Своего вертолёта «Ванюше» не дали, но его поиско;вый арсенал, помимо мощных локаторов и гидроакустики, дополняла целая стая всепогодных беспилотных летательных аппаратов с глубинными буями.

 Экипаж насчитывал полсотни бравых матросов с не менее бравыми офицерами, командовал «мячиком», как за игрушечный внешний вид тут же окрестили судно сами моряки, капитан второго ранга, давний приятель начальника отдела радиоэлектронной борьбы Валерий Измайлович Хо;дов.

Самому Звонарёву мысль заиметь на море аналог сухопутного и сугубо оборонительного «Царь-звона» и в мечтаниях не являлась. Он, наивный, полагал: раз война кончена, то и оружие можно зачехлить, а разработку вести чисто теоретически. По принципу: рубить некого – меч в ножны.

Но человек предполагает, а начальство располагает. Начальник имел иную точку зрения, кардинально отличную, и она, естественно, возобладала… Сергей, за недолгое время работы в фирме успевший научиться выполнять приказы, смирил гордыню и подчинился, поставив единственное условие: все полевые испытания новой установки будут проходить при его непосредственном участии. И вдруг – нате!.. Корабль под парами, а он – в кровати…

– Алексей Артемьевич? – на всякий случай уточнил Звонарёв, услыхав в трубке знакомое «слушаю, Крушинин!..», – Это я.

– Удивил! – предсказуемо развеселился Крушинин, – А я думал, ты уже давно в своей каюте… Что у тебя с голосом?..  Не проснулся ещё?

– Нет. То есть проснулся, конечно… Извините, пожалуйста, но я не могу сегодня ехать, температура у меня. Отменяйте плавание.

–  Во-первых, не «ехать», и даже не «плыть», а идти. Во-вторых – ты в своём уме?.. Как это – отменяйте?..

– Очень просто. Мы же договорились…

– Отставить, Серёжа!.. Не забывай, в испытаниях участвуем не только мы. «Щука» ещё вчера вышла из Североморска, связи с ней, как ты сам понимаешь, у нас нет, рандеву послезавтра… Раз не можешь, тем более температура, обойдёмся и без тебя. Поправляйся, – и начальник отключился.

– Но как же… – промямлил Звонарёв, потыкал телефон, послушал короткие гудки, – Ах, зараза!.. Вот же мерзость поганая!

– С кем это папа ругается? – полюбопытствовал Мишка.

– Наш папа не ругается, он негодует… Поспешай, сынок, мы в садик опаздываем…

– Дует?.. Ты дала ему слишком горячий чай?

– Да, чай горячий, и папа на него дует. Обувайся.

Таня помогла сыну зашнуроваться и посочувствовала мужу:

– Что, не верит твой золотой шеф?..  А ты ему фотку больничного скинь, и градусник рядом положи, для верности. И обзываться на него не надо – опять ты, как пастух…

– Это я не на него, а на вирусы твои!

– Они не мои, а все-все-все;хние, дорогой. Общие, так сказать. Всё, мы пошли. Не скучай.

Двое суток спустя, там же, где-то в городе на Неве

Женщина вернулась с работы, заставила сынишку помыть руки, велела ему вести себя потише, чтоб «не тревожить больного папочку» и прошла в спальню. Мужчина спал. Она была опытным врачом, пусть и не терапевтом, а психиатром, и сразу увидела: ему если и лучше, то ненамного. Серёжу третий день круто лихорадит… для сезонной волны гриппа рановато, но факт налицо: зловредный вирус вцепился в любимого муженька не на шутку. И, словно почувствовав её взгляд, он открыл глаза. 

– О, привет!.. Вы уже?.. рановато, однако… или у тебя сегодня короткий день?

– Короче некуда. Глянь-ка на часы…

– Ого!.. – Звонарёв потянулся, взял термометр, сунул под мышку, – Вот время летит… оказывается, спать в этом смысле ещё лучше, чем работать… А я, по-моему, уже здоров. Видишь, не потею, бодр и весел!.. Что новенького в мире?

– Да в общем и целом ничего… Только птицы куда-то подевались.

– Глянь-ка на календарь, дорогая!.. Они все давно улетели в тёплые края, где ни забот тебе, ни гриппа… Ура, нормальная!.. Всего сорок два!..

 – Сколько?!..

– Тридцать шесть и шесть, в сумме сорок два…

– Шутник, блин… Я не о ласточках и прочих скворцах. Эти, понятно, улетели, но воро;ны, сороки и воробьи – они же, насколько мне помнится, на зиму никуда не улетают?.. А сейчас шли с Мишкой, он голову задрал, в лужу влетел… я ему и говорю: хватит ворон считать!.. И тут он мне выдаёт: а где ты, мамочка, видишь ворон?..  Я гляжу-гляжу, и ни одной не вижу… Да что – вороны!.. голубей – и тех не видать…

– Поня-атно… Это всё Авис…

– Ну да, «аves» – по-латыни «птицы». С каких пор ты начал мёртвым языком изъясняться?.. Это на тебя так перегрев мозгов влияет?

– Нет… то есть да, птицы, но это они не сами… Авис велел им откочевать подальше, вот они и…

– Какой ещё Авис?..

– Не помню…

– А что-нибудь ещё по латыни помнишь?

– Эрра;рэ хума;нум эст… Я знаю лишь, что ничего не знаю… Пигри;циа эст ма;тэр витио;рум…

– Опаньки!.. От Цицерона к Сократу и обратно… Ошибки, мудрость, лень, пороки... Ну и каша у тебя в голове дружок!.. А ты хоть знаешь, что; эти твои изречения означают?

– Ни бум-бум... Само всплыло, ни с того ни с сего…

– Первое, где «эррарэ», значит: «человеку свойственно ошибаться». А мы в группе как-то затеяли диспут, и преподы подключились… В итоге вышло не по учебнику. Некоторые корифеи имеют иное мнение: великий римский мыслитель и оратор на старости лет пришёл к выводу об ошибочности самого; существования на земле человека как такового, осмелился высказываться в этом духе публично, за что в конечном итоге и отрубили ему чересчур умную головушку.

– Круто они там судили еретико;в, в древнем Риме!

– Ага. Чтоб неповадно было святые устои колебать… В Греции тоже неслабо – Сократу, автору второй твоей мудрости, яду поднесли…

– Я в курсе.

– Температура нормальная, а выглядишь ты, между нами говоря, хренова;то. И несёшь бредятину какую-то… Опять кошмары снились?

– Нет… то есть не опять, это ещё тот, позавчерашний сон, про отца, но не папу. Я всё силюсь вспомнить: бы;ло там, бы;ло что-то важное… и не могу. Сейчас вот кусочек мелькнул, и снова ноль по фазе…

– И ты говоришь – выздоровел!.. Тут помню, тут не помню… Глюки у тебя, милый!.. А птицы, я думаю, сбежали от выброса с какого-нибудь окрестного заводика. Мы дышим себе всякими гадостями и в ус не дуем, а они-то сразу чуют, чем пахнет, допустим, с твоего же «Заслона»…

– Ты на мой родной завод бочку не кати!.. Мы с него и крышу над головой имеем, и садик Мишкин, и денежку неду;рственую… Завтра же закрою больничный, и вперёд, а то стыдно – люди пашут, а я тут валяюсь, сны по латыни смотрю...

– Ох, не спеши ты, патриот, на любимый свой завод… Впрочем, делай, как хочешь. Но птицы меня всё-таки тревожат.

– А знаешь что?.. Пойду-ка я прогуляюсь, лимончик к чаю куплю, а заодно на птичек твоих посмотрю. Мишу;к, не составишь компанию папке?

– Оставь ребёнка в покое! Он только с улицы, устал, пусть хоть кашки поест, отдохнёт…

– Мама, я совсем не усталый и кашки поесть не хочу!.. – сын радостно схватил отца за руку и потащил к двери, – Давай тебе лимончик, а мне бананчик?.. И чупу-чупсу ещё!.. И мороженое!

Татьяна, видя бунт на корабле, приняла единственно верное решение возглавить беспорядки.

– Не-ет, ребята, так не пойдёт!.. Идём все вместе, и никаких чупа-чупсов, а тем более мороженых. А от лимончика и бананчика я тоже не откажусь.

В то же время, где-то в акватории Норвежского моря

– А вот и она!..

– Уверен?.. Направление не совсем то… Вернее, совсем не то.

Командир «Шишкина» с сомнением глядел на экран поискового комплекса, где главный рэбовец высмотрел «её» – подводную лодку «Щука», по условиям испытаний игравшую роль субмарины вероятного противника.

– Она, она… Ну, с богом! – Крушинин пробежался пальцами по клавишам и повернул ручку управления мощностью сигнала в крайнее правое положение, – Получай, Батый, гранату!

– Почему – Батый?

– Так, к слову пришлось…

– А разве нам не надо сначала уточнить?.. Вдруг это всё-таки не наши?

– Наши, наши, некому тут больше телепа;ться… Пока будем уточнять – уйдёт. И, кстати, по условиям опыта они не обязаны себя обозначать, а мы не должны их предупреждать. Время и место совпадают, стало быть, наши…

Тремя часами ранее десяток дронов облетел район учений – квадрат примерно сто на сто морских миль, и каждый из них сбросил по четыре высокочувствительных буя.

– Килька не проскочит! – оценил полученную в итоге сеть командир БэЧе два-семь капитан-лейтенант Дима Супрун, отвечавший, согласно нумерации, за артвооружение и локацию, – Жаль, бомбить у нас нечем…

– Ты кого бомбить собрался, парень? – хмыкнул Ходов, – Они нам, вообще-то, не чужие!

– Так я же в смысле учебными, чисто пугнуть…

– А насчёт пугнуть, если вот он нам не врёт… то этого мало не покажется.

Капитан кивнул на вальяжного даже в мешковато сидящем бушлате без погон представителя «Заслона».

Судя по скептической усмешке, подчинённый не поверил и обратился к штатскому.

– Разрешите спросить?

– Пожалуйста.

– Если бомбить не планируется, то чем же мы тогда их можем напугать?.. Неужели нашим «мячиком»?..

– «Мячиком», Дима, «мячиком». Именно им. Бомбы нам здесь, в нейтральных водах, кидать нельзя, даже учебные

– А каков, если не секрет, принцип его действия?

– Секрет, разумеется. Более того – военная и государственная тайна. Но, раз уж мы с вами здесь, так и быть, расскажу.

– А мне можно послушать? – заинтересовался и командир корабля.

– Можно, Валера, можно. Мы все в одной лодке. Принцип прост: поскольку вода, как известно, обычные радиоволны не проводит, то и наша антенна, по-вашему, «мячик», тоже не совсем обычная. Её частота – предельно низкая, но достигнута не гигантскими размерами, как у гитлеровского «Голиафа» или наших, на Кольском полуострове, а особой формой и способом фази;рования решётки.  Лепесток от неё получается примерно вот такой, – Крушинин подышал на стекло рубки и нарисовал пальцем вытянутый овал, – Мили две в ширину и двадцать в длину, ложится на воду в пяти милях от излучателя… Есть у нас паренёк один, мы его «Звонарём» прозвали, вот он её разработал. А сам, сухопутная крыса, с нами не пошёл… температура, говорит… сдрейфил, скорее всего. Ну да бог с ним. Но, прошу заметить, наш «мячик» – не для связи с ними, подводными ребятишками. Они нас бу;дут слышать, а мы их – не;т… да нам их слышать и ни к чему. Вот увидите: как только наш сигнал до них дойдёт, мигом проявятся.

– Как проявятся?..

– Как?.. Вот проявятся, тогда мы с вами, Дима, и увидим, как… Там, на фронте, хлопцы с той стороны паниковали, накладывали в штаны и начинали палить друг в друга и в самих себя, а здесь… Я полагаю, всплывут и выкинут белый флаг… А может, драпанут на полных оборотах. Поживём – увидим.

– Погоди… – встревожился Ходов, – Так вы этот «мячик» реально ещё не испытывали?.. И сразу – на «Щуку»?!.. А если они по на;м шарахнут?

– Да ты же сам говорил: она без ракет идёт.

– Ракет у неё, может, и нету, но торпеды-то есть!..

– Вот как?.. Ну что ж, кто не рискует, тот, как говорится, ведёт трезвый образ жизни. Но будь ты хоть сто раз трезвенником, умирать всё равно когда-то придётся…

– Пугаете… улыбнулся капитан-лейтенант, – А по мне, так все эти забавы с антеннами – полная ерунда. Подводники, насколько я знаю, кроме бомб, нихрена; не боятся!..

– Поживём – увидим, – уверенно повторил штатский.


Прошло три часа, и «мячик» заработал. Попавшая в расставленную Супруном сеть субмарина, судя по данным ультразвуковых гидролокаторов нескольких буйков, попеременно засекавших её перемещение, шла с юго-запада на северо-восток, в сторону Фаррерских островов. Этот курс, маловероятный для ожидаемой совсем с другого румба «Щуки», и вызвал сомнения у командира «Ивана Шишкина». Командир сомневался, приказа на начало испытания не давал, но представитель фирмы-изготовителя новой техники никакого приказа ждать не стал. И «мячик» заработал… 

–  Глубина цели сто метров, удаление двести кабельтовых, курс двадцать, скорость…  скорость двадцать два… восемнадцать… пятнадцать узлов… двенадцать… восемь… тормозит, родимая… – бесстрастно докладывал оператор аппаратуры слежения.

– Размер дать можешь? – командир приблизил лицо к экрану, словно надеясь за двадцать миль разглядеть сквозь толщу воды опознавательные знаки на борту подводного крейсера, – Длину?.. Хотя бы приблизительно?

– Зачем приблизительно?.. Сейчас дам точно… около ста восьмидесяти метров.

– Отставить сигнал!!! – рявкнул капитан второго ранга, – Это не «Щука»!.. Вырубай свой «мячик», твою мать!

– Как – не «Щука»?!.. А кто?.. – побелевший Крушинин попытался открутить верньер влево, – Заело, бл…дь!

– В машине!.. – вопль командира корабля, по-видимому, услышали во всех отсеках и без радиотрансляции, – Глуши учёную турбину!..

– Скорость цели – ноль, – упавшим голосом пролепетал оператор, – Глубина сорок… двадцать… Там у них что-то… Взрыв?..

– Товарищ капитан второго ранга!.. – прогремело из динамика громкой связи, – Командир, это старпом. Визуально наблюдаю подводный старт ракеты по пеленгу двадцать!..  Пошла, пошла, хорошо пошла… Вторая пошла… Третья… И ещё… ещё… Ё-моё…

– Ну вот и приплыли… – Ходов взял бинокль, поглядел в указанном направлении, обернулся к штатскому, – Лёха, ты понимаешь, что; натворил?

– Так это – не наши?
– В «Щуке», чтоб ты знал, сто метров длины. А ты позвонил, скорее всего, в «Тэ;нэсси». Или в «Мэрилэ;нд». Знаешь про них что-нибудь?

– Ну да… Штаты есть такие у америко;сов…

– Угу. Штаты такие у них есть, точно. А ещё это лодки класса «Огайо». Ядерные стратеги. Они несут по две дюжины вторых «Трайдентов», и на каждом – сотня Хиросим. Капитан-лейтенант, арестуйте этого… этого. Запереть покрепче, шнурки отобрать, водки не давать. Курс – домой. Полный вперёд. Связь с базой, немедленно!..

Имей моряки возможность посмотреть на уходящие ввысь дымные нити не с моря, а из космоса, они увидели бы: одна половина «Трезубцев», достигая апогея, склоняется на юго-восток, а другая – на юго-запад...

– Командир, у меня две новости, и обе плохие, – снова прозвучал голос старшего помощника, – Первая – они отстрелялись полным комплектом, и миру, похоже, хана. А вторая ещё хуже… Мы атакованы, командир.

Их увидели все свободные от вахты. С северо-востока к кораблю стремительно приближались пе;нные следы торпед.


В этот же день, сорока пятью минутами позже. Где-то в Кремле

Пожилой человек выслушал доклад министра обороны, торопливо подошёл к двери, выглянул и жестом подозвал сидящего в удобном кресле мужчину в чёрной форме.

Так повелось издавна: в этой стране переносным пультом управления стратегическими силами заведовал морской офицер, носивший на погонах по три большие звёздочки. Капитан первого ранга поднялся, отдал честь, взял стоящий подле него серый чемоданчик и вошёл в главный кабинет великой державы.

Хозяин кабинета сел за свой обширный рабочий стол, указал человеку в чёрном на место напротив, у стола для посетителей. Обычно в этом помещении тихо, но сегодня тишины не было. Три из четырёх стоящих на приставном столике разноцветных телефонов нетерпеливо просили снять трубку: белый издавал мелодичный звон, голубой посвистывал, бежевый зуммери;л. Молчал лишь четвёртый, чёрный и несколько старомодный по виду. 

Этот телефон словно дожидался, пока моряк усядется и раскроет свой чемоданчик, а пожилой человек извлечёт из схожего кейса устройство, напоминающее игровую клавиатуру. Тогда чёрный аппарат затрезвонил – резко, требовательно.

Хозяин кабинета кивнул капитану: «Секундочку…», взял архаичную трубку. Сильная мембрана позволяла слышать собеседника на расстоянии.

– Ми;стэр Прэ;зыдэнт! – проскрипела трубка знакомым всему миру голосом, – Вы меня слы;шитэ?..

–  I hear you, my friend, – ответил пожилой человек такому же пожилому человеку, взывавшему к нему из-за океана, – Конечно, мой друг, я тебя отлично слышу…

– Прошу тебя, be reasonable… пожалуйста, будь благоразумен. Пойми, это ошибка!.. Тhis is an unfortunate mistake… Это – досадная ошибка!

– Yes, I understand. Конечно, это досадная, прискорбная ошибка. Я всё понимаю.

– Всё ещё можно исправить, мы пойдём на любые уступки, только, плиз…

– Да, я понимаю, – спокойным и сдержанным тоном повторил пожилой человек, – Наши ракеты останутся в шахтах. Не волнуйся. Спасибо тебе за этот звонок, он очень важен для меня.

Он положил трубку и добавил, обращаясь уже к сидящему напротив офицеру:

– Безусловно, это ошибка, и мы должны всё понимать, быть благоразумны и молча созерцать, как наши города взорвут, наших людей сожгут… А ведь такое уже бывало, и не раз. Мы верим, а нас оставляют в дураках. Мы верим, а часть нашей страны уже уничтожена. Он такой вежливый, он такой встревоженный, он такой великодушный, он готов на любые уступки… Мы верим, а все их ракеты взлетели две с половиной минуты назад. И если мы будем благоразумно верить ещё семнадцать минут, удар останется безответным. Мы и так уже немного опаздываем… Но наши, слава богу, быстрее.

Двое в кабинете быстро и слаженно, словно не впервые, набрали на двух клавиатурах десятизначную комбинацию, а потом синхронно нажали красные клавиши с чёрными буквами «ПУСК».


Неделю спустя. Где-то под руинами города на Неве

Им крупно повезло. Сейчас, отбывая вахту «дневального», обязанного следить за порядком и дисциплиной, он в очередной раз подумал об этом. Сидящая рядом женщина, оказывается, думала о том же.

– Знаешь, Серёжка, я вот сижу и думаю: а если б всё это началось всего на часок раньше?.. Даже не час – минут тридцать пять-сорок?.. Представь: я – на работе, Мишка в саду, ты дрыхнешь без задних ног… А оно – ба-бах!.. и нет ни меня, ни тебя, ни Мишки…

– Да уж, повезло…

– Повезло, не повезло… Признавайся, кой чёрт тебя дёрнул тогда за лимончиком пройтись?

Он и сам не понимал, кто и за что его тогда дёрнул. Никто вроде не дёргал – просто вот до; смерти захотелось лимона, и всё тут. Прошлись до набережной, глянули на «птичек». Их, действительно, видно не было – ни голубей, ни ворон. И, что самое странное, над рекой не мелькали обычно непрерывно мельтеша;щие и орущие, вечно голодные чайки, а у парапета не крутилось ни единой уточки. Чудеса!..

Они уже возвращались домой, проходили мимо задних ворот «заслонного» механо-сборочного цеха, когда по ушам ударил пронзительный рёв сирены и из неизвестно где скрытых рупоров загремел металлический голос: «Граждане!.. Воздушная тревога!.. Воздушная тревога!.. Угроза атомного нападения!.. Немедленно пройдите в ближайшее убежище!.. Граждане!.. Воздушная тревога!.. Немедленно пройдите…»

– Какая тревога?.. Какое нападение?! – закричала Татьяна, подхватывая на руки Мишу, озирающегося в поисках дядьки со страшным голосом, – Какое убежище?.. Где оно, ближайшее?.. А домой мы зайти успеем?.. У нас же ничего с собой нет – ни паспортов, ни воды, ни еды, ничего... Нас же туда не пустят!.. Серёжка!.. Ну что ты стоишь?!..

Только после её последних слов Звонарёв очнулся от шока, отобрал сына и с криком: «За мной!.. Бегом!..» бросился к цеховым воротам. Он вспомнил, где оно, ближайшее – там, под главным корпусом «Заслона».

На входе в вестибюль им наперерез кинулся кто-то из охранников – не Костя, не Ренат – кто-то из новеньких.

– Посторонним вход запрещён!.. Предъявите пропуск!

– Пошёл на; хрен!.. – заорал в ответ Сергей, – Какой пропуск!.. Людей спасай, дурак!..

Он перепрыгнул турникет и, волоча за собой жену, промчался через всё помещение к приглашающе распахнутой неприметной серой двери в серой стене. В обычное время её никто не замечал, но сейчас не заметить ставшую самой важной на свете дверь было невозможно: сверху горело-мигало яркое световое панно с оранжевой надписью «Убежище». К счастью, автоматика сработала. Они спасены.

За первой железной дверью обнаружилась другая, с круглым штурвалом вместо ручки. Его вертел старый знакомый, главный охранник Ворчун. Бывший офицер выглядел как всегда – подтянутый, собранный, спокойный.
– А, Серёжа… Привет, – буднично поздоровался он, с натугой открывая тяжёлую округлую створку, – Проходи, гостем будешь. А у нас – видишь, что…

– Помощь нужна? – вырвалось у Звонарёва помимо воли.

Он приостановился, придержал Таню. Мимо уже торопливо проходили и пробегали люди, а Сергей стоял и больше всего на свете боялся положительного ответа: «Да, дорогой, ты очень вовремя. Давай-ка, метнись по этажам, поторопи народ… А твои сами спустятся. Внизу встретитесь.»

– Дуй вниз, не задерживайся! – снял камень с его души Ворчун, – Даст Бог, ещё понадобишься, как-нибудь потом... Нет, не потом, прямо сразу и понадобишься. Там дизель-генератор, найдёшь по стрелкам… поищи кого из мотористов, запу;стите – вот и будет твоя помощь. Батареи давно не подзаряжали, надолго не хватит… Давай, давай, не тормози, у нас на всё про всё полчаса, не более… стой!.. – он отцепил кобуру с «Макаровым», сунул в карман звонарёвской куртки, – На; вот, внизу отдашь…

Потом был долгий, мучительно долгий спуск по казавшейся бесконечной лестнице, и Таня то и дело спрашивала: «Серёжа, ну как же так?.. Что же это?.. Неужели война?.. Но ведь это невозможно, так не бывает!.. Что он сказал, тревога на полчаса всего, да?.. Может, учения какие-то, а?.. Сейчас спустимся, а они скажут: «Отбой, всем спасибо», и нам придётся карабкаться обратно…»  Сергей, не отвечая, шёл и шёл, а Мишка на его руках вертелся и обиженно пыхтел: он, испугавшись сирены и страшного дядьку откуда-то сверху, уронил едва надкушенный банан, а поднять не дали, схватили в охапку и тащат куда-то. На полдороге сын перестал обижаться и задал вполне резонный вопрос:

– Папа, а почему мы ножками идём?.. Тут у них лифта, что ли, совсем нет?

– Лифта нет, Миша. Это особенный дом, они, лифты, здесь не помещаются.   

Ворчун ошибся: получаса у них не было. Было только неполных десять минут, но отставной майор об этом знать не мог. Сам он спуститься не успел – взрыв застал его там же, у стальной двери. Её он закрыть и завинтить тоже не успел. Это могло бы считаться упущением, если бы было кому считать, да и дверь как таковая, неважно, закрытая или нет, никакой роли не сыграла и сыграть не могла. Она, открытая или закрытая, расплавилась от немыслимого жара, а привратник мгновенно испарился, как и многие люди, не успевшие пройти мимо него на лестницу, ведущую в спасительное подземелье. Погибли и те, кто пройти успел, но кого удар застал на первой четверти спуска – под тяжестью обломков высотного здания земля и железобетон просели на несколько метров, похоронив их заживо.

Бетонные ступени дрогнули, затрещали и загрохотали падающие перекрытия, мигнул и погас свет. В наступившей кромешной тьме кто-то включил фонарик смартфона, кто-то закричал, кто-то разразился матерной тирадой, а когда на смену грому обвала сверху донеслись крики умирающих, люди бросились вниз уже бегом, сбивая с ног и топча друг друга. Звонарёв прижался к стене, одной рукой держа плачущего ребёнка, а другой обнимая жену и отталкивая налетающих.

– Стойте!!.. – крикнул он что было сил, – Стойте, люди!.. Вы же сами себя переда;вите!.. Стойте!..

Снизу кто-то прокричал похожие слова, и словно по команде, на стенах взамен погасших плафонов тускло засветились редкие аварийные лампы. Паника улеглась.

– Нет, это не учения… – прошептала Таня и заплакала.

Она плакала ещё пять минут, до входного тамбура, а там бросила это бессмысленное занятие сама и успокоила сына. Там, внизу, у неё на слёзы времени уже не оставалось. Точнее, не оставалось на слёзы СВОИ – всё время уходило на чужие.

Так она и сказала мужу, сидя неделю спустя с ним вдвоём под одним одеялом у пролома в стене, слушая храп спящих и тихие разговоры бодрствующих. Одеял на семью досталось три – маленькому сынишке дали такое же, как полагалось взрослым, и сейчас он спал, укрытый двумя, а им хватало одного. Это был именно вечер, двадцать тридцать по московскому времени – теперь, когда понятия «рассвет» и «закат» исчезли, люди в вечном мраке не отказались от привычки считать часы, благо часы как таковые имелись у всех.

Утро наступало для взрослых в семь ноль-ноль, для детей – на час позже. Завтракали и взрослые, и дети в одно и то же время – в девять, обедали тоже, в четыре пополудни, а ужин доставался только детям. Еду экономили.

Подземный день отличался от ночи, как и положено дню, степенью освещённости: ровно в семь тридцать моторист Женя Краснов заводил генератор и со словами: «Да будет свет!» включал рубильник. Под потолком загорались пятнадцать противно-белых люминесцентных «дневных» светильников, а два питавшихся от аккумулятора «ночных», по одному в «мужской» и «женской» половинах, гасли. Без генератора людям под землёй приходилось бы куда как труднее: он давал не только свет – ещё и тепло от калориферов, и возможность вскипятить воду для чая и сублимированной каши. Но горючего имелось немного, и его также строго экономили – в девятнадцать тридцать Женя произносил: «Да будет тьма!» и глушил мотор. 

Среди избежавших ядерной смерти людей почти все были сотрудниками «Заслона», специалистами в области электроники и кибернетики, механики и гидравлики, экономики и управления, логистики и энергетики. Был даже один педагог и два повара. Не было среди сотрудников лишь врачей и медиков вообще.

– Ты, Танюша, у меня карьеристка!.. – невесело пошутил Звонарёв, – Бе;з году неделя в фирме, а уже главный врач! Другая на твоём месте плакала бы от радости…

– Я бы тоже охотно поплакала, да некогда... Главный – это хорошо, если есть кем командовать, а если ты ещё и единственный – согласись, совсем другое дело. А вашему заму по Гэ-О за этот бункер надо памятник поставить.

– Какому заму?

– По гражданской обороне. Разве у вас нет… то есть не было такого? У нас – в каждой больнице сидит бывший военный, штаны протирает, курить запрещает и ровным счётом ни фига не делает. А ваш – красавец!

Бу;нкера в буквальном понимании здесь никто не возводил. Когда-то на этом месте планировалась станция метрополитена, для неё даже заготовили красивое название – «Баталерная». Стройка шла по-советски неспешно. Проходчики получили план-задание, подвели туннель, начали рыть рукотворный грот, а чуть позже выяснилось: никому это всё не нужно: район не растёт, прилегающая линия отлично справляется с пассажиропотоком…  перестроили в убежище, доделали уже в новом качестве, законсервировали, с приходом перестройки выставили на торги… Два десятка лет подземный бетонный хлам никто не покупал, а затем возникшее наверху новообразованное предприятие подумало-помозговало, да и прибрало никем не востребованные «хоромы» к рукам. 

Переоборудованием и модернизацией построенного таким образом ещё во времена «холодной войны» укрытия занимался всё тот же майор-«афганец». Охранник отнёсся к фактически силой навязанной ему работе с философским спокойствием и военной энергией. Потребовал полномочий, получил их и засучил рукава. Настырно качал права и униженно просил, нагло вымогал и хитро льстил… но, так или иначе, смог восстановить развалившееся, отдраить заржавевшее, накопить запасы. Сделал всё как положено.

Койки-раскладушки и скамьи, соляр для старинного, но рабочего дизель-генератора, аккумуляторы, противогазы и костюмы химзащиты, дози;метры-радио;метры, шанцевый инструмент и рация, питьевая вода, консервы и сухие пищевые концентраты… Даже некое подобие медицинского пункта выгородил, со всем, с его точки зрения, необходимым – кушеткой, столом, парой стульев и шкафчиком, где хранилась типовая «Аптечка для защитных сооружений». 

По предварительным расчётам, укрытие могло вместить полтысячи, максимум тысячу человек с одним условием: спать и есть они будут по очереди – коек хватало на сотню, алюминиевых мисок и ложек – на две. Продуктовых запасов двум сотням едоков при двухразовом питании хватило бы на неделю. В воде недостатка не было: из кранов двух умывальников текла обычная водопроводная, правда, только холодная. И воздух поступал из фильтрующих барабанов в избытке – знай крути ручные насосы. Были даже отхожие места – примитивные, но всё-таки… Куда девались сточные воды на глубине шестидесяти метров, оставалось загадкой.

Полтысячи, тысяча… а в главном здании фирмы работало вдвое больше!.. И в производственных цехах – столько же… Если б сюда прибежали все желающие выжить, мало кто из них назвал бы отставного майора «красавцем»… Если бы… Термоядерная вспышка подвела свой итог: по результатам проведённой в первый же час переклички выяснилось: мужчин – шестьдесят девять, женщин – двадцать шесть, детей – двое. Компанию Мишке в подземелье составила десятилетняя Кира, зашедшая за мамой-экономистом по пути из школы.

– Да, Ворчун – молодец, хотя он и не зам… был.

– Сердитый дяденька?

– Не, это у него фамилия такая. Он, вообще-то, начальник службы охраны, а этими делами занимался типа по совместительству. Да ты его видела, помнишь, это же он нам дверцу сюда открывал – ту, с колёсиком… А сам – там и остался.

– Жалко мужичка…

– А кого не жалко?

– Жалко мне, конечно, всех, только Мишку – больше всех… Сейчас бы он от той кашки не отказался… Серьёзно, Серёжа… Жалко маму, жалко папу…

– Погоди ты их жалеть!.. Может, у них там, в белокаменной, всё в порядке, живы-здоровы, сыты и веселы…

– Не надо, милый. Не надо. Я ведь не Мишенька наш. Вижу, слышу, понимаю кое-что. Нет там, сверху, никого – не только над нами, а и во всей стране, а скорее всего и на всей земле. Наши ребятки каждый час пытаются связаться по своей рации хоть с кем-нибудь, и что?.. А ничего. Тихо в эфире. Пусто на земле.

– И я скажу: не надо!.. Не спеши так сразу всех чо;хом хоронить. Здесь – да, случилась беда, город разрушен, и многие люди погибли. А в других местах, других городах и странах всё, я очень надеюсь, по-другому… Просто рация у нас маломощная, и антенны хорошей нет. Согласна?

– Не умеешь ты врать, Серёжка. Ни во что ты такое не веришь. Не забывай – я всё-таки у тебя не самый худший доктор, к тому же спец по мозгам и психам… Кстати, о психах. Не сегодня-завтра у половины мужиков начнутся проблемы.

  – У мужиков? А я думал, наоборот…

– Да, женщины на первый взгляд быстрее и громче плачут… Но женская истерика скоротечна, и женские слёзы, милый, не такие, как у вас.

– Соли больше?

– Не издевайся. Химия ни при чём. Бабы плачут исключительно по делу, понимаешь?.. По деткам, по мужьям, по мамкам, папкам… а когда отплачут – берутся жить заново.

– Понятно. Интересная теория. А нам, мужикам, стало быть, дети, жёны, матери, братья и сёстры – до фени?

– Нет, конечно, они плачут и горюют, как же иначе. Но их стресс чаще иной природы, и выходят они из него тоже по-другому.

– Но ведь выходят же!.. Большинство, да практически все, я же вижу, справляются.

– Выходят, да… Только не туда. Я не говорю за всех, многие в порядке. А треть, не меньше – с ними беда.

– Ты думаешь?

– Уверена. Эти – зависимы. Кто-то пьяница, а водки у нас нет и не предвидится, кто-то курил по две пачки в день, а табачка – ноль, кто-то до женского тела охоч, с той же перспективой… Я на всех на них посмотрела, со многими поговорила. Мы с тобой здесь – исключение, всей семьёй прибежали. Есть ещё парочка – Машка с Лёвкой, молодожёны ваши из маркетинга. У остальных погибли жёны, дети, пропали квартиры, машины, дома, дачи… Погляди на них – часами сидят, уставившись в одну точку, раскачиваются  или ржут без причины, анекдоты тупые травят, потом снова сидят истуканами… Им бы поплакать, пореветь по-бабьи, так нет же – гордость дурацкая не позволяет… А у меня даже тазепама нету, не говоря про аминазин… Раздаю всем подряд валерьянку, уговариваю поспать…. Пока помогает, а как дальше пойдёт – одному богу известно, если он есть.

– Всё так серьёзно?..

– Да, Серёжа, очень серьёзно. Мне самой хочется надеяться, что обойдётся хотя бы без суицидов и открытой агрессии, но… ох, как хочется...
 
– Что ж нам делать?

– А ты сам не понимаешь?.. Думаешь, я просто так его упомянула?

– Кого?

– Бога, милый, бога. Ты же в курсе, сколько нас здесь заперто, в аду этом?

– Сто без трёх?

– Правильно. А соотношение?

– Мужиков втрое больше, чем баб… Извини, женщин.

– Женщины, милый – это когда мы красивые, умытые, причёсанные и накрашенные, при юбочках, туфельках, духах и маникюре. А здесь мы, увы, именно бабы. И с учётом этого, как ты правильно сказал, соотношения, у всех наших баб, за исключением нас с Машкой, скоро начнётся в полном смысле слова общественная жизнь… 

– Да брось… Всех мужиков скопом в маньяки какие-то записываешь…

– Никого я не записываю. Но бережёного, как говорится, Бог бережёт.

– Бог-то тут при чём?

– А при том, что ты один можешь его именем…

– Нет, Таня.  Ничего я его именем не могу. И не хочу. Не верю я в него.

– Но почему, Серёженька?.. Ты же учился, знаешь молитвы, псалмы… Не для себя, даже не для меня – для Мишки!.. Да, у нас есть старшина, есть нечто вроде комитета, но если они взбесятся… не все разом, достаточно одного-двух, дальше это как чума – перекидывается на остальных, и толпа превращается в стаю голодных зверей, волков, гиен…. Даже хуже!.. Прошу тебя, пожалуйста…

– Хорошо, я попробую… Не знаю, получится ли у меня… попробую. Сию минуту, пожалуй, не буду, а как выберемся – попробую, обещаю.

 –  Обещать не обязательно, ты просто попробуй. Я в него тоже не верю… почти… а в тебя – верю... Кое-кто из наших сокамерников, между нами говоря, и сейчас молится потихоньку, так что всё у тебя получится… Сегодня – да, ты прав, все держатся на надежде... А может, как раз сегодня – самый удачный момент, а?

– Ты имеешь в виду, когда ребята вернутся?

– Ну да. Если принесут хорошие новости – как бы в благодарность, если плохие – типа чтобы не терять надежды на спасение…

– Ты, часом, не забыла, с кем мы тут с тобой имеем дело? Они же все или почти все – электронщики, физики-техники, а тут я с высшими силами!.. Молятся они… Втихаря, может, и молятся, а высунусь – засмеют…

– А ты всё же попробуй…

– Говорю же – попробую. Пусть вернутся наши разведчики, тогда и определимся. Но я же и не помню толком ни одного мало-мальски приличного текста… Жаль, не допёр Ворчун парочку карманных библий в здешнее ЭнЗэ заложить… Ему, служивому, хлеб насущный важнее всего, а до духовной пищи дела нет… Жаль, жаль.

– Угу, жаль тебе… Не будь его хлеба насущного, мы бы все уже ноги протянули… Господи, как же есть хочется!.. Всего неделю без ужина, а кажется – целый год… Никогда я этой фигни не понимала: «после шести не жри, отдай врагу…» Морда у него не треснет, у врага?.. Может, по случаю разведки нам хоть сегодня устроят званый ужин?..

– Врагу, сдаётся мне, тоже мало не показалось. Хватило и по морде, и не только. Ты вот что… пойду-ка я сделаю обход, а ты, чем по ужину страдать, лучше вон, Машкой займись. Зря Лёвушка полез в это дело, ох, зря…

Звонарёв на всякий случай взял «дежурный» фонарь и отправился на обход – рутинную прогулку по периметру огромной бетонной коробки, благодаря полумраку казавшейся ещё огромнее. Чтобы попусту не тревожить спящих, он старался ступать потише и держался поближе к стене.

Спали, разумеется, не все. Здесь, на «мужской» половине бункера, то тут, то там слышались приглушённые разговоры, иногда проскакивал то ли смешок, то ли всхлип, иногда недовольное ворчание тех, кому мешали заснуть. Кое-где виднелось неяркое мерцание последних, ещё не разрядившихся гаджетов. Интернета, идола и эрзац-бога современности, не стало, но отдельные счастливчики пока могли хотя бы читать. Скоро не станет и этого.
 
Адаптировать зарядные устройства к скачущему току старенького совкового генератора так и не удалось. Отдельные умники и умницы уже угробили несколько – сунули в розетку для кипятильника и получили дымок. Если удастся выйти, не станет и такого электричества, и бедным книголюбам останется призрачная надежда отыскать где-нибудь чудом уцелевшую библиотеку… а где её искать?.. нет их уже скорее всего, библиотек. Впрочем, если выйти не удастся, электричества тоже не станет, как только кончится солярка, а её осталось не так уж много – чёртов дизель жрёт как не в себя. 

На женскую половину, отгороженную тремя поставленными «на попа» раскладушками и целлофановыми занавесками, он не пошёл, остановился и прислушался. Тишина. Сегодня никто из рьяных мужичков не пытается добиться от дам заведомо невозможного, не лезет с ненужными ухаживаниями. Все выполняют приказ: спать, набираться сил для предстоящего завтра нелёгкого похода. Ну и слава богу. 

«Неужели она права?.. Неужели человечность в нас – вре;менная личина, хрупкая скорлупка, а под нею – злобная, жестокая харя?.. Неужели для возвращения в первобытное существования нам нужно так мало – отсутствие контроля и доступность и;скуса?.. Если так – беда неминуема, и придётся тебе, Серёженька, рано или поздно всё-таки заделаться «отцом Сергием»… Пусть не здесь, в подземелье, а уже где-то на озёрном берегу, но – придётся.

Как же нам, всей без трёх сотне счастливчиков, повезло, что это убежище не вырыли обыкновенным экскаватором, а соорудили на месте бывшей метростанции!.. По всем правилам входов-выходов в этих бункерах полагается два, а в нашем – только один… но будь их и два, разве не могло завалить и второй?.. Кстати, практически все городские убежища по сравнению с нашим ничего не сто;ят: они либо в подвалах, либо ненамного глубже, рассчитаны на обычные фугасы или бомбочку типа хиросимской… А нашему городу, судя по обвалу на месте входа, досталось что-то гора-аздо серьёзнее, и все эти подвалы разом прихлопнулись со всем своим содержимым.

Как же нам, Танечка, повезло, что мы подошли к моему родному, как ты его называешь, заводу!.. Застань нас эта сирена на набережной – всё, кранты… Застань вблизи какого-то подвального укрытия – аналогично… Да и в метро… а до него бежать было минут пять, а то и дольше… пожалуй, нас ждала бы такая же участь: так и представляется – вспышка, грохот, гаснет свет, эскалатор сперва останавливается, потом рушится, и те же кранты... Что же мне тогда приснилось, насчёт участи, у каждого своей?.. Никак не вспомнить…

Как же трудно, оказывается, просто ждать!.. Казалось бы: сиди себе, лежи, с женой болтай, псалмы вспоминай, с ребёнком играй или сказки ему рассказывай… ан нет, мысли мгновенно разворачиваются сюда, к этой дыре, откуда они должны бы уже появиться, но всё никак не появляются… Она говорит, у мужиков нервы слабые… шалишь, подруга – вон, погляди, сказано им спать-отдыхать, и дрыхнут себе, похрапывают… А твой сильный духом мужичок места себе не находит, прям как Машка какая-то... – дневальный, проходя мимо пролома, мимоходом поглядел на своё причудливо искажённое отражение, – А хорошо я всё-таки допёр эту занавеску зеркальную изобразить – и не сквозит, и детям забава – типа комната смеха…»

Да, защиту старинный бункер обеспечивал на все сто, и в первую очередь благодаря своей глубине – шутка ли, шестьдесят метров!.. А вот вход, он же выход, был один-единственный. И, едва счастливая сотня без трёх спустилась ниже двадцати метров, этот единственный вход-выход с грохотом захлопнулся. Они оказались в мышеловке.

 Недостроенную станцию в своё время переделали в укрытие и сразу приняли меры, дабы оградить его ценное содержимое от всевозможных любителей полазить где не следует, стащить что плохо лежит, а то и просто напортить, нагадить… Эти деятели гордо именуют себя «диггерами». Они возникли одновременно с первыми метростройками и с тех пор не выводятся, от них не защищают даже решётки. Только сплошные стены. Поэтому объект так и отгородили от шедшего к нему тоннеля – сплошной стеной. Материалы следует экономить, и стену возвели не из железобетона, а всего-то из кирпича. Да, отгородили не бетоном, а кирпичом, но – отгородили, и дверцы не оставили.

Поскольку оштукатуренный кирпич от бетона внешне неотличим, искать уязвимое место пришлось «методом тыка» – простукиванием. Стучать начали не сразу – только убедившись в полной невозможности выйти через вход.

Туда, к завалу, на второе утро поднялся самый молодой и самый энергичный Лёва, он же Левон Доникян. Он порывался сделать это ещё раньше, и Маше стоило немалых усилий удержать рвущегося в бой мужа. «Там же люди! – восклицал Лёва, – Вы же все это знаете!.. Их же ещё можно спасти!.. У меня в Спитаке так родные погибли, дома обрушились, а их никто не вытащил!..»

 Охладил его пыл свежеизбранный «старшина», бывший до катастрофы главным инженером.

– Если тебе так не терпится облучить свои молодые яйца, не смею задерживать, – пожал плечами Игорь Михеевич Про;тас, вдвое старший многоопытный мужчина, – Ты, когда Спитак случился, ещё не родился, а я в армии служил, сапёрной ротой командовал и трупы там из-под завалов доставал. Трупы, понимаешь?.. Тогда зима была, конечно, но даже летом под тонной бетона больше минуты никто не выживет. А на этих, на лестнице – знаешь, сколько упало?.. И облучение ещё. Не веришь?..  Бери лом, бери фонарь, иди, смотри… Прибор не забудь.

Лёва взял фонарь, взял лом, позвал с собой двух таких же молодых и отчаянных, Васю Лосицкого и Юру Бруевича, отличавшихся от него в основном семейным положением – оба жениться ещё не успели. Открыли герметичную стальную тамбурную дверь, сходили, посмотрели, послушали, позвали-покричали, ещё послушали. Никто не отозвался. Глянули на шкалу радиометра, и бегом вниз. 

Поторопиться с поиском выхода заставил резко снизившийся напор воды. Если в первый и второй день текло вполне прилично, то на третий стало понятно: питающая бункерные санузлы труба где-то пробита. Сходное положение складывалось и с вентиляцией. Воздуха как будто хватало, но дышать стало тяжелее. Старшина объявил общий сбор, недолго посовещались и единогласно приняли решение: надо искать выход.

Уровень радиации у верхнего завала за трое суток понизился более чем в сто раз, следовательно, и наверху примерно та же картина. А вот пробиться наверх по лестнице – нереально. Туда сходили ещё раз, убедились. Если бы сверху, краном и бульдозером, тогда конечно… а так, вручную, да ещё и снизу… – нет, нереально.

Неугомонный Лёвка обошёл огромную бетонную коробку по периметру и предложил в поисках прохода «потыкать ломиком во-от здесь, где стена гудит как бочка». Свой выбор он дополнительно аргументировал примерно так: «Бункер наш копали не сверху, а откуда-то сбоку – значит, должен быть хоть один туннель. Где он может проходить?.. Да где угодно, но я бы искал вот здесь, за генератором и сортиром. Движок наш дымит?.. Дымит, ещё как! А выхлоп куда девается?.. Если бы сюда, к нам – давно б  все угорели, а ничего подобного пока не наблюдается, следовательно, выхлопная труба гонит всю гарь куда-то в сторонку, и опять же не в нашу вентиляцию. А куда?.. В туннель, куда ж ещё!.. И говнецо наше стекает туда же…»

Два лома, пара лопат и топоров – всё это ждало своего часа, обёрнутое промасленной бумагой. Нашлись и рабочие рукавицы, и желающие помахать железками, разогнать по жилам застоявшуюся кровь.

За полдня пробили дырку в кулак, к вечеру расширили до оконной форточки, посветили и ни шиша не разглядели. Лазить на разведку вызвался самый худой – снова он, молодожён Лёва. Его для страховки – а вдруг там бездонная пропасть? – обвязали канатом из брючных ремней, и вскоре выяснилось: пропасти нет, есть уходящий в обе стороны туннель круглого сечения диаметром не менее пяти метров.

– А запашок там, ребята… – Лёва мечтательно закатил глаза, – Нектар, клянусь мамой!.. Как будто посреди шоссе насрали!..

– Ищущий да обрящет! – заключил старшина, – Есть бог на свете!.. Это, ребята, наш последний и решительный шанс!.. На сегодня хватит, а завтра…

– Михеич, ты чего?! – возмутились разрушители преград, – Какое завтра?.. Будем бить, пока не пробьёмся!

Мнение сторонников немедленного продолжения работ возобладало, и уже к следующему электрическому полудню была готова дыра метр на полтора или, как её назвали авторы произведения, «окно в Европу». Оттуда ощутимо тянуло холодом, сыростью и описанными Лёвой ароматами.

Несколько наиболее решительно настроенных узников подземелья выдвинули предложение немедленно сниматься, брать ноги в руки и двигать всем табором – вправо или влево, неважно куда, главное – идти.

– Направо идти, по-моему, глупо, – авторитетно заявил молодожён, – Всё же ясно, как день: туда, вправо, говняный ручеёк течёт – следовательно, там понижение. А дым уходит влево. За ним мы и пойдём. Но для начала я бы сходил на разведку.

– Почему – ты? – резонно поинтересовался Протас, – Мужиков у нас и без тебя хватает, и поздоровее, между прочим…

– Да-а?.. А в пещерах все; ваши здоровые бывали?

В пещерах, как выяснилось после короткого опроса, бывали не все. Если уж совсем точно – все, наоборот, не бывали.

– А я, Машка не даст соврать, облазил и Птичью, и Медвежью, и в Верёвкинской ещё школьником до дна доползал. А это, чтоб вы знали, самая глубокая пещера в мире. Здоровые они!.. а я не только здоровый, но ещё и худой – пролезу где угодно. Так что я иду точно, а со мной – двое, лучше не по жребию, а добровольцы, и желательно не из самых амбалистых.

Поскольку добровольцами вызвалось более двух десятков, без жребия всё же не обошлось, и через четверть часа разведгруппа, вооружённая тремя фонарями, топором и ножами, была готова к походу. По настоянию старшины их снабдили противогазами, непромокаемыми штанами из защитных комплектов «Л-1» и радиометром. Дали и походный паёк, на случай, если не уложатся до обеда – банку тушёнки и бутылку воды. С учётом пещерного опыта Лёва изготовил спецкраску, дабы гарантированно найти обратный путь: наскрёб сажи из дизельного выхлопа, смешал с маслом из его же картера, и готово – на туннельной стенке получалась хорошо заметная отметина.

– Лёва, пожалуйста… – сдерживая слёзы, сказала Маша, – Прошу тебя, не ходи… ну пожалуйста!.. Мы же не в пещере, в конце концов… Пожалуйста!..

– Извини, Маш, не могу. Они без меня пропадут, а я… – я обязательно вернусь, и мы пойдём уже все вместе. Не бойся за меня, ладно?

Звонарёв, не допущенный до жеребьёвки по причине отцовства несовершеннолетнего сына, отозвал главного спелеолога в сторонку, «на два слова». Тот отошёл, а «в сторонке», на женской половине, не дав сказать ни слова, взъеро;шился:

– Вот только не надо меня уговаривать, типа у тебя молодая жена, на кого покидаешь…

– Ты стрелять умеешь? – не тратя времени на пустые разговоры, Сергей достал последний подарок Ворчуна, – Вот из этого?

– Ух ты… Из этого конкретно – не приходилось, а вообще – да, умею.

– Тогда бери. Даст Бог, не пригодится, но… по-моему, и не помешает. Вернёшься – отдашь.

Трое ещё минуту постояли у пролома, а девяносто четыре остающихся полукругом выстроились напротив. Маша уже ни о чём не просила уходящего в безвестность мужа, но и не плакала, лишь молча шевелила губами, словно беззвучно что-то шептала.

– Эй, девчонки!.. – нарушил торжественность церемонии один из добровольцев, программист Родька Ку;желев, – Ну поцелуйте же нас хоть кто-нибудь напоследок… я хотел сказать, на дорожку!..

– Машка, ты не против, если я твоего Лёвушку чмокну? – из строя вышла Кирина мама и, не дожидаясь разрешения жены и согласия мужа, взяла вспыхнувшего Лёву за уши, смачно поцеловала в губы, – Ступай, сладенький, налево! Смотри, не заблудись там и на посторонних баб не заглядывайся!..

Лёвушкиным спутникам досталось поцелуев втрое больше, и если бы не вмешательство старшины, церемония грозила затянуться.

– Всё, бабоньки, хорош! – скомандовал начальник, – Так они и до ночи никуда не уйдут. Вперёд, ребята!.. Попусту не рискуйте, не найдёте сегодня – схо;дите завтра, послезавтра, да и сменить вас есть кому. Удачи и ни пуха, ни пера!

И они ушли. Они ушли, но возбуждённая прощанием подземная община по-прежнему оставалась на месте, роилась и гудела, и Протас воспользовался случаем провести объединительную лекцию.

– Мы обязательно выйдем отсюда, – убеждённо заявил бывший главный инженер и сапёрный командир, – Обязательно!.. Выйдем, сориентируемся и пойдём к озеру. Как сориентируемся?.. Элементарно. Город, несомненно, разрушен, от домов, улиц и прочих скверов ни фига не осталось, одни радиоактивные развалины, и пытаться идти по привычным маршрутам было бы глупо и вообще невозможно. И по солнцу сориентироваться не выйдет – его, вероятно, не видно из-за дымной и пылевой завесы. Но каналы и особенно Нева никуда не делись. Нам всего и требуется – найти любой канал, по нему выйти к реке, а дальше – дело плёвое. Вдоль по бережку против течения… денёк-другой, а там и Ладога.

Зачем нам идти к о;зеру?.. Объясняю. Озеро – это вода. Много хорошей, чистой воды. А вода – это жизнь. Там – меловые скалы, пещеры, лес… он, может, и сгорел, но не весь же!.. Там мы либо найдём пригодные для жилья пещеры, либо построим шалаши, хижины, бунгало… Там мы найдём или сами сделаем себе лодки, будем ловить рыбу, птиц и зайцев, к весне отыщем и обработаем поле, где-нибудь раздобудем семян, у нас будут посевы, хлеб… Ещё обязательно встретим таких же, как мы, выживших, соединимся с ними, ведь сообща любые тяготы преодолевать легче. Вы, кто помоложе, создадите новые семьи, у вас родятся дети, а у них будут свои детишки, потом внуки, правнуки… Будем жить, люди!  Мы – будем – жить!

А теперь я предлагаю всем хорошенько отдохнуть, набраться сил. Завтра предстоит большая работа – мы должны не просто выйти из этой подземной тюрьмы… спасибо ей, конечно, огромное… мы должны унести из неё всё, что только можно унести. И остатки продуктов, и воду, и горючее, и одеяла, и всё железо, радиостанцию, инструменты… одним словом, всё. Поэтому сил нам понадобится много.


Добровольцы ушли в разведку, и чёрная дыра провала после их ухода показалась ещё чернее. Казалось бы, всего-навсего дырка в стене, открытая дверь, куда недавно ушли товарищи и откуда вскоре придёт спасение, но люди почему-то избегали подходить к ней и тем более заглядывать. Вдобавок оттуда здорово дуло – особенно после выключения дизеля, и ещё прилично воняло.

А Татьяне казалось, будто из темноты туннеля на неё всё время кто-то смотрит, наблюдает – кто-то недобрый и опасный.  Она со смехом поделилась своими страхами с мужем, Звонарёв посветил в проём, убедился сам и показал ей: там, кроме «говняного ручейка», нет ровным счётом ничего и никого. А чуть погодя достал из аптечки изотермическую спасательную накидку, хорошенько расправил и закрыл пробоину. Блестящая металлизированная плёнка под напором воздуха мгновенно расправилась, и получилось своеобразное зеркало. Смотреться в него, правда, среди взрослых желающих не нашлось, а вот Мишке с Кирой новый аттракцион понравился. Они крутились перед выпуклым серебром и так, и эдак, корча гримасы и заливаясь весёлым смехом. Дети есть дети…


В этот же день, шесть часов спустя. Где-то под руинами города на Неве

Время шло. Прощальное возбуждение мало-помалу улеглось. Состоялся обед, скудная еда порадовала не слишком, но еда есть еда, после неё кое-кого потянуло в сон. Время шло. Прозвучали слова «Да будет тьма!», генератор заглох, свет сменился полумраком. Время шло, а их, разведчиков, всё не было.  Прошло шесть часов, а они всё не возвращались.

 Они, трое молодых, крепких мужчин, уже шесть часов назад ушли в неизвестность и не вернулись. Всем очень хотелось думать  «ещё не вернулись» или «пока не вернулись», большинство так и думало, успокаивая себя мыслями вроде: «Да мало ли… кто-то из них мог подвернуть ногу, застрять в узком лазе… пока доставали, потеряли час-другой и вот-вот подойдут… А может, нашли один выход, а он чем-то не устроил, ищут новый… придут, придут, не могут не прийти…»

Большинство старались так думать, надеясь на лучшее и в то же время понимая: прошло уже чересчур много времени для возможности благополучного возвращения.

И лишь одна из них не думала ни о чём – ни о прошедшем времени, ни о причинах задержки. Она ждала. Ждала и верила, верила всем сердцем, всей душой: он вернётся, он обязательно вернётся, он не может не вернуться – к ней, к ним.

Да, именно так – не просто к ней, своей единственной женщине, своей любимой жене, а к ним – к жене и будущему сыну. Или дочери. Маша не сказала Левону о едва начавшейся беременности и теперь горько жалела об этом: ведь если бы у неё хватило смелости сказать, он мог и не пойти туда, в эту чёрную дыру, скрытую сейчас идиотским «кривым зеркалом». Нет, не так – он не смог бы пойти, не смог бы оторвать себя от неё, как оторвал шесть бесконечных часов назад. 

Она сидела на холодной жёсткой скамье в нескольких шагах от провала, куда канул муж, обхватив себя за плечи и вполуха слушая тихий разговор сидящих поблизости Звонарёвых. Татьяна несколько раз пыталась вовлечь в беседу и её, но Маша либо игнорировала обращённые к ней фразы, либо отвечала однозначно и невпопад.

Сергей отошёл – отправился на свой игрушечный «обход», а Таня сходила к сыну, поправила сползшее одеяло, вернулась и подсела поближе.

– «Какие, к дьяволу, обходы?.. – досадливо думала Маша, – Мы вам что – дети в школьном летнем лагере?.. Или заключённые преступники в бараках на зоне?.. Староста, комитет… Идиоты!.. Эта тоже хороша – корчит из себя суперспеца;… Подумаешь, врач!.. Случись у кого что серьёзное – чем ты поможешь, доктор Айболит хренов?.. Таблетку от животика, а там, может, аппендицит гнойный, язва или грыжа вообще… Сейчас пристанет: ах, как я вас понимаю, вы волнуетесь, а вам надо поспать, давайте ляжем, таблеточку скушаем…»

– Машенька… – вкрадчиво начала Татьяна, – По-моему, вам пора поспать. Здесь холодно, вы вся дрожите…

– Ничего мне не холодно. И спать я не хочу.

– Я понимаю, вы волнуетесь за него… Ну хотите, я дам вам таблеточку?

– Засунь свои таблеточки знаешь куда? – прошипела взбешённая фурия, – Оставьте меня в покое – вы, все! 

 – Хорошо-хорошо, я больше ни слова не скажу. Но всё же разрешите мне посидеть рядом с вами. Давайте одеялом вас накроем…

– Убирайтесь от меня со своим одеялом!..  Люди потеряли всё – всё!.. А вам важней всего дисциплина, порядок… дайте нам только выбраться отсюда – мы с Лёвушкой тут же рванём от вас подальше, и подави;тесь вы своим озером, вашими рыбалками и посевами!.. Выживем как-нибудь, если не сдохнем от радиации... А от неё все сдохнут… Проживём сколько бог даст без вас и вашей дисциплины, вашего порядка, ваших одеял, ваших таблеток, будь они трижды прокляты!.. Это из-за вас он так себя ведёт, хочет казаться самым-самым, пользу всем приносить… А на самом деле он совсем другой, он хочет быть со мной, со мной одной, и не смейте никто его целовать, он только мой, слышите!.. Мой, слышите?.. Слышите?..

И тут она услышала.

– Они пришли!.. Вы не верили, вы все уже не верили, вы все уже спать улеглись, а они всё-таки пришли!.. Мой Лёвушка не мог меня оставить!.. – Маша с торжествующим видом подбежала к «кривому зеркалу», – Тихо!.. Тихо, я вам говорю!.. Молчите, молчите все!.. Слышите?..

В наступившей тишине это услышали все, кто не спал. За зеркальной накидкой действительно кто-то был: оттуда доносились неясные звуки… правда, это не слишком походило на человеческие шаги – какие-то шорохи, шелест, шевеление…

– Лёвка, ну перестань прикалываться!.. Я же знаю, это ты!.. Заходи, рассказывай, что; ты там нашёл!

С этими словами женщина отдёрнула занавеску. И ещё за секунду до её пронзительного крика Звонарёв понял: нет, ничего не будет. Не будет долгого пути по туннелям и выхода на поверхность, не будет серого неба и скудного солнца, не будет радиоактивных развалин, каналов, Невы и трудной дороги к озеру, не будет пещер и хижин, рыбалки и посевов. Ничего этого не будет.

А вот званый ужин сегодня состоится. Только людей на него пригласят отнюдь не в качестве едоков.

Из черноты пролома в полумрак бункера сплошным, огромным, бесконечным потоком хлынули крысы