Мученик

Заточение изменило его. Острое лицо, выделявшееся характерной красотой, под стать древним римским патрициям, и непостижимым образом привлекавшее ранее противоположный пол, сейчас «поистрепалось». Морщины, до этого неприметные и прозрачные, стали выделяться резче, под хладными мерцающими в темноте глазами уже давно пролегали глубокие темные круги. Будучи раньше всегда гладко выбритым, с хорошо зачесанными и уложенными волосами на голове, теперь же он зарос густой медной бородой с проблескивающей изредка сединой, а шевелюра, которой он когда-то гордился, как-то слишком резко поредела. Кроме этого, он изрядно потерял в весе, что теперь, уже полгода спустя, можно было явственно отметить, но тем не менее телосложения оставался крепкого. Но это лишь изменения внешние, касающиеся физического облика человека, не имевшие по сути своей никакого значительного смысла, что же до трансформации внутренней, то тут-то изменился он чрезвычайно. Нрав его, раньше веселый и буйный, подкупающий своим задором всех окружающих, теперь был смирен и кроток, но в воспаленном мозгу, в самых таинственных и глубоких уголках подсознания пылал дикий огонь. Пламя это совсем недавно еще пожирало его. Особенно это бывало ощутимо, когда он, лежавший на своей неудобной кушетке, вперив взгляд в чернеющий от разводов потолок, и слышавший шуршание и писк мышей за стенкой, мрачно думал о своих перспективах.
«Они не выпустят меня. Знают, что если я выйду, то все кончится. Разрушится их воздушный замок. А я молчать не стану, нет, не таков я. Меня им не купить, что бы они там не предлагали, какие суммы бы не сулили, и индульгенция мне не нужна!».
Подобные мысли стали нормой в его голове, раз от разу менялись только слова, но смысл всегда оставался неизменным. Такова уж особенность каждого одержимого человека: от своих мыслей он не может избавиться, куда бы он не шел, чем бы не занималось тело его, разум же будет возвращаться к объекту его одержимости, и тем самым потихоньку разрушать то, что некоторые называют здравым рассудком. До тех самых пор, пока человек не сойдет с ума или же не разрешит свою насущную проблему. И он нашел способ. Решение пришло в один из тех отвратительно долгих, и от того мучительных, вечеров, когда делать было абсолютно нечего, кроме того, что вспоминать прошлое: нерадивое детство, пьяное отрочество, шебутную, пропахшую женскими духами, юность и взрослую жизнь. А ведь еще совсем недавно, до самого его заточения, было время, когда он уже думал, что все мечты его осуществились. Еще бы! Ведь его признали даже самые упертые литературные критики, он стал в каком-то роде авторитетом для начинающих писателей и журналистов, у таланта его появились несметные почитатели, а молодые поклонницы облюбовали постель. Но у всякой истории есть конец.
«Я был глуп, вся эта беспечная разнузданность и жажда легкой наживы испортили меня. Сделали меня, не на что не способным, ленивым потаскуном, привыкшим только почивать на собственных лаврах. Я-то дурак, думал, что они не посмеют тронуть меня, что я якобы неприкасаемый, любимец народа, его глас. А если бы у меня была хоть толика здравого смысла, хоть малейшая его крупица, то я бы ни за что не написал ту треклятую статейку!».
Вывод этот, до того въевшийся в память, что стал уже непреложной истиной, вдруг поколебался. Ему вдруг отчаянно захотелось доказать самому себе, что он не прав, что он перепутал причины и следствие, и посмотреть на все произошедшее под совершенно другим углом.
«Постойте-ка, ну а что если... а что если я все сделал правильно? Да, я любил женщин, подчас жестоко, пренебрегая их чувствами. Каюсь. Да, я употреблял часто и помногу и не только алкоголь, транжирил деньги, и угощал своих никчемных предателей-«друзей». И это моя «заслуга». Не веровал в бога. Да, и такое было, и в этом, я тоже, возможно, виноват. Но я во всяком случае был честен с собой, жертвовал, когда стал получать уже действительно большие гонорары, на благотворительность, никогда, никогда, слышите, не врал себе и окружающим, и хоть был неидеальным человеком, но кто меня назовет главным грешником? И за что? За то, что я жил, как хотел, при том, что добился всего собственным трудом? Так ведь любой другой на моем месте делал бы тоже самое, что и я! А если в чем я и виноват на самом деле - так это в том, что не вложил в ту статью еще больше смысла, не обличил еще большее количество пороков этих прихлебателей, не раскрыл всех их грязных делишек! Да, а я ведь мог организовать протест, революцию! А ограничился только тычком под дых, не более того. Но ведь даже этого хватило для того, чтобы они испугались меня, и ведь сделал же я это? Сделал. А те, кто так любят называть себя законопослушными гражданами, никогда бы не осмелилились на подобное, даже при том, что их закон сейчас забивают ногами. Открытый протест не для них, это слишком сложно, их удел роптать на кухне, ругая власть за миской остывшего супа! Но раз я перешел ту, немыслимую для них, черту, то я, получается несоизмеримо выше их, и плевать в конечном итоге, что умру за свой поступок. Пусть. Но ведь моя участь останется в народной памяти, обо мне будут говорить, возможно даже под стяги с моим портретом встанут будущие поколения освободителей. Как бы то ни было, но я останусь в истории. Стану мучеником, погибшим за праведное дело».
Вывод этот, до того поразил его, что он тут же вскочил со своего неудобного лежбища и стал ходить взад-вперед по тесной камере. Глаза при этом болезненно блестели, а лоб быстро покрывался испариной.
«Так получается и смерть не страшна, а в радость только. О, это даже хорошо, как нельзя лучше! Если меня казнят, расстреляют, а я при этом останусь не сломленным, то и мои убеждения, оставшиеся после меня, станут только крепче. Уже представляю, как ту изобличительную статью через нескольлко лет после свержения этого гнусного режима напечатают многомиллионным тиражом, а моей фамилией назовут улицу или станцию метро, или...».
Он думал об этом еще долго, пока наконец, изможденный от дум своих не уснул, а спал в этот раз он как младенец. И снился ему терновый венец, возвышавшийся на челе его, а сам он, нагой, избитый, но оттого еще более счастливый, был распят на огромном деревянном кресте. И терпел муки свои он с улыбкой, не взирая на испепеляющую жару, смрад и крики надоедливых простолюдинов...

Обличитель.

Немного полный, сутуловатый, одетый в старомодный костюм этот человек казался не подходил окружающей его обстановке, если не сказать, выглядел совершенно неуместно. Если взглянуть на лицо его, то ничего примечательного и интересного в нем вы бы не отметили, про таких часто говорят: «бог обделил красотой», и выражение в этом случае является чистейшей правдой. Однако, все же, к чести его, было и в нем нечто примечательное и особливое, а именно: глаза, подчас горевшие праведным гневом, а подчас излучавшие жеманное спокойствие, но тем не менее в каких бы распаленных чувствах не находился их обладатель они всегда взирали на все и на всех с некой, одному ему понятной, хитрецой и легко читаемой насмешкой. А это, согласитесь, немаловажный факт, говорящий достаточно много об этом необычном персонаже и об его уверенности в собственных силах.
В кабинет, который занимал этот, несомненно, высокопоставленный человек, постучали:
- Вводите - величественнно и звучно сказал он.
- Ну что, привели, ну наконец-то, а я вас так ждал, так ждал! Как же постарели, просто ужас - выдал он быструю тираду своим удивительно высоким голосом.
В его небогатый, но со вкусом обставленный кабинет под конвоем зашел мужчина средних лет, сильно уставший, судя по осунувшемуся пожелтевшуму лицу, бородатый, местами на голове его видны были проплешины, но выглядевший при всем этом чрезвычайно благородно. Одет он был в обычную тюремную робу, но держался прямо и уверенно, с большим достоинством, хоть и давалось это, по-видимому, ему с большим трудом. Надзиратели, повинуясь жесту своего начальника, поспешно вышли.
- Присаживайтесь, пожалуйста - насмешливо протянул «О», который встал из-за стола и подошел вплотную к своему гостю.
- Признаться я даже скучал по вам, по вашей умной, хоть и потрепанной физиономии, по учтивым манерам. А то знаете, скажу вам по секрету - тут он низко наклонился, к самому уху «М» - меня достала эта чернь - жестом головы он показал на дверь - да, да, не удивляйтесь, они же совершенно ничего не смыслят во всем этом — сказал заговорщеским шепотом он и руками попытался охватить чуть ли не все пространство небольшого кабинета — то ли дело мы, умные и начитанные люди, жаль только... - тут он помедлил, выпрямился в полный рост, все еще смотря сверху вниз на М. - жаль только не на своих местах.
При этих словах О прошествовал к своему столу и сел за него, вперив взгляд в М.
- Знаете, что я хочу сказать вам? Я хочу признаться. Я вас уважаю, уважаю даже больше, чем вы себе можете это представить. Уважаю вашу смелость, вашу несгибаемость, силу духа, которую вы доказали, выдержав пытки и долгое одиночество. Да, смею вас уверить, это действительно стоит уважения! Многие бы на вашем месте, а я уж таких повидал, поверьте на слово, сломались бы в подобных нечеловеческих условиях. Но вы! Что сделали вы - вы только утвердились в своих взглядах! А это дорого стоит. Я помню вас, только поступившим в наше замечательное учреждение. Помните? Вы еще тогда были известным писателем, автором нескольких замечательных работ. Сколько же по нашим необъятным широтам гуляло слухов о ваших любовных похождениях, о ваших блистательных победах на литературном поприще. Помниться - тут О наморщил лоб и выдержал театральную паузу - помнится вам вручал награду даже наш любимый президент! Когда я это все услышал, и когда узнал, что вы нас, неразумных и никчемных, удостоите своим визитом. Ух! У меня тогда аж дух захватило. Вот как я был рад встрече с вами. Но, признаться, вы меня разачаровали поначалу: что-то там выкрикивали, буянили, брыкались даже вроде, если мне память не изменяет, вашего покорного слугу неприятным словцом назвали - «О» снова прервал рассказ, укоризнено но все с той же неизменной хитрецой посмотрел на М, который внимательно и молча слушал - Но я, конечно же, не в обиде - продолжал О - я знаете даже очень рад, смотря на вас сейчас и сравнивая с тем, что было тогда. Да работа была проведена несомненно огромная. И большая здесь заслуга ваша, мой дорогой друг. Да, да, вы не ослышались. Мы сделали лишь малую часть, но вы довершили начатое и теперь передо мной не тот великосветский, разодетый франт, а настоящий борец за идею, ну или кем вы там себя считаете? - с интересом вопрошал «О». Так и не удостоившись ответа, он молвил.
- Представьте себе, а я даже читал ваши книжки. Меня там больше всего поразил не сюжет или, помилуй бог, литературынй стиль. Нет. Самое любопытное было в той горячности, с которой вы описывали некоторые политические взгляды своих персонажей. И помнится мне, проводили даже какие-то недостойные аналогии с нашим миропорядком. Я это сразу заприметил, и они тоже - показал «О» пальцем вверх - Но не будем о высоком, давайте лучше о нашем, земном. Я ведь когда-то, впрочем, уже давно, тоже пописывал стишки, зарисовочки маленькие прозаические, далек, конечно, от вашего таланта был. Но представить себе могу, какой это труд. Но вернемся, однако же, к вам, мой любезный. Вот вы смотрите на меня загнанным волченком, думаете про себя наверняка: «и что этот идиот передо мной распаляется, заняться ему больше нечем что ли», ну думаете, признайтесь! По усмешечке вашей вижу, что до сих пор так думаете. А я вас, знаете ли, раскусил. Знаю, кого вы из себя строите, знаю, что о себе думаете, даже догадываюсь сны какие по ночам видите...
- Зачем вы все это говорите? - впервые за весь разговор сказал «М». Голос у него был хриплый, слова необычайно тяжело давались.
- А, ну раз сразу к делу, то приступим. Вы сильный человек, я уже говорил вам это, при этом вы довольно умны, и это я тоже уже говорил! Но ваша воля не настолько сильна как вам кажется, а что же касается вашего ума, то вы себя и в этом аспекте переоценивайте. Поймите, все ваши мечты о публичной казни, о повешении, о расстреле, где ваше воображение несомненно вам рисует такие сладостные для мученика картинки - несбыточны. Вы, наверное, к тому же представили, что перед гибельной минутой произнесете прощальную речь перед всем скопившимся людом. О, друг мой, блаженен тот, кто не прозрел. Вы как дитя, честное слово - криво усмехнулся «О».
- Мы вам не доставим такого удовольствия, мой дорогой. Вместо этого я хочу предложить вам разумную сделку - проворковал «О», откинувшись в своем кресле
«М» мрачно взглянул на него, насупившись, задумался.
- Сделка простая, вы должны написать опровержение своему дурному пасквилю - возвысил голос «О» - ну а мы, со с своей стороны, обещаем вам быструю и легкую смерть. Каково?
- Это вам даром не сойдет - хрипло воскликнул «М» - за меня отомстят. Я... - зашелся вдруг он в приступе кашля.
- Знаете, в чем шутка? Мир изменился, пока вы тут отдыхали, люди поменялись. Пропаганда — это дело хорошее, нужное, как говаривал один известный персонаж. О вас забыли, вы же обычный писака, которых пруд пруди. Думаете, массы поднимутся на вашу защиту? Нет. Думаете, они узнают о вашей смерти? Опять же, нет. Мы это знаем, потому что за тот срок, как вы заблагорассудили пропасть, никто и не пискнул из ваших так называемых друзей, потому что знают, что где власть, там и сила. А где сила там должен обязательно присутствовать страх - «О» привстал и начал распаляться все больше и больше, голос его порой доходил до запредельных высот - Ну а вы, наш агнец божий, думаете, что готовы пойти против нас? Да вы же сами их презираете, народ-то свой, считали себя наверняка выше их, лаская продажных девушек, а? Разница между вами и бедняком в том, сколько вы готовы были отдать за девушку! А ваши пожертвования, какой жест доброй воли! Только вот почему-то я о них вычитал со страниц глянцевого журнала, уж извините, имею такую слабость. Так для кого были сделаны эти пожертвования, друг мой любезный: для униженных судьбой или для вашего непомерного эго? Можете не отвечать, ваш ответ мне не интересен. Итак, повторюсь у вас есть выбор: написать опровержение своих слов, написать красиво и грамотно, как вы, я уверен, умеете, или же подохнуть в своей грязной одиночной камере от мышьяка. Ах, да. Вы же не знали, извиняюсь за поспешность, тотчас все проясню - «О» встал, сделал несколько шагов по напрвлению к «М» и уселся на краешек стола прямо перед ним.
- Видите ли, еда, которую вы смакуете с таким наслаждением в своих покоях, отравлена. Напичкана мышьяком, причем каждый божий день дозы становятся все больше и больше. А вы думаете почему вы так препротивно кашляете, и почему вдруг так оскуднели ваши волосья, а еще - тут он придвинулся к «М» и сильно вдохнул воздух ноздрями - А еще, мой дорогой, вы смердите - тут черты лица его неприятно скорчились, он отстранился, отошел к большому пластиковому окну и демонстративно встал спиной к своему гостю.
- Ваш ответ? - серьезным тоном, так и не оборачиваясь к «М», отчеканил он.
- Могу? Могу... я подумать? - слабеющим голосом, потерявшим вдруг всю благородность, спросил «М».
- Ответ? - жестко повторил «О».
- Я... я согласен - вдруг вымолвил «М», ранее ни за что не ожидавший от себя подобного.
- Выведите - тотчас же зычно скомандовал «О» своим подручным, которые будто только и дожидались этой команды за дубовой дверью. Ослабевшего и изрядно уставшего «М» буквально выволокли в коридор. На ногах он уже стоял с трудом.
- Удачи тебе - одними губами еле различимо прошептал «О» и задумчиво взглянул на тюремный скверик внизу. Он раньше тоже писал, хоть и неумело, но старательно, постоянно набираясь опыта, читая с придыханием рассказы Брэдбери, и с головой погружаясь в миры Толкиена. В детстве он был редким и ранимым мечтателем, долго плакавшим над последней главой «Белый Бим и черное ухо», и не выносившим, когда жестокие мальчуганы, друзья его детства, издевались над дворнягой Лайзой.
В кабинет постучали.
- Вводите — громко сказал он.
Днем он выступал на огромной арене, а вечерами беспробудно пил. Денег на такую жизнь хватало с излишком, даже что-то оставалось на выплату долгов кредиторам. И хоть утро было тяжелым, но он никогда не жаловался.
- А кто говорил, что будет легко? - усмехался К
Аплодисменты, иногда шквальные, а иногда еле слышные хлопки, всегда принимал легким кивком. После чего сразу, не оборачиваясь к залу, уходил.
- И почему его еще не освистали? - с завидной регулярностью спрашивал себя директор цирка.
После окончания выступления курил, встав у запасного выхода на манеж. Компанию составляли силач Б, местный инженер Петрович, а иногда молодая гимнастка Л. В этот раз компания была в полном составе. Петрович в красках описывал личность директора цирка, при этом боязливо посматривая по сторонам. Силач как обычно вяло поддакивал. К отстраненно курил. А Л изредка бросала на него взгляды, переминаясь при этом с ножки на на ножку. Вдруг спросила.
- А у тебя, что нового, К?
Прервав рассказ на самом интересном месте, инженер неодобрительно глянул на нее
- Ничего. Как и всегда.
- Скучный ты человек. Как тебя не спроси, а ответ у тебя один и тот же.
- Каков уж есть. Чай, не клоун.
- Смешно. А ты и правда не клоун. Ты уже без пяти минут мертвец - сказала Л, каблуком втоптав сигарету в асфальт. А потом, резко развернувшись, ретировалась.
- Ну и дамочка. И чего она только от тебя хочет? - спросил инженер.
К не ответил. Вместо этого он покрепче затянулся сигаретой.
Вокруг стояла кромешная тьма. Только лунный свет позволял хоть что-то видеть. А видны были лишь ветки голых деревьев, ветки которых бросали тень и казались живыми, которые своими несуразными конечностями старались ухватить за ногу и уволочь под землю. Его охватил ужас от представленной картины в голове. Он попытался бежать. Но внезапно понял, что не может этого сделать - как будто на ноги были надеты тяжелые кандалы. Он упал и начал еле ползти. Ползти, что есть силы. Но самое страшное оказалось впереди. Или позади. За ним гнался кто-то или что-то. Он его не видел, но в голове рисовалось что-то страшное, не похожее на человека. Он полз, но чувствовал, что что-то его догоняет. Он захотел закричать. Закричать, что есть силы. Но крикнуть не смог - ком, схвативший за горло от ужаса и пересохшее горло, сделали свое черное дело.
Днем выступал на арене, а вечером беспробудно пил. Утро всегда было тяжелым, но он никогда не жаловался.
«А кто говорил, что будет легко?» - часто горько усмехался «К».
Выступления он начинал громкими рыданиями, а заканчивал неизменно широкой улыбкой. Только глаза влажно блестели. Аплодисменты шквальные или еле слышные принимал одинаково: легким кивком. Обычно по окончанию номера курил у запасного выхода на манеж. Компанию ему составляли силач «Б», местный инженер «И», и иногда молодая гимнастка «Л». В этот раз они собрались полным составом. «И» красочно расписывал все, что думает о директоре цирка, но при этом боязливо посматривал по сторонам. Силач, как обычно, вяло поддакивал. «К» отстраненно курил. У «Л» руки были сложены на груди, она безотрывно и с некоторым вызовом смотрела на него. Вдруг спросила:
- А у тебя, что нового, «К»?
Инженер прервал рассказ и удивленно посмотрел на нее.
- Ничего. Жажда замучила.
- Скучный ты человек. Как тебя не спроси - ответ у тебя один и тот же.
- Каков уж есть. Чай, не клоун.
- Смешно. А ты и правда не клоун. Ты уже без пяти минут мертвец, - сказала Л и каблуком втоптала сигарету в асфальт. А потом быстро развернулась и ретировалась.
- Ну и дамочка. И чего это с ней? - обратился инженер к «К».
Тот не ответил. Вместо этого он покрепче затянулся сигаретой и отвернулся.
- А знаешь, что, друг. Мне кажется, это из-за тебя. Ты так на нее действуешь. Обычно девка-то спокойная, но как тебя заметит, то начинается кардебалет, - не унимался «И».
- Мне то что, — устало проговорил «К» и выкинул окурок в ближайшую урну.
- Ничего, конечно, - пробормотал инженер и внимательно взглянул на него.
После перекура «К» направился в ближайший бар. Сегодня, больше, чем когда-либо, ему хотелось забыться, потерять связь с реальностью.
Звон кружек и бокалов, пьяная трескотня новоиспеченных приятелей и ускользающий из под ног пол, - привычный вечер подходил к своей «золотой» середине.
- Какой-то ты молчаливый. Ты точно выпил? Накати еще за мое здоровье. Мне сегодня тридцать пять исполнилось, - обратился к нему юбиляр и громко рыгнул. Компания весело загоготала.
К поднял стопку. А потом еще одну. И еще. Только так он становился счастливым.
- Угадай, кем я работаю? - спрашивал довольный «К» у сидевшего рядом «товарища».
- Не знаю. В морге, что ли?
- В цирке. Клоуном, представь себе.
Парень ошарашенно посмотрел на него, после непродолжительной паузы громко рассмеялся и проронил:
- Ну и обманщик же ты, однако. А я чуть было тебе не поверил...
- Только дурак может мне верить, — промолвил «К», после чего опрокинул рюмку.
В баре заиграла негромкая музыка, притушили свет. Подвыпивший народ стал пробираться к небольшому танцполу. За ним последовал и «К». Он оказался в самом центре горячих и быстро потеющих тел. Рядом неуклюже переминались с ноги на ногу молодые ребята. Чуть в стороне от них плясал юбиляр. Он несуразно размахивал руками, как огромный аист, и иногда выкрикивал что-то нечленораздельное в толпу. «К» тоже попытался попасть в ритм. Пока кто-то не тронул его за плечо.
- Знакомые лица, - перед ним стояла блестевшая хмельными глазами «Л».
- Согласен, - ответил немного растерянно.
- Ну и как отдыхается?
- Как на похоронах.
- Это почему? - удивленно подняла она бровь.
- Постные рожи имеются, выпивка и закуски тоже. Жаль только за свой счет...
- Даже пьяный остришь, - тут «Л» придвинулась к нему ближе, - а я ведь знаю, что ты несчастен, и никакими увертками этого не изменишь. Хочешь? - взяла его руку и обдала горячим дыханием, - а хочешь, я сделаю тебя счастливым? Только скажи.
- Ну и дура ты, - пробормотал он.
«Л» при этих словах отшатнулась и одарила его самым неприязненным взглядом.
- Да пошел ты! Ну и подыхай. Мешать не стану. Пожалеешь еще, что не согласился, - взвилась она и рванула сквозь скопление народа к выходу.
«К» усмехнулся, но челюсти крепко сжались, а сердце предательски ёкнуло.
Он оставил свои безрезультатные попытки танцевать и подошел к пустующей барной стойке.
- Дружище, обслужи, - устало сказал, после чего поправил свободно болтавшийся галстук.
После выпитого развязался язык, жизненно необходим стал нужен собеседник, а скорее даже молчаливый слушатель.
- Дорогой мой, а ты знаешь, что такое счастье? - обратился он к молодому бармену. Тот отрицательно покачал головой.
- Вот возьми меня. Я самый счастливый человек на свете. Не веришь?
Парень снова покачал головой и слабо улыбнулся.
- А зря. Мне не нужны ни женщины, ни друзья, никто либо еще. Мне и так неплохо, особенно, когда под рукой есть это волшебное снадобье. Твое здоровье! - рука поднялась с наполненной до краев стопкой, а на стол опустилась уже с пустой. Потихоньку кутерьма на танцполе утихла, прекратилась и музыка. Народ стал спешно разъежаться по домам. Долгий вечер подошел к своему логичному завершению.
На часах было пол третьего, когда он оказался на пороге своей квартиры. Окинул её взглядом: старый диван в углу, напротив него пыльный телевизор на стуле, посередине стол с початой бутылкой, рядом табуретка. Дополняли обстановку выцветшие обои и хаотично разбросанные повсюду вещи.
- Ну вот я и дома, — пробурчал «К». Закрыл за собой дверь, начал долго снимать неудобные ботинки. Так и не управившись с ними плюнул себе под ноги на грязный пол, шатающейся походкой дошел до дивана и без сил рухнул на него. Практически сразу громко захрапел. Перед рассветом внезапно проснулся, лихорадочно стал ощупывать свое лицо и что-то неразборчиво причитать. А потом тихо заплакал. Утро выдалось погожим и ясным...