1812 - Летнее наступление Наполеона

На иллюстрации: Дивизия генерала Пино на марше (четвертый корпус Великой армии на пути в Россию). Акварель Альбрехта Адама. 1812 год




Лето 1812 года выдалось необычайно жарким и катастрофическим для русской армии и русского общества. Сразу обнаружилась моральная неподготовленность русских к войне, хотя Россия готовилась к войне на протяжении двух лет: писались планы, реформировалась армия, войска были стянуты к границе, назначен новый военный министр – боевой генерал Барклай де Толли, покрытый ранами. Вторжение Наполеона обвалило русскую оборонную стратегию. Полковник Карл Фуль, чей план был взят на вооружение, был чуть ли не раздавлен ненавистью, царившей на Военном совете в Дриссе, где по идее должен был наступить перелом. Над кадровыми русскими военными навис тяжелый вопрос: как 100-тысячной 1-й армии и 40-тысячной 2-й армии противостоять 300-тысячной Великой армии, семимильными шагами рвущейся к генеральному сражению, чтобы припечатать русскую военную славу XVIII века к позорному столбу. А ведь все к этому и сводилось.

И тут на Военный Совет в Дриссе был вызван, казалось бы, главный виновник этого позорного поражения – полковник Людвиг фон Вольцоген, проводивший рекогносцировку и выбравший место для укрепленного лагеря в Дриссе. Опять немец, скажете вы и будете тысячу раз правы. Но не стоит забывать и корни русского царя Александра фон Романова и его слабость к прусским и саксонским родственникам типа Князя Виртембергского: русский царь по национальности тоже ведь немец и, возможно, по убеждениям намного более немец, чем его русская бабушка, в девичестве немка, Екатерина фон Романова.

Этот Вольцоген совершенно не растерялся перед собранием озлобленных русских генералов и самого царя. Он смело предложил отбросить недопланы Фуля и продолжить отступление до Витебска. Как до Витебска, там же рукой подать до Смоленска, почему отступление? Много тут объяснять – в этом ключ к победе. Вольцоген знал, что говорит. В 1810 году он предложил план, по которому следует перенести театр военных действий «im Raum verlogen» — в пространство. Или в глубь страны. Царь согласился и уехал. Барклай получил карт-бланш.

Горестное и тяжкое русское отступление продолжилось. От Витебска 1-я армия отступила к Смоленску. От Смоленска к Цареву Займищу. Тут приехал Кутузов бить французов. Но и он продолжил отступление до села Бородино и Москвы-реки (ее приток – Колоча). А потом Кутузов отступил до Москвы. Отступил из-под Москвы до Боровского перевоза на Москву-реку. А оттуда отступил до Тарутина и занял позицию в тылу французских войск, куражащихся на горящих руинах в Москве.   

Э-э, так можно и до противоположных границ дойти – воскликнет упавший духом москвич и ретируется в неизвестном направлении.

Но если взглянуть глазами Вольцогена и его первого Меморандума – не все так было ужасно и горестно. Прежде всего потому, что план «умного» отступления предполагает истощение сил противника и потерю людей.

Так оно и было. Посудите сами. С точки зрения Наполеона русское отступление выглядело нелогичным. Вместо того, чтобы русская армия вступила в смертельную схватку и проиграла в ней, она бежит. Зачем бежит – был первый недоумевающий вопрос Наполеона: она же может сражаться, но бежит. Причем так бежит организованно, не оставляет повозок или солдат, что трудно догадаться, в каком направлении бежит. Если бежит, то ее надо догонять.

Известно, что Наполеон хотел закончить войну, которую он называл «Второй польской», в Вильно, затем в Витебске, затем в Смоленске, затем в Москве. Начиная с Витебска он посылал сигналы, что готов подписать мир – конечно, на своих условиях – и закончить войну. В Москве он три раза посылал гонцов к Александру, прося его спасти ему честь, и ни разу не получал ответа. Тоже непозволительная ситуация – фаворит просит слабого противника пропустить гол в ворота. В каждом из этих городов он делал продолжительные остановки. Формально он ждал ответа на запрос о капитуляции, фактически он давал время отдохнуть войскам и думал, идти ли дальше. Но по существу – терял время. В Москве он пробыл непозволительных 37 дней. Когда он покидал город, пошел снег. Очередное зловещее предостережение. Лето пролетело незаметно. Пора уходить на зимние квартиры.

И с точки зрения французских солдат и офицеров летнее наступление Великой армии было уж точно не феерическим. В 1912 году был издан сборник «Французы в России», составленный из мемуаров совершенно различных людей, солдат и офицеров, переживших Московский поход. Почитайте фрагмент от Витебска до Смоленска. Это какое-то недоразумение. Вот что можно вычитать в запоздалых признаниях.

Во-первых, после Вильно снабжение армии продуктами из Польши перестало поступать. Каждое подразделение от батальона и до полка должно было заботиться самостоятельно о собственном пропитании. В связи с этим стали возникать проблемы: солдаты недоедали, питались плохой пищей, на отдых оставалось мало времени. Уже тогда стали есть полусырую конину и муку, разведенную в воде. Это было прямое следствие растянутых коммуникаций и прерванной линии снабжения – пункт номер один в плане Вольцогена. 

Во-вторых, усилилась жара. Все говорят о небывалых морозах в октябре и ноябре, погубивших Великую армию, но июльская жара 1812 года была более катастрофической, чем генерал Мороз. Сразу появилась проблема с водой. Местная, то есть русская, вода, была тяжёлой для изнеженных французских желудков. После воды настал черед водки. Русская водка оказалась на удивление крепкой и валила с ног французских молодцов, доводила до агонии и паралича. Французы язвили, мол, русские сражаться не могут, бодрят себя водкой. Но и французы тоже не дураки были, припадали к русским флягам, снятых с убитых, а позже бились в конвульсиях.

Как результат, появились болезни. Прежде всего дизентерия, расстройство пищеварительного тракта. Тут же выявилась проблема с врачами и лекарствами - их катастрофически не хватало. Учитывая форсированный характер марш-бросков, ничего лишнего не бралось. В том числе лекарств. Непонятно, что было делать с отставшими и больными. По идее, они должны была нагнать свои подразделения, но последние двигались слишком быстро и таяли в пространстве, а первые превращались в толпы шаромыжников.

Четвертое, зафиксирована большая смертность – смертность от болезней, голода, ран и усталости. Смертность летнего наступления превышала смертность зимнего отступления - это факт, который мало принимают во внимание в силу его абсурдности. Но именно 135 тысяч французских комбатантов расстаяло в русских пространствах между Вильно и Бородино (при 15 тысячах боевых безвозвратных потерь, см. ниже).

Пятое, стали увеличиваться дезертиры. Они отпадали целыми отрядами, с оружием, и жили в лесах как вооруженные банды, промышляя грабежом. Сопутствующим обстоятельством стали реквизиции и мародерство. Они были вызваны враждебностью населения и сами порождали новую волну враждебности. Русское пространство как-то отупляюще действовало на цивилизационные души французов и итальянцев, они дичали. Появлялись толпы безоружных – и непонятно, это комбатанты или нет. Они шествовали параллельно движению войск, иногда забегая вперед в попытке дорваться до какого-то пропитания. Шаромыжники – слово, возникшее от французского cher ami («милый друг») – летнее явление. Зимой на Старой Смоленской дороге не у кого было просить милостыню. Все эти проблемы связаны с поредевшей густонаселенностью русских губерний: Вольцоген писал, что в стране с населением меньше 800 человек на квадратную милю невозможно прокормить армию в 60.000.  А здесь было куда больше солдатских ртов.

Казалось бы, что нашествие и наступление Наполеона один за другим ставит рекорды Гиннеса: такой интенсивности переходов и сражений не удавалось достичь ни одной армии. За 2 месяца было преодолено расстояние в 850 км, каждый день преодолевалось от 40 до 50 км. Но какой ценой оно давалось - каждый переход незаметно приближал французскую армию к своему концу.

Шутка ли, от Вильно до Бородина ударная группировка Великой армии поубавилась с плюс минус 300 до 135–140 тысяч. По мнению историка И.И.Попова, если боевые потери составляли 15 тысяч, то на небоевые – дезертиры, больные и умершие – приходится 135 тысяч. Вдумайтесь в эту цифру. Летние потери французов превосходят их же собственные зимние, во время зимнего отступления. Безусловно, мороз косил ряды, голод доводил до каннибализма, от усталости ружья выпадали из обмороженных рук – тогда французы еще могли сражаться и уходить от поражения. Но те же самые тяготы походной жизни в жару переносить труднее. Каннибализм зафиксирован и летом – в Виленских госпиталях раненые не получали пропитания от городских властей и уже тогда случались случаи поедания умирающих побратимов.

Что и требовалось доказать. К Бородину французы подошли изрядно изможденными, морально и физически выгоревшими и значительно поредевшими. Именно этим фактором объясняется апатия (не насморк), охватившая Наполеона в Бородинском сражении – апатия, которая не доставляла уже азарта на поле боя и не позволила ввести в дело Старую гвардию – она-то могла окончательно смести смешавшиеся позиции русских. Апатия, которая довольствовалась утешением, что надо взять Москву. А ее и так отдали, даже не за ломаный грош.

Но разве это не подтверждение того, что русское отступление было не столько горестным и драматичным для русских, сколько катастрофическим для французов. Конечно, они не думали о том, что движутся к погибели. Как горько шутил Веллингтон по поводу потерь летнего наступления – «мертвые не пожалуются, а живые утешаются победами». Они не замечали зловещих предсказаний, и за таковые не принимали небоевые потери. За тысячу лье от Франции голодные люди мечтали о райских кущах в Москве, не подозревая, что попали в смертельную ловушку.


воскресенье, 4 мая 2025 г.