Видео-рассказ А зачем о нем знать? В. Нильсен

Я хочу поместить на Интернете несколько моих ВИДЕО-рассказов о моем учителе Владимире Владимировиче Нильсене - Человеке, Музыканте, профессоре Ленинградской (ныне Санкт-Петербургской) консерватории.

https://vkvideo.ru/video-230344432_456239018

Рассказ 1-й: "А зачем о нем знать?"

Я считаю своим важным долгом и обязанностью поделиться тем, что знаю о В.В.Нильсене  прежде всего потому, что большинство людей сегодня просто не верят, что такие, как В.В. , люди могут существовать в современном обществе.

А они есть. И это дает нам надежду.

Но мы не сможем верно оценить значение и роль человека, ничего не сказав об обществе и времени, в которых он живет. Ведь один человек послушно плывет в толпе по течению. А другой несгибаемо верен своим убеждениям и принципам.
 
Поэтому и я начну с ситуации в мире искусства и вообще в мире.
 
.Как-то раз мы с женой заблудились и выехали прямо на концлагерь для коров. Посреди огромного луга с сочной высокой травой был огорожен колючей проволокой котлован, вытоптанный копытами в голой глине в виде воронки. В самой глубокой  части котлована, посредине была огромная лужа мочи, а по берегам этой лужи лежали издыхающие коровы с торчащими наружу ребрами. Вокруг коров не было  никакой еды,  да и никакой кормушки там вообще не было.  Зато повсюду валялись огромные пачки гнилых газет явно со склада макулатуры.
 
Мы, не сговариваясь с женой, стали рвать сочную, зеленую траву и кидать ее сквозь колючую проволоку этим несчастным коровам.
 
 Прибежали охранники, собрали и выкинули из загона нашу траву. Затем сказали нам, что убили бы нас, если их коровы успели бы съесть нашу траву.
 
Потому что в их совхозе все коровы с рождения не видят никакой другой еды, кроме дешевой макулатуры. А если коровы хоть раз попробуют свежую траву, то потом уже ревут от голода, дохнут, но газеты больше не едят.
 
 Поэтому совхозным коровам ничего, кроме газет, видеть не положено.
 
Это сразу же вызвало аналогию. Власть точно так же считает, что населению не положено видеть ничего, кроме газет и ТВ (тех же газет, только в другом формате).
 
КПСС  боялась правды, как огня, но  правду и в других странах ненавидят не меньше.  Поэтому повсюду держат население на строгой макулатурной диете:
 
Ни в коем случае никакой настоящей, свежей, живой пищи для ума, души и сердца.  Дозволены лишь заранее одобренные властями подделки, иммитация.
 
Инакомыслие сурово карается по всей планете. Запросто затыкают рот даже действующему президенту светоча демократии - США,  не говоря уже о менее заметных людях. Дебилизм и уродство возведены в норму, а здравый смысл и здоровая психика  всячески преследуются.
 
В ЮАР меня однажды назначили в жюри для отбора кандидата на бесплатное обучение в Парижской Академии Изобразительных Искусств. Несколько кандидатов представили жюри свои просто замечательные картины и скульптуры. Но стипендию присудили странной девушке за ее «композицию» из разбитого унитаза, ржавых труб и гнилого картона.
 
В центре Лондона за немыслимые деньги выкуплены несколько кварталов, и теперь там вместо них огромная Tate Gallery – музей современного искусства такого же рода под стеклянным куполом.
 
 Я был рад отметить, что ни одного посетителя во всем этом музее не было. Только мамы с колясками от дождя прятались.
 
Гендель в свои наивные времена утверждал, что музыка существует для того, чтобы делать людей лучше. Это же можно сказать и о любом другом виде искусства. Ведь и хорошие книги, фильмы, скульптуры, картины делают людей лучше.
 
 Но Гендель и представить себе не мог, что через пару столетий колоссальные деньги будут намеренно вкладываться в музыку и другие искусства, которые намеренно делают людей не лучше, а хуже, превращают людей в скотов, а то и в зверей.
 
 Власти совершенно не нужно, чтобы люди делались лучше.  Кто же из хороших людей будет выполнять преступные приказы,  способствовать  воровству или  участвовать в  бандитских расправах?
 
Открыто говорить об этом запрещено. Люди должны либо молчать, либо нагло врать. И большинство людей сегодня лишь смеется над  "устаревшими" призывами "жить не по лжи".  
Поэтому победившая нашу планету ложь свирепствует  на ней, как самый лютый оккупант.
И в прекрасном когда-то мире музыки все то же самое.Вот вам канадские примеры (я живу в Канаде). Но такие же есть в любой стране:
 
Глава музыкального факультета университета Торонто, Канада совершенно всерьез рассказал по радио, что сегодня уже вообще никто и  нигде не играет и не поет именно то, что написано в нотах.
 
 Поэтому настоящему чтению и пониманию нот больше и не учат. Фокусируются в обучении лишь на страстности, эмоциональности и выразительности.
 
 И это не только слова, но и дела. Зрители Канадской Национальной Оперы с изумлением обнаружили,  что в опере Верди "Травиата" НЕТ никаких женских голосов и персонажей.
 
 На сцене этой бессмертной оперы теперь одни лишь мужчины, которым злые люди не дали слиться в счастье однополой любви.
 
 Зрители пытались было вернуть деньги за билеты.  Но суд объяснил им, что на свете нет более важных прав, чем права гомосексуалистов. И те, конечно же, имеют полное основание на такое прочтение оперы устаревшего Верди.
 
Владельцы частной RCM (Королевской Консерватории Музыки) приобрели монополию на музыкальные экзамены по всей Канаде. Желающие сдать экзамен должны приобрести книги RCM, но эти книги полны опечаток с дикой какофонией, если их играть.
 
Я официально запросил этих монополистов: «Как я должен помечать опечатки, чтобы экзаменаторы не наказывали студента за верные ноты?»
 
Мне официально же ответили: играй наши опечатки или получай “НЕУД».
 
 
В.В. Нильсен жил в это же самое время и в этом же самом обществе.
 
Но в  отношении всего, о чем я говорил выше, у него была полярно противоположная и резко отрицательная жизненная позиция.
 
Он говорил, что ложь и зло НЕ являются карами небесными, которые мы должны принимать покорно. Это лишь уродливые наросты на людях, которые лишь на людях же и живут.  И подпитываются они общим молчанием, которое по сути является согласием, а то и одобрением.
 
Поэтому каждый, кто не хочет быть соучастником зла, лжи и несправедливости, обязан в меру своих сил им сопротивляться, противостоять и уж, конечно, не подпитывать их своим молчанием или одобрением.
 
«Я прекрасно знаю, что я должен говорить и делать, чтобы меня завтра же начали ласкать,  награждать и продвигать» - говорил В.В.
 
« Но ведь то, что я говорю и делаю - это и есть я.
 
И они хотят от меня,  чтобы я сам убил себя. А в моем обличье начнет жить чужой мне человек, о котором я даже ничего хорошего сказать не могу». 
;
И до своего последнего дня В.В. оставался самим собой, подавая прекрасный пример окружающим.
 
«Самое главное и важное  знание на свете – это знание: «что хорошо» и «что плохо».
 
 И что именно нужно делать, чтобы хорошего становилось больше, а плохого меньше»  -   В.В. Нильсен
 
Эти вроде бы простые и самоочевидные слова В.В. в применении к музыке сегодня являются смелым и решительным бунтарством.
 
 Потому что они в корне противоречат основному положению современной теории искусства:
«В искустве нет вообще категорий «плохое» и «хорошее»
Если раньше целью искусства было «создание чего-то прекрасного», то сегодня этой целью объявлено  уже просто «самовыражение».
 
То есть, если плохой музыкант плохо сыграл плохую музыку плохого композитора, слушатели  должны быть в полном восторге.
 
Потому что и композитор, и музыкант в этом «акте искусства» успешно «самовыразились». Цель искусства достигнута.
 
 Многие осуждали и не могли простить В.В. его нетерпимость к ошибкам и умышленным искажениям текста великих произведений, утверждая, что именно эти ошибки с искажениями и есть «индивидуальность исполнения».
 
 Сегодня, к сожалению, – это уже точка зрения большинства  в музыкальном образовании, критике и исполнительстве.
 
 Английский дирижер Ричард Кок, желая получить дополнительные деньги за редактирование партитуры, изменил лиги в Концерте Баха для Двух Скрипок BWV 1043 так, что оркестр и солисты с клавесином стали играть совершенно разные, несовместимые  ритмы.
 
Свои действия он объяснил участникам исполнения очень просто:
 
«Ну что такое Ваш Бах в сравнении со мной? Бах сегодня — это горстка пыли в его могиле.  А  я — действующий дирижёр с мировой известностью.  Ваш  Бах не может исправить меня,  а  вот я Баха могу исправлять,  как  мне угодно.  И  если Вы  хотите играть со мной в будущем,  то должны смотреть не на ноты Баха,  а на мои исправления».
 
 Мне довелось однажды побывать дома у учительницы В.В.Нильсена Надежды Иосифовны Голубовской. Она подарила мне свою пластинку с дарственной надписью с датой нашей встречи - 1972 год. А на этой пластинке была напечатана  дата ее смерти: 1968г.
Эту пластинку ей вынесли во время концерта на сцену как сюрприз от фирмы "Мелодия", и у Надежды Иосифовны от нервного шока навсегда парализовало руку. Она больше не могла выступать с концертами.
 
И  когда я спросил ее: "Что она считает самым главным в исполнительстве?"
 
Голубовская ответила:
 
"Самое главное - играть правду.
 
Наша судьба дала нам привилегию, которой нет у остальных людей. Мы умеем читать ноты.
 
 Мы можем прочесть мысли и чувства лучших людей в истории человечества.  И подменять эти великие мысли своими выдумками – настоящая подлость.
 
Ведь те, кто нас слушают, верят нам.  Обманывать их - бесчестно."
 
А на столе у В.В.Нильсена всегда лежала раскрытой на последней заполненной им странице очередная толстая общая тетрадь (я их видел у него четыре) с крупным заглавием на обложке: "ЧУШЬ". В эти тетради вносилось чье-либо вранье или заблуждения, особенно возмутившие Владимира Владимировича.  При мне была сделана запись о наглой лжи польского Института Фредерика Шопена о якобы Ми-бемоле на последней четверти  3-го такта  20-й Прелюдии Шопена До-минор.
 
Польские «Шопеноведы» сообщают где-то в примечаниях , что сам-то Шопен написал это Ми без бемоля,  натуральным. Но зато они, с их слов, сочинили гораздо лучший вариант музыки, чем это удалось  Шопену.   И именно этот «свой вариант» они для всех и напечатали.  Теперь весь мир играет их  фальшивый Ми-бемоль,  который звучит вопреки логике, здравому смыслу и, главное, вопреки Шопену. 
 
Г.Г.Нейгауз называл Нильсена “нашей косточкой» и добивался его перевода в Московскую консерваторию. Во время войны В.В. в ней и работал. Но затем начальство вернуло его в Ленинград.
 
В.В. тоже высоко ценил Нейгауза, однако жил по принципу: «Друг – другом. Но истина еще дороже». Он указал Нейгаузу на его ошибку в его знаменитой на весь мир книге «Об искусстве фортепианной игры» и Нейгауз с ним согласился. Но все и повсюду все равно учат и играют  согласно этой ошибке.
 
Речь идет о принципе исполнения rubato, без которого хорошее исполнение просто невозможно. Слово rubato само по себе означает, как утверждает Итальянский словарь “в результате кражи». На практике это заключается том, что исполнитель «незаконно» добавляет длительность некоторым нотам, которые формально, по правилам музыкального метра должны быть короче.
 
Это очень сильный инструмент любого языка.  Если мы удлинним любую гласную в каком-то слове нашей речи,  то это удлинение «перебивает» любой ударение в слове. Если мы скажем «Мооосква», то люди удивятся: что это еще за город? Не знаем такого.
 
Так вот Нейгауз в своей книге утверждает,  что удлинняя какую-то ноту в такте мы обязаны укоротить в том же такте на столько же другую ноту или другие ноты, «компенсировать» незаконное удлинение.
 
Но Нильсен указал ему, что он-то сам (Нейгауз) так не играет. И что украденное перестает быть воровством, если его тотчас же компенсируют в той же валюте – временем. Эта трактовка rubato означает лишь совершенно незаконное перераспределение времени между нотами внутри такта. А это – уже настоящее преступление против композитора,  написавшего определенный ритм,  а не то, что нам вздумалось играть.
 
 На самом же деле (объяснение Нильсена) время в  исполнении  rubato подобно резиновому ремню. Исполнитель может  растянуть ремень (время) в любом месте, но слушатель при этом не заметит никаких изменений формы ремня. Ремень выглядит так же.  А вот сжать ремень нельзя – он сразу же сложится уродливыми (для слуха) петлями.
 
Если исполнитель хочет, чтобы музыка казалась слушателям МЕДЛЕННЕЕ, то он добавляет времени КОРОТКИМ нотам. А если хочет,  чтобы темп казался быстрым, то удлинняет ДЛИННЫЕ ноты. И этот прием прекрасно работает в любом произведении.
 
При этом музыка получает новое качество – становится гибкой, живой, а не окаменелой.  «Все живое в мире – асимметрично» - говорил В.В. Черты правой и левой половины лица, длина ног и рук, пятна на окраске животных, неподстриженные деревья и кустарники, розы – все это при точном исследовании оказывается не симметричным.
 
В двух словах, rubato по Нейгаузу - это ВЗАИМНО СКОМПЕНСИРОВАННЫЕ УДЛИНЕНИЯ И СОКРАЩЕНИЯ нот внутри одного такта.
 
А rubato по Нильсену – это УДЛИНЕНИЯ КАКИХ-ТО НОТ  БЕЗ  КАКОЙ-ЛИБО и ГДЕ-ЛИБО КОМПЕНСАЦИИ ВООБЩЕ.
 
По Нейгаузу в каждом 4/4 такте должно быть в итоге непременно 16 шестнадцатых.
 
А по Нильсену может быть и 17 шестнадцатых, и 33, 35 или более  тридцать вторых. Потому что нарушение симметрии в тактах ЖЕЛАТЕЛЬНО, оно делает музыку живой и гибкой.
 
 Слово  rubato вытеснило сегодня более широкий прежний термин АГОГИКА примерно того же смыслa.
Но важна ли для нас сегодня в 21-м веке эта дискуссия о рубато Нейгауза и Нильсена из прошлого века?
 
 Ведь сегодня во многих музыкальных школах (даже высших) АГОГИКА, как и rubato, уже  объявлены ЛЖЕНАУКОЙ, мешающей учить современных студентов быстро и дешево,  без особых усилий.
 
Здесь слова бесполезны. Послушаем одну и ту же мелодию два раза:
 
Первый раз – с использованием rubato, а второй раз по-современной методике обучения NO FRILLS – «безо всяких там завитушек», БЕЗ рубато. 
 
 Доставалось в этих тетрадях и Гилельсу.
 
 Например, за его неграмотно прочитанные и сыгранные на записи паузы в начале 2-го концерта Сен-Санса.  Французы  пишут четвертные паузы точно такими же, как восьмые паузы, но в противоположную сторону: направо, а не налево.
 
 А Гилельс принял эти четвертные паузы за  восьмые.  В результате "Джазовые синкопы» Гилельса вместо величавых, спокойных аккордов четвертями звучат, конечно же, нелепо.
 
Должно звучать так:
 
А Гилельс играет так:
 
Музыка,
 
 Доставалось и близкому другу В.В. - Рихтеру.
 
 Например, за его трактовку "Быдла" в "Картинках с выставки" Мусоргского.
 
 В.В. слышал и играл в этой "картинке» песню бедного польского крестьянина о его каком-то большом горе.
 
 
А Рихтер утверждал, что слышит в этой картинке рыгание пьяного возницы и видит пыль, грязь и г_вно на дороге.
 
 
 И вот именно все  это вышеперечисленное мы сегодня  и можем услышать в его исполнении.
 
Музыка.
 
 Аркадий Севидов попал в эту тетрадь с цитатой из его радио-рассказа о сольном концерте: «Вышел на сцену. Отжурчал. И ушел».
 
 
И уж, конечно, доставалось всем остальным, кто заслужил возмущение и негодование В.В.
 
Нильсен и его учительница Голубовская были двумя островками правды в мировом океане лжи.
 
 И все, кому была нужна правда в музыке, к ним тянулись, понимали их уникальность и значение.  Знали, что музыка для Нильсена и Голубовской была их религией, которая была им важнее собственной жизни и безопасности.  
 
На вопрос министра культуры:"Почему он не играет произведения современных советских композиторов?", Нильсен мог спокойно ему ответить, что он просто еще не переиграл всю хорошую музыку.  А Голубовская на тот же вопрос отвечала более дипломатично: «Я играю только тех композиторов, чья музыка лучше, чем ее возможно сыграть».
 
Хрущев получил просьбу от своего личного шофера помочь его сыну-пианисту стать лауреатом конкурса. Хрущев дал соответствующее распоряжение Министерству Культуры.
 
Те провели прослушивание кандидата в лауреаты авторитетным жюри.  На обсуждении первым предложили высказаться В. В. Нильсену. 
 
В.В. сказал, что, по его мнению, “над этим Наседкиным еще нужно долго посидеть наседке, чтоб из него что-то вылупилось».
 
Всем стало от этих слов уже не страшно, а весело. И все просто «разделили мнение В.В.» своими подписями.
 
А В.В. после этого почему-то перестали приглашать в жюри конкурсов.
 
А, например, на вопрос о появившихся новых качествах в фортепианном исполнительстве очень большого начальника Нильсен мог ответить:
 
"А какая разница, как именно портить воздух: залпами или с шипом?".
 
 Последствия известны - ни званий, ни наград.
 
 
В.В., если речь шла о музыке, не щадил ни себя, ни тебя, ни кого-либо еще. Это знают и пишут все, кто испытал на себе его критику.
 
 За все время общения с ним мне лишь на двух уроках удалось избежать его задушевной беседы о котенке, который гадит по всему дому, причем, каждый раз в новом углу.
 
И я вспоминаю, как именно мне удалось это сделать на моем самом первом уроке с В.В.   Я собирался играть Си-минорную сонату Листа.  Но В.В. объявил мне и собравшимся, как обычно у него в классе, 20-25 зрителям, что он сначала научит меня играть песню «Петушок, Петушок», а затем  еще и   «Жили у бабуси». Без этой педагогической прелюдии Сонату Листа мне не одолеть.
 
Я сегодня сам педагог с опытом и прекрасно понимаю: что именно В.В. имел в виду.  Он ожидал от меня стандартных "солатских ударений" на сильные доли в каждом такте.  Сегодня учат играть и петь любую музыку только с такими варварскими ударениями. Но я так не играю.
 
 В.В. не знал, что я тогда уже был экспертом в подобном репертуаре. С моих 14 лет и до Консерватории я 3 года учил дошкольников петь именно эти и им подобные песни, а  также работал  еще  и  в оперном театре,  учил и там вокалистов.  
 
Вероятно, все это дало мне возможность справиться с «Петушком» и «Бабусей»  достаточно убедительно.
 
Потому что В.В. какое-то время помолчал, а затем объявил, что мы будем работать прямо  над Сонатой Листа.
 
Музыка моего и стандартного исполнения. Видео цитата.
 
 
А второй случай «без котенка» произошел уже на одном из последних наших уроков. В.В. задал мне мне сразу 4 последние Прелюдии и Фуги Баха из ХТК - I.
 
Пообещал научить меня напоследок, как нужно играть Баха. Я выучил, принес, сыграл.  И ни «котенка», ни какого-либо обучения исполнению Баха на том уроке тоже  не было.
 
По предложению В.В.  мы все два часа играли с ним в четыре руки симфонии Гайдна, читали с листа. В.В. играл басовую партию и, к моему изумлению, ни разу не сбился, несмотря на свое очень плохое зрение.
 
Последним мы играли финал симфонии в Соль мажоре.
 
После заключительных аккордов В.В. резко встал и воскликнул: «Ну и весельчак же был Гайдн!». Почему-то смахнул слезу с глаз и вышел из класса. Это мне навсегда врезалось в память. 
 
А однажды, уже не на уроке,  В.В. сказал мне:
 
«Знаешь, почему мне так захотелось взять тебя к себе в класс? Потому что, когда ты играл мне на консультации, я тебя слушал и говорил самому себе: «А правда-то в музыке все-таки одна,  а не несколько».
 
Это было самым приятным из всего, что мне довелось услышать от В.В.