Не праведник

   У вас было когда-нибудь ощущение нарастающего страха? Вспомните морской бой и предательское затишье внутри: напряжённое ожидание хода противника, когда вот-вот и бах… и он, одержимый потопить ваш корабль, делает тот самый стратегический шаг. Так же и я сейчас, сидя под обстрелом, как притаившийся игрок, замирал. Замирало всё движение вокруг, птицы замолкали, и любая другая живность просто вмиг исчезали, будто чувствовали заранее что-то неладное. Даже дорожная пыль не оседала, а зависала в воздухе, создавая эффект стоп-кадра. Замирало всё – никаких признаков жизни. Казалось, что даже кровь в венах шла медленнее: в момент затишья не было свиста в ушах. Но когда поблизости происходил взрыв снаряда, внутренний механизм каждого живого организма начинал в панике работать во всю возможную мощь. Включались ресурсы  только для одной функции - бежать!
   И я бежал в бункер, единственное место в нашем маленьком городе, где могли укрыться оставшиеся. Обычно, чтобы пересечь эту часть города, достаточно было менее пяти минут. Сейчас же, я передвигался не быстрее улитки, и также как и она, оставляя после себя следы, только у меня они были багровые.
   Прислонившись к холодной стене убежища, я буквально сполз на пол. Осветив себе слабым светом спички, я подобрался к маленькому столику в углу. Здесь было несколько лавок, пару старых тумб, стол и в ряд несколько канистр с водой. Из карманов потрепанной куртки я вынул свой скудный запас: разбитый телефон, гематоген, смятую коробку спрея от насморка и обезболивающие таблетки – это всё, что осталось у меня с собой после выхода в «цивилизацию». Я не был готов к тому, что обстрел разделит мою жизнь на «до» и «после». К такому, как правило, никто не бывает готов. Никто и никогда.
   Соорудив подобие жгута из рукава кожаной крутки, я кое-как зафиксировал пострадавшую руку. Укрывшись одним единственным одеялом, которое было аккуратно сложено на одной из лавочек, я стал ждать кого-нибудь ещё, осматривая убежище, которое сохранит мне жизнь на какое-то время.
   На единственной тумбе, рядом со свечкой, стояла иконка, с которой хлопьями свисали остатки скрюченного пергамента, как обнажённое тело, прикрытое остатками одежды. Также, как моя рука и мои пальцы: шершавые, облупленные, с алыми пятнами живой плоти. Мы были идентичны с иконой в своем вероломном обнажении. Я и лик иконы, лик Богоматери, перед лицом друг друга, в молчаливом диалоге…
   … Мне думается, что человеческая природа повреждена давно, и я всегда знал, что невозможно жить повседневной жизнью и не совершать грехи. Вероятнее всего их проще не совершать, когда ты находишься при храме – соблазнов минимум, но искушения и там есть. Я слишком рано стал всё это понимать. Однако, не являясь прихожанином нашего храма и никогда не посещая исповедь, я не хвалился тем, с чем была связана моя самаритянская жизнь. Я строил приюты: сперва, помогал создавать их для людей; потом, переосмысливая свою жизнь, стал помогать тем, кто в этом нуждался не меньше нас. Я начал обустраивать приюты для животных, тех, кто был абсолютно беззащитен; что-то наподобие контактного зоопарка, как говорят на большой земле. Но для меня это никогда не было бизнесом, а было своего рода Ноевым ковчегом. Наверняка вы захотите спросить: «откуда у меня были деньги на это?». Не без удовольствия, подсластив остатки своего человеческого тщеславия, отвечу: «я умел ваять из дерева, и это было моим призванием». Какой-нибудь берёзовый брусок становился пластилином в моих руках. Вспомнив это, поправляю жгут на руке. На той самой руке, которая как скрипач смычком по струнам скрипки – когда-то виртуозно водила по дереву рубанком. Мои руки, ещё недавно, пели мелодию создания.
   Быстро привыкший к фоновому, гулкому звуку взрывов и стрельбы, я стал размышлять далее...
   …Что же для меня праведность? Был ли я таким, минуя храмы, не соблюдая постов и не углубляясь в тайну исповеди? Мог ли я понимать, за что даются такие испытания в жизни? Неужели это как-то пересекалось с прошлой жизнью и тогда здесь, прибывая на этой земле, мне уготована участь исправлять ошибки прошлого? И ещё множество подобных вопросов, которые ежедневно осаждали мой мозг и до сегодняшнего дня.
   Я понял, что в первую очередь, праведность – это состояние моей души, пребывающей в постоянном единстве с богом. И моё дело – крепко надеяться на него и по мере своих слабых сил стараться не грешить. И потом, оказалось, что по совести то легче жить, потому что не надо ничего придумывать, не надо никому ничего доказывать. Ну и пожалуй, главное, надо стараться не предаваться печали, по крайней мере, надолго. И покаяние не должно приводить к унынию: «Не унывай, душа моя!», - как всегда говорила бабушка.
   Так, я размышлял каждый день, потеряв счёт времени, ощущая лишь физическую слабость и погружаясь в тревожный сон. В бункере то и дело собирались люди. Это было результатом боевых действий, которые велись в нашем населённом пункте. Время для нас всех вообще потеряло счёт. Иногда, я выбирался, чтобы осмотреться и подтащить измученные тела к укрытию. Я вмиг освоил оказание первой помощи, в том числе и особенности перевязок: жгуты, остановка крови и временное обезболивание таблетками, которые закончились в первые же дни. Кто-то, не дождавшись помощи, прощался с этим миром в тихих страданиях.
   И мы по-прежнему, продолжали укрываться в одном единственном убежище, которое стало безопасным от попадания снарядов, прилетающих с обеих сторон: одни - вероломно нападая, другие – держа оборону приграничной территории. В редкие дни вылазок, помню, как любовался восходами или закатами. Я видел всё так чётко, будто мои глаза были совершенной оптикой: пурпурные оттенки заходящего солнца, робкие мерцания первых звёзд надо мной; замысловатые тропы муравьёв, трудящихся, не переставая и утром и вечером; также, видел первые ростки яркой зелени, упорно пробивающиеся через каменистую насыпь.
   Почему мы так редко смотрим по сторонам? Не задерживаем взгляд на исчезающих в ветвях деревьев лучах солнца? Почему не замечаем завораживающего полёта птиц? Почему перестали считать звёзды? Это же самое дорогое богатство невероятной красоты. Это то, чем одарила бестолковое человечество щедрая природа. В последнее время, до этих чудовищных событий, я по особенному чутко воспринимал обычные вещи, будто зная наперёд, что это вскоре останется лишь в воспоминаниях:
          …я помню, как пахнут берёзы
          рассветом холмистых земель…
   Прошёл месяц. Мы всё также находились в укрытии. И лик богоматери также печально глядел на меня, как и в первый день. И вот, однажды уединившись, я наконец-то смог обратиться к ней с просьбой:
   «Не печалься! Когда-нибудь, человечество начнёт думать о духовном больше, чем о материальном. Не скажу что всё материальное это зло, мы сами себе это позволяем, и в чём-то элементарно нуждаемся. Правда, когда случается переизбыток, утрачивается другое, очень важное – душа. А если подумать - разве нам много надо? Да по сути то, и нет. Я понял, что излишества создают червоточины, которые потом не дают покоя. И со временем, мы забываем сосредотачиваться на том, что имеем, а зацикливаемся на том, чего нет у нас. Когда мне удаётся делать добро, не обладая материальными богатствами, кажется, что всё внутри светится и распространяется благодатью на тех, кто оказывается рядом. И так было всегда. Даже сейчас, я не прошу для себя, а прошу для тех, кто больше всего нуждается в тебе. Помоги им окрепнуть физически, чтобы хватало сил залечить свою душу и никогда не терять веры в тебя».
   Как-то вечером, когда взрывы и стрельба практически перестали быть фоном наших будней, но всё ещё сидя возле спасительного бункера, обрамлённого обрубками когда-то пышной кроны деревьев, поглядывая по сторонам и прислушиваясь к любому источнику звука, я по привычке ждал. Ждал любой знак, что я могу ещё помочь кому-то.
   Среди груды бетонных блоков, шифера и кирпичей, сломанной мебели, оконных рам и разбитой посуды, ковыляя на трёх лапах, ко мне шёл припорошенный извёсткой - большой кот, издавая жалобное «мяу».
   - «Добро пожаловать, пушистый друг!», - и я протягиваю ему руку.