Ночное видение на Афоне

Ночь на Афоне – это не просто отсутствие света. Это живая тьма, пропитанная тысячелетним шепотом молитв, вздохами отшельников и безмолвием самой вечности. Я стоял на каменистом уступе, один под бездонным небом, и творил Иисусову молитву. Слова падали в тишину, как капли воды в глубокий колодец, и казалось, сама гора внимала им, затаив дыхание.

Звезды над Афоном той ночью горели странно – их свет был тусклым, словно процеженным через какую-то незримую пелену. Древние говорили: когда звезды тускнеют, завеса между мирами истончается.

В какой-то момент, когда ум почти растворился в непрерывном призывании Имени, из мрака выступила фигура. Старец. Один из тех, кого здесь называют ;;;;;;;;;;;;; – нагие старцы, почти мифические существа, обитающие в самых недоступных расселинах Святой Горы. Его облик был едва различим, но само присутствие ощущалось как внезапный порыв ледяного ветра. И что-то еще было необычным – я не мог уловить звука его шагов по камням, хотя в ночной тишине должен был слышать даже малейший шорох.

«И доколе ты будешь так молиться?» – голос его был сух, как потрескавшаяся земля, лишен всякой человеческой теплоты. – «Тревожишь нас своим непрестанным зовом». Каждое его слово, казалось, замедляло время, и воздух вокруг становился таким, что его было трудно вдохнуть.

Я оцепенел. Тревожу? Кого – «нас»? В этот момент я заметил, что четки в моих руках стали ледяными, словно их достали из могильного холода.

«Ангел святый, – продолжал старец, не обращая внимания на мое смятение, – послал меня. Дабы я показал тебе обители тех, кто были до тебя насельниками Афона». В его речи слышались странные интонации, будто он говорил на каком-то древнем, давно забытом наречии.

Он неспешно поднял руку, костлявую, темную, и словно прочертил ею в воздухе невидимую раму. И там, где была лишь непроглядная тьма, вспыхнуло окно. Не окно в другой пейзаж, нет. Это было окно… в иное. Я заглянул. Доли секунды хватило. То, что я увидел – обители прежних афонских насельников – заставило меня отшатнуться, задохнувшись от ледяного ужаса, пронзившего до самых костей. В том видении была какая-то невозможная геометрия, словно все законы пространства там были искажены неведомой силой.

«Геронда!» – вырвалось у меня, когда я обрел голос, обращаясь к нему в надежде на… на что? На объяснение? На утешение? Но воздух передо мной был пуст. Старец исчез так же безмолвно и внезапно, как и появился, растворившись в той же тьме, из которой возник. И только легкий запах ладана и тления еще несколько мгновений висел в воздухе.

Остаток ночи был пыткой. Никогда прежде я так не жаждал рассвета. Каждый шорох, каждый вздох ветра казался отголоском того, что я мельком увидел в том страшном окне. В какой-то момент мне показалось, что я слышу далекое пение – не монашеские песнопения, нет, это было что-то древнее, что-то, что звучало здесь задолго до прихода первых монахов.

Когда первые, еще робкие лучи солнца коснулись вершин, окрасив их в нежно-розовый цвет, я уже был на ногах. Я покидал Афон. Немедленно. Без оглядки. И все же, спускаясь по тропе, я не мог отделаться от ощущения, что за мной наблюдают – не злобно, не угрожающе, а с каким-то древним, нечеловеческим любопытством.

После, когда я, запинаясь, пытался рассказать об этом опытным духовникам, все в один голос твердили: «Диавол. Искушение. Прелесть». Легко сказать. Но сомнение червем точит душу. Какой же это диавол, если он не кричал: «Я – Христос!», не предлагал власти или знаний запретных? Нет. Он просто, прежде чем показать мне те обители, молча предъявил… бумагу. С гербовой печатью и подписью. Эту подпись я не смог прочитать – буквы словно менялись местами, когда я пытался на них сосредоточиться. Но этот клочок бумаги, увиденный в слабом свете звезд, пугает меня теперь куда больше, чем само видение в том ужасном окне. Иногда мне кажется, что печать на той бумаге была поставлена задолго до того, как появились первые люди.

И с тех пор каждую ночь, особенно когда звезды тускнеют, я просыпаюсь от того же запаха – ладана и тления – и молюсь, чтобы никогда не узнать, что же было написано в той бумаге с древней печатью.