Патриарх русской классической литературы. Бунин

 
Иван Бунин 1870-1953.
Бунин сохранил в своей поэзии традиции русского ХIХ века. Это было его главной опорой и помогло удержаться от воздействия раннего модернизма. За великое мастерство , за неизменность своей творческой манере Бунин так любим и почитаем.

Не видно птиц…

Не видно птиц. Покорно чахнет
Лес, опустевший и больной.
Грибы сошли, но крепко пахнет
В оврагах сыростью грибной.
Глушь стала ниже и светлее,
В кустах свалялася трава,
И, под дождем осенним тлея,
Чернеет темная листва.
А в поле ветер. День холодный
Угрюм и свеж — и целый день
Скитаюсь я в степи свободной,
Вдали от сел и деревень.
И, убаюкан шагом конным,
С отрадной грустью внемлю я,
Как ветер звоном однотонным,
Гудит-поет в стволы ружья.

Мать

И дни и ночи до утра
В степи бураны бушевали,
И вешки снегом заметали,
И заносили хутора.
Они врывались в мертвый дом
И стекла в рамах дребезжали.
И снег сухой в старинной зале
Кружился в сумраке ночном.
Но был огонь — не угасая,
Светил в пристройке по ночам,
И мать всю ночь ходила там,
Глаз до рассвета не смыкая.
Она мерцавшую свечу
Старинной книгой заслонила
И, положив дитя к плечу,
Все напевала и ходила...
И ночь тянулась без конца...
Порой, дремотой обвевая,
Шумела тише вьюга злая,
Шуршала снегом у крыльца.
Когда ж буран в порыве диком
Внезапным шквалом налетал,
Казалось ей, что дом дрожал,
Что кто-то слабым, дальним криком
В степи на помощь призывал.
И до утра не раз слезами
Ее усталый взор блестел,
И мальчик вздрагивал, глядел
Большими темными глазами…

Я к ней вошел в полночный час…

Я к ней вошел в полночный час.
Она спала, — луна сияла
В ее окно, — и одеяла
Светился спущенный атлас.
Она лежала на спине,
Нагие раздвоивши груди, -
И тихо, как вода в сосуде,
Стояла жизнь ее во сне.

В поздний час мы были с нею в поле…

В поздний час мы были с нею в поле.
Я дрожа касался нежных губ…
"Я хочу объятия до боли,
Будь со мной безжалостен и груб!"
Утомясь, она просила нежно:
"Убаюкай, дай мне отдохнуть,
Не целуй так крепко и мятежно,
Положи мне голову на грудь".
Звезды тихо искрились над нами,
Тонко пахло свежестью росы.
Ласково касался я устами
До горячих щек и до косы.
И она забылась. Раз проснулась,
Как дитя, вздохнула в полусне,
Но, взглянувши, слабо улыбнулась
И опять прижалася ко мне.
Ночь царила долго в темном поле,
Долго милый сон я охранял…
А потом на золотом престоле,
На востоке тихо засиял
Новый день, — в полях прохладно стало…
Я ее тихонько разбудил
И в степи, сверкающей и алой,
По росе до дому проводил.

Одиночество

И ветер, и дождик, и мгла
;Над холодной пустыней воды.
Здесь жизнь до весны умерла,
;До весны опустели сады.
Я на даче один.  Мне темно
За мольбертом, и дует в окно.
Вчера ты была у меня,
;Но тебе уж тоскливо со мной.
Под вечер ненастного дня
;Ты мне стала казаться женой…
Что ж, прощай! Как-нибудь до весны
Проживу и один — без жены…
Сегодня  идут без конца
;Те же тучи — гряда за грядой.
Твой след под дождём у крыльца
;Расплылся, налился водой.
И мне больно глядеть одному
В предвечернюю  серую тьму.
Мне  крикнуть хотелось вослед:
;«Воротись, я сроднился с тобой!»
Но для женщины прошлого нет:
;Разлюбила — и стал ей чужой.
Что ж! Камин затоплю, буду пить…
Хорошо  бы собаку купить.

И цветы, и шмели, и трава, и колосья…

И цветы, и шмели, и трава, и колосья,
И лазурь, и полуденный зной…
Срок настанет — господь сына блудного спросит:
"Был ли счастлив ты в жизни земной?"
И забуду я все — вспомню только вот эти
Полевые пути меж колосьев и трав -
И от сладостных слез не успею ответить,
К милосердным коленям припав.

Иерусалим

Это было весной. За восточной стеной
Был горячий и радостный зной.
Зеленела трава. На припеке во рву
Мак кропил огоньками траву. И сказал проводник: «Господин! Я еврей
И, быть может, потомок царей.
Погляди на цветы по сионским стенам:
Это все, что осталося  нам». Я спросил «На цветы?» И услышал в ответ:
«Господин! Это праотцев след,
Кровь погибших в боях. Каждый год, как весна,
Красным маком восходит она» .В полдень был я на кровле. Кругом подо мной,
Тоже кровлей — единой, сплошной, -
Желто-розовый, точно песок, возлежал
Древний город и зноем дышал. Одинокая пальма вставала над ним
На холме опахалом своим,
И мелькали, сверлили стрижи тишину,
И далеко я видел страну. Морем серых холмов расстилалась она
В дымке сизого мглистого сна.
И я видел гористый Моав, а внизу-
Ленту мертвой воды, бирюзу. «От Галгала до Газы, — сказал проводник, -
Край отцов ныне беден и дик.
Иудея в гробах. Бог раскинул по ней
Семя пепельно-серых камней. Враг разрушил Сион. Город тлел и сгорал —
И пророк Иеремия собрал
Теплый прах, прах золы в погасавшем огне,
И развеял его по стране: Да родит край отцов только камень и мак!
Да исчахнет в нем всяческий злак!
Да пребудет он гол, иссушен, нелюдим
До прихода реченного Им!»

Вечер

О счастье мы всегда лишь вспоминаем.
А счастье всюду. Может быть, оно —
Вот этот сад осенний за сараем
И чистый воздух, льющийся в окно.
В бездонном небе легким белым краем
Встает, сияет облако. Давно
Слежу за ним…  Мы  мало видим, знаем,
А счастье только  знающим дано.
Окно открыто. Пискнула и села
На подоконник птичка. И от книг
Усталый взгляд я отвожу на миг.
День вечереет, небо опустело.
Гул молотилки слышен на гумне…
Я вижу, слышу, счастлив. Все во мне.

Настанет день, исчезну я

Настанет день — исчезну я,
А в этой комнате пустой
Все то же будет: стол, скамья
Да образ, древний и простой.
И так же будет залетать
Цветная бабочка в шелку,
Порхать, шуршать и трепетать
По голубому потолку.
И так же будет неба дно
Смотреть в открытое окно
и море ровной синевой
манить в простор пустынный свой

У птицы есть гнездо, у зверя есть нора.

У птицы есть гнездо, у зверя есть нора.
         Как горько было сердцу молодому,
Когда я уходил с отцовского двора,
         Сказать прости родному дому!

У зверя есть нора, у птицы есть гнездо.
         Как бьётся сердце, горестно и громко,
Когда вхожу, крестясь, в чужой, наёмный дом
         С своей уж ветхою котомкой!