Харьков. Шура

  Шура лежала в мраморной ванне и наслаждалась теплом воды и прогретого камня. Накануне она провела всю ночь в карауле, охраняя зенитные орудия. Сутра, командир батареи сказал, что старшина нашёл недалеко от их расположения городскую баню и сегодня для, сменившегося караула будет организована помывка. Баня, на самом деле, была лечебной купальней одного из многочисленных пансионатов Карловых Вар. Название пансионата Шура видела на воротах перед мраморной лестницей, ведущей к помещению купальни, но прочитать его не смогла, поскольку надпись была на немецком языке. В родном селе Шура закончила четыре класса школы. Дальше учиться не получилось, а иностранный язык преподавали в старших классах.
   – Кутузова, ты там не уснула? – шутливо спросила девушка, расположившаяся в соседней ванне.
   – Господи, Кира, красота-то какая,– как бы опомнившись, ответила Шура.
   – Рядовой Кутузова, прекратить религиозную пропаганду.
   Кира, коренная москвичка, окончила среднюю школу и добровольцем ушла на фронт. Теперь имея несколько ранений и звание сержанта, она была командиром отделения связи зенитной батареи, которое состояло из девушек, её ровесниц.
   – Кира, я такую баню впервые вижу.
   – Да, какая же это баня. Баня у вас в деревне, а это лечебные ванны, ты сейчас в воде с минеральными солями купаешься.
   Шура не обижалась на остроты Киры, она и сама за словом в карман не лезла. Они за три года войны давно научились понимать друг друга без слов, а всё остальное была необходимая женщинам болтовня и общение которого требовали уставные отношения.
   – Кутузова, хватит наслаждаться, пойдём я тебе кое-что покажу, – сказала Кира и скрылась за дверью раздевалки.
   Вылезать из тёплой воды не хотелось, но любопытство взяло своё, да и старшина велел долго не задерживаться.
   В раздевалке Шура подошла к ящику, где висела её одежда и стала обтираться полотенцем. Киры нигде не было. Шура стала рассматривать деревянный с резными дверцами ящик, выкрашенной в бирюзовый цвет. Резьба изображала растительный орнамент. Вдруг её кто-то дёрнул за руку. Она повернулась и замерла в молчаливо восторге. На Кире была шелковая сорочка вышитая какими-то красивыми цветами и птицами.
   – Какая красота, Кирочка, тебе твой капитан подарил?
   – Ну что ты затвердила, красота, красота, – заворчала Кира, хотя по румянцу, заигравшему на её щеках, было заметно, что ей приятно, – выменяла у немки нашей за две банки тушёнки.
   – Да, голод не тётка, сорочка знатная, жениха порадуешь, – съязвила Шура.
   – А ты не завидуй.
   – Да не дуйся ты, я бы у неё полдома барахла за одну банку выменяла, теперь они долго на подножном корме будут.
   – Шура ты сердишься? – спросила Кира.
   – Нет, просто вспомнила, как под Харьковом в прошлом году, донесение в штаб носила. Иду через поле, а там морковь, только ботву хохлы срезал, чтобы не видно было. А осень, темно, холодно, да и страшновато, вот я там ковырялась, как свинья под дубом. Снабжение то тогда было сама наверно помнишь? Обе замолчали.
   Шура одевала свежее бельё, и вспоминала, как тяжело приходилось им после взятия Харькова налаживать военный быт. Из-за отстающих за стремительно продвигавшимся на запад фронтом тыловых служб, солдаты не всегда были сыты, а вшей из белья приходилось выковыривать почти каждый вечер.
    Именно тогда она тяжело заболела брюшным тифом и почти неделю пролежала без сознания в госпитале.
   Шура и Кира вышли из ворот купальни на широкую улицу и направились к дому, где их разместил неравнодушный к  Кире командир батареи. Навстречу им шла колонна пленных солдат. Конвоировали их трое бойцов. Поравнявшись с девушками конвоиры, как по команде, повернули голову в их сторону.
   – Привет, красавицы! – гаркнул один из них, видимо старший.
   – Пленных не проворонь, – засмеялись девушки.
   Шуре показалась, что одежда у пленных, чем – то отличается от немецкой формы.
   – Это что за солдаты такие? – спросила она разговорчивого конвоира.
   – Власовцы. Союзники их нам уже целую неделю передают.
   – А генерал их где?
   – В Москву отправили, самолётом.
   – Что с ними теперь будет?
   – Суд да дело, – пошутил конвоир.
   Пленные шли, понурив головы ни на что, не реагируя, будь-то речь шла не о них.
   Девушки долго смотрели им вслед, затем молча пошли дальше.
   – Чего призадумалась, Кутузова?
   – Да, вот, человек как жить хочет. Эти, которых провели, сначала немцам сдались, думали при них проживут, а когда поняли, что ошиблись к американцам побежали. Только русские никому не нужны, особенно иуды.
ра
   Шура лежала в мраморной ванне и наслаждалась теплом воды и прогретого камня. Накануне она провела всю ночь в карауле, охраняя зенитные орудия. Сутра, командир батареи сказал, что старшина нашёл недалеко от их расположения городскую баню и сегодня для, сменившегося караула будет организована помывка. Баня, на самом деле, была лечебной купальней одного из многочисленных пансионатов Карловых Вар. Название пансионата Шура видела на воротах перед мраморной лестницей, ведущей к помещению купальни, но прочитать его не смогла, поскольку надпись была на немецком языке. В родном селе Шура закончила четыре класса школы. Дальше учиться не получилось, а иностранный язык преподавали в старших классах.
   – Кутузова, ты там не уснула? – шутливо спросила девушка, расположившаяся в соседней ванне.
   – Господи, Кира, красота-то какая,– как бы опомнившись, ответила Шура.
   – Рядовой Кутузова, прекратить религиозную пропаганду.
   Кира, коренная москвичка, окончила среднюю школу и добровольцем ушла на фронт. Теперь имея несколько ранений и звание сержанта, она была командиром отделения связи зенитной батареи, которое состояло из девушек, её ровесниц.
   – Кира, я такую баню впервые вижу.
   – Да, какая же это баня. Баня у вас в деревне, а это лечебные ванны, ты сейчас в воде с минеральными солями купаешься.
   Шура не обижалась на остроты Киры, она и сама за словом в карман не лезла. Они за три года войны давно научились понимать друг друга без слов, а всё остальное была необходимая женщинам болтовня и общение которого требовали уставные отношения.
   – Кутузова, хватит наслаждаться, пойдём я тебе кое-что покажу, – сказала Кира и скрылась за дверью раздевалки.
   Вылезать из тёплой воды не хотелось, но любопытство взяло своё, да и старшина велел долго не задерживаться.
   В раздевалке Шура подошла к ящику, где висела её одежда и стала обтираться полотенцем. Киры нигде не было. Шура стала рассматривать деревянный с резными дверцами ящик, выкрашенной в бирюзовый цвет. Резьба изображала растительный орнамент. Вдруг её кто-то дёрнул за руку. Она повернулась и замерла в молчаливо восторге. На Кире была шелковая сорочка вышитая какими-то красивыми цветами и птицами.
   – Какая красота, Кирочка, тебе твой капитан подарил?
   – Ну что ты затвердила, красота, красота, – заворчала Кира, хотя по румянцу, заигравшему на её щеках, было заметно, что ей приятно, – выменяла у немки нашей за две банки тушёнки.
   – Да, голод не тётка, сорочка знатная, жениха порадуешь, – съязвила Шура.
   – А ты не завидуй.
   – Да не дуйся ты, я бы у неё полдома барахла за одну банку выменяла, теперь они долго на подножном корме будут.
   – Шура ты сердишься? – спросила Кира.
   – Нет, просто вспомнила, как под Харьковом в прошлом году, донесение в штаб носила. Иду через поле, а там морковь, только ботву хохлы срезал, чтобы не видно было. А осень, темно, холодно, да и страшновато, вот я там ковырялась, как свинья под дубом. Снабжение то тогда было сама наверно помнишь? Обе замолчали.
   Шура одевала свежее бельё, и вспоминала, как тяжело приходилось им после взятия Харькова налаживать военный быт. Из-за отстающих за стремительно продвигавшимся на запад фронтом тыловых служб, солдаты не всегда были сыты, а вшей из белья приходилось выковыривать почти каждый вечер.
    Именно тогда она тяжело заболела брюшным тифом и почти неделю пролежала без сознания в госпитале.
   Шура и Кира вышли из ворот купальни на широкую улицу и направились к дому, где их разместил неравнодушный к  Кире командир батареи. Навстречу им шла колонна пленных солдат. Конвоировали их трое бойцов. Поравнявшись с девушками конвоиры, как по команде, повернули голову в их сторону.
   – Привет, красавицы! – гаркнул один из них, видимо старший.
   – Пленных не проворонь, – засмеялись девушки.
   Шуре показалась, что одежда у пленных, чем – то отличается от немецкой формы.
   – Это что за солдаты такие? – спросила она разговорчивого конвоира.
   – Власовцы. Союзники их нам уже целую неделю передают.
   – А генерал их где?
   – В Москву отправили, самолётом.
   – Что с ними теперь будет?
   – Суд да дело, – пошутил конвоир.
   Пленные шли, понурив головы ни на что, не реагируя, будь-то речь шла не о них.
   Девушки долго смотрели им вслед, затем молча пошли дальше.
   – Чего призадумалась, Кутузова?
   – Да, вот, человек как жить хочет. Эти, которых провели, сначала немцам сдались, думали при них проживут, а когда поняли, что ошиблись к американцам побежали. Только русские никому не нужны, особенно иуды.
   – Опять ты свою деревенскую религиозность напоказ выставляешь. Не суди, и не судим будешь. Так, кажется, ваш Христос говорит? – с вызовом произнесла Кира.
   – А ты разве забыла? В Будапеште они на другой берег Дуная прорывались и на нас выскочили, не немцы и не венгры, а именно эти. Перебили бы нас, и твой командир не помог бы. Я тогда от страха в штаны написала. Хорошо танк наш, откуда ни возьмись, появился и танкист этот рыжий. Он улыбается, а у меня по ногам течёт. А иуды эти тогда могли бы сдаться, так нет, надеялись американцы приютят. Настоящий-то Иуда, тоже покаяться не захотел, а пошёл и повесился. Что же до Христа, так может и живые-то мы, потому что матери за нас молятся. И вообще, кажется, так крестись.
   Девушки молча подошли к дому, где разместились их отделение.
   – Шура, прости меня. Я всё помню. Война закончена, скоро будем дома. В гости ко мне приедешь. Я тебе Москву покажу.
   – Может, и приеду, Кира, и ты меня прости. Иди, вон тебе твой машет.

https://www.litres.ru/69194548/