Книга восьмая. Нерушимая стена

— Может быть, это вам нужно?
— Нет.
— Может, это ваше?
— Нет.
— А эта вещь, думаете, вам не пойдёт?
— Не нужно.
— Заберите хотя бы вот эту – преинтереснейшая история!
— Я ничего не собираюсь брать.


Глава 1. Письмо от <...>


«Прочь» — как ты говоришь это слово? Послушай себя.

В нём нет силы. Ты не вкладываешь в него волю свою, свою силу.

Ты веришь на слово, а надо верить слову.


1956 год, София


– И ты, негодница, вернулась сюда, в дом свой, откуда ушла со злостью и горечью, с презрением и негодованием, с неверием и отвергнув меня, – и ты возвращаешься, чтобы просить прощения? Что бы ты не сказала – всё приму; но прощение твоё не ступит в этот дом, на порог не пущу. Дом этот твоим домом был, и никаким словом прогнать тебя я не могу, но прощению твоему здесь не место. Какой угодно помощи проси – помогу, потому как люблю тебя, как самого первого друга, но заклинаю себя верить тебе.

Таким словами встретила <...> своего первого друга после первой разлуки, после того, как отвержена была она своим первым другом, и положила она, что единственный друг это; и знала же, что задержаться – немыслимо, нельзя, – но задержалась верить в чудо, а выходит – себе же верить зареклась.

Но жить ей предстояло долго, и убеждение её развеять сможет человек, ею любимый, но много отпустить ей понадобилось, чтобы разглядеть правоту той девочки, которая и станет её доброй волшебницей. И только не с ней даже, – с сестрой её, наречённой именем той волшебницы, которая поверила Оле, и ей одной лишь, обойдя многих интереснейших мыслителей, шутов, мастеров и всезнающих, известных всем и только ей одной.

Оле предстояло стать самым любимым персонажем Даалии, но чтобы себе же поверить, поверить в то, что не безумица она.

Во что верить ей, и кто ей поверит?

Но Оля не отступится, и будет ей друг, что не отступится от неё.

Только дома, она раскрыла письмо от <...>. Нет, не с самого начала она стала читать его, – а с третьей страницы из пяти рукописных...

«Но, Оля, осиль свою душу, себя сбереги и защити свою веру... А она есть у тебя, ты её прячешь, – а она как раз – такой цела поэтому. Как многое хочется сказать мне тебе, Оля.

Прости меня. Останься же другом настоящим, не теряй того, что – я о самом лучшем говорю, о том, что я вложила в твой образ.

Твоя душа в твоей воле, а воля твоя – неужто мечта моя несбыточная?

Живи, Оля, как пожелаешь живи! И пусть будут те, кто верит тебе, и кому веришь ты.

И пусть – я прошу, я доверю тебе эту веру, это возможность – будет такой друг у тебя, верить которому и ты будешь, и он точно тебе – наслово. И чтобы ты знала, что самое честное, самое верное – оно всегда рядом, оно всегда здесь, прямо с тобой, – ты только верь себе, верь и не сомневайся, верь всегда и везде, так, как можешь верить только лучшему другу твоему.

И не сомневайся, когда есть куда идти, в шаге своём, и твёрдо иди. И не бойся верить, бойся забыть, как верила ты, как ты умеешь; и о чём сожалеешь – тоже помни всегда, но не терзай ничем себя.

Всё проходит, всё вечно, всё здесь».


1936 год, Горький


– Я учусь всегда радоваться.



Глава 2. Пятый сон


Ни одно страдание не напрасно.


19хх год, Астрахань


Нельзя ждать — просто ждать – когда подойдёт время. 

Ждать удобного момента. 

Ждать удобного момента равносильно тому, чтобы его упустить. 

Время не подождёт. 

Страшно решиться? Страшно? 

Страшно. 

Страшно затем и должно быть, чтобы решиться, – а иначе на что ты идёшь, на халтуру? 

Нет, страшно по-настоящему – это сдаваться, и убегать убегать, убегать... 

Нет! 

Страшно не сдаться, но своё в мире том потерять. 

Страшно остаться с собой в одиночестве – страшно никогда не понять, что хотел тебе друг твой сказать, оставаясь на той стороне, за чертой, разделившей вас с вашим миром. 

Ни слова друг другу вы не сказав, разошлись, разлетелись – чтобы разбиться. 

Чтобы остаться и стать лицом в пустоту. 

Страшно сейчас. Но только сейчас и возможно решиться, и в самый удачный момент. 

У каждого мига, едва не случившегося, свой путь, и тот, на котором сейчас ты стоишь – все они, вместе, стали они воедино, как звёзды на небе. 

Куда приведут тебя – звёзды на небе? 

Множество бликов, лучей и попыток дотянуться – чуть выше, чуть ближе – достать, чтобы на новую землю, на уровень новый уверенно встать над водой; чтобы достать до райского яблока – и чтобы узнать – пожрал тот гад его? 

Чтобы подумать, что встал ты в немилость, – но звёзды всё так же светят тебе. 

Страшно ошибиться. 

Но ошибаться – залог уверенности в самом верном пути. 

Но как с него не сойти? 

И как не бояться себя же увидеть на ровной зеркала глади – отражением страхов своих? 

Страшно сказать одно лишнее слово – и каков в том соблазн! 

Слово, которое было тем камнем тяжёлым, что добровольно к себе привязала Вера, наша дорогая Вера, ко дну её – увлекая. 

А дно влечёт! 

А ветер плещет холодной росою, а ветер зовёт! 

Но, может, без камня того – Вера в воду войдёт? 

Но, Вера – легче волн мрачных сомнений, и Веру чёрной воде не принять. 

Так что же – Вера разбита ветрами лихими на скалах искреннего чёрного цвета? 

Но вот же – Вера в воду вошла. 

Но где же, где же Вера была? 

Вера не может в омуте сгинуть, Вера – не утонет... 

Но – Вера всё глубже, всё дальше шла – и вода сейчас ей словно другом была.


Глава 3. Памяти нечтущее веретено

Однажды, вспоминая тишину, вторая дочь – вот, вопреки, вот, вопреки всем прежним же потугам – нет,не стала в этот раз смотреть в оконце, что укромно поместилось вдоль невспаханных в минувшей тишине щедрот распетой трели крохотной синюшной птицы – вдоль ро нисходящей темноте чернёной от седьмого часа той минута незаветной, в которой имя было – не одно.

Не одно лишь имя, нет, в ряду сместилось вплоть от этой тишины – до предзвучащей в удали своей зерницы, до которой даже светоч, даже светоч – пламенился, укрываясь в той пурпуристой, пурпуристой же хтони – не лишённой, нет, и длани света!

Котя в седьмых вагонах приезжали заполночь, и оттого детьми переполнился двор часам к одиннадцати, спешащими к заборцу – поглазеть на это чудо: как вагоны старого состава – полнятся котами всех мастей...

При этом, отчего-то же – нет, хором не поющими, но подвывающими друг дружке – точно очередной, от чётных же вагонцев до нечётных...

И гады ползучие в этой земле в этой земле – выкручивались и выёживались с большей прытью; пески, однако, не были разгорячённый; они сквозили пылью вперемешку с памятью минующиэ зарниц – о детском топотанье, о пролитом когда-то из надтреснувшего – вот почти у донышка – ковша – невскипячённом, но бурлящем киселе... А тот кисель – из жимолости давленной вручную...

И каждый, каждый из спешащих нынче же к заборцу отпрысков – испил его с большим энтузиазмом...

Отчего? Отчего так ошалели отпрыски сейчас? Неужто, старые вагоны, набитые соломой в маленьких мешках – им стали интересны?

По завываньям кошек, так встрепенулись дети?

Нет!

Не жаждой чуда, и не жаждой развлечений – встрепенулись дети.

Они не представления так ждали, – а своих минувших игр – возросшие плоды, вот в этих же вагонах, вот в этих же котах вдруг исчислённые – очередным ответом из забытых площадей, до городов больших дорог нестоптанных.


Глава 11. Архангел Михаил


«К долинам покоем объятым ему не сойти с высоты.
Цветов он не дарит девчатам, девчатам, девчатам,
Цветов он не дарит девчатам – они ему дарят цветы.

Стоит над горою Алёша – в Болгарии русский солдат.
В Болгарии русский солдат», –

"Алёша", Автор стихов Константин Ваншенкин.
1966 год.


1945 год, Ленинград


Глава 140. Птенец неоперённый

-не окончен-