Русский неистовый романтизм и авторский миф

Русский неистовый романтизм и произведения русских романтиков, как образцы этой тенденции, мало изучены литературоведами. Практически за пределами внимания исследователей остались вопросы отражения в русском романтизме славянского фольклорного пантеона богов и духов, простонародных верований и их влияния на развитие художественно-литературной мысли. Русские представители «неистовых», заимствуя некоторые идеи и структурные элементы западноевропейской готики, жанра ужасов и неистового романтизма, черпали сюжеты из отечественного фольклора, использовали песенные мотивы стихий леса и воды, фантастические образы духов природы из народных преданий и поверий своего края. Весьма характерно, что,  смешивая воображаемый иррациональный мир с реальным, живую картину родной природы с мифологией потусторонней жизни, русские «неистовые» воссоздавали картину и образ своего времени. По произведениям русских романтиков можно представить в общих чертах духовную и психологическую атмосферу столичных городов и периферийных городков; будто через увеличительное стекло увидеть жизнь купеческого захолустья, небольшого провинциального поселения; составить представление о мелкопоместном и городском быте, о местном укладе, родовом доме  и т. д.

И все же русский «неистовый» романтизм не может быть понят без знания общих вопросов романтизма и условий его зарождения в обстановке, в которой формировались взгляды на мифологию и проблему ее влияния на поэтическое воображение. Нельзя отрицать влияние на русскую литературу эпохи романтизма западноевропейских писателей, которых творцы русской романтической словесности читали в оригинале. При всей многочисленности и разносторонности постановки этой научно-исследовательской проблемы, остается недостаточно изученной проблема влияния на формирование русского романтизма художественных текстов, в которых господствует дискурс ужаса. До сих пор не существует развёрнутого и обобщающего теоретико-практического исследования, полностью посвященного вопросам функционирования готических элементов в русской поэзии и прозе. Хотя существование этой проблемы многократно обозначали и исследовали в творчестве больших русских писателей и поэтов, многие аспекты остаются по существу не раскрытыми. Так открытой остается проблема «влияния» на русскую литературу западного лирико-философского и исторического жанров, «готического» нарратива и нарратива «страшной сказки».

На связь готического жанра и средневековой сказки указал Э. Бёркхед в труде «Ужасная сказка: Исследование готического романа» (1921 г.). Он объединил оба жанра черех функцию вымысла вызывать ужас у читателей. Еще Джордж Сентсбери в «Краткой истории английской литературы» (1898 г.) охарактеризовал роман «Замок Отранто» X. Уолпола как возымевший «чрезвычайно большое влияние» на английскую литературу. Имелись в виду романы К. Рив «Старый английский барон», М. Льюиса «Амбросио, или Монах», романное творчество Э. Рэдклиф (особенно знаменитые «Удольфские тайны»), Г. Макензи и У. Годвина («Калеб Вильямс»). Стороной в этой характеристике стояла повесть У. Бекфорда «Ватек», якобы не имевшая особой художественной ценности, но оказавшая значительное воздействие на английскую прозу.

Клара Рив, назвав «Старого английского барона» готической повестью и отпрыском «Замка Отранто» Xорраса Уолпола, указала на их отличия. Чтобы увлечь читателя и завладеть его сердцем, X. Уолпол соединил  старинный рыцарский эпос с его чудесами и современный роман с его трогательным сюжетом. Недостатком романа Уолпола К. Рив считала избыток чудесного: явления призрака-скелета, наличие неподъемного заколдованного меча и массивного шлема, проламывающих проход в стене и разрушающих картину правдоподобия. Автор «Старого английского барона» постаралась избавить повествование от подобных излишеств и создать правдоподобную историю и картину нравов, чтобы не вызывать недоумение у читателей «явным несоответствием действительности».

Русские романтики поставили перед собой задачу освоить «чудеса» и самобытность славянской мифологии и местного фольклора. В этом они видели один из путей отрыва от излишнего влияния западной литературной готики и избавления от «подражательности». Нам предстоит определить границы «мифогенного» и реальности, в том числе исторической, исследовать вопрос о взаимодействии вымысла и фантастики с действительностью, определить специфику мифологического языка и его роль в формировании мифопоэтической картины мира, образного ряда, типичного для имперской столицы и имперской окраины, характер великосветской и периферийной суетности, описанной с включением нарративных элементов, почерпнутых из самых разных этно-культурных источников.

Русский авторский миф становится предметом изучения в немногих филологических работах последних десятилетий. Роли и значению национальной мифологии в русской эстетике и критике 1810-30-х гг. посвящено исследование Л. А. Ходанен («Миф в творчестве русских романтиков», 2000 г.). В нем поставлена проблема  непосредственной связи народного мифотворчества с художественными исканиями русских романтиков, его влияния на формирование русского романтизма и «целостной мифопоэтической картины мира», которая нашла выражение в крупных художественных формах мифоэпоса, романтического цикла, романтической мистерии, романтического романа. Однако в этой работе фольклорная проблематика и мифологические разыскания романтиков 1820-30-х гг. рассматриваются главным образом в свете идей «народности литературы», на фоне народоведческих и фольклорных интересов, культивировавшихся в различных литературных объединениях, вокруг известных альманахов и журналов (Ходанен). И это уже немало. Внимание исследователя сконцентрировано на различиях в понимании и объяснении терминов «народность литературы», «народное творчество» и «простонародность», «миф» и «фольклор» в «консервативных» объединениях и в программных работах обществ будущих декабристов; в литературной критике эпохи романтизма и в русской академической науке, в журнальной критике, в статьях этнографов и фольклористов во главе со славистом И.И. Срезневским; в ученых разысканиях В.С. Соловьева, Д.С. Мережковского, Ж. Розанова, С.Л. Франка, Г. П. Федотова, создавших «эстетизированные мифы» о русских писателях так или иначе связанные с эпохой романтизма; на художественных произведениях, основанных на материале исторических и народных преданий, тон и направление которых был задан Н. Карамзиным и В. А. Жуковским.   

В общем контексте романтизма и романтической мифопоэтики особо заметно участие  О.М. Сомова, В. К. Кюхельбекера, А Погорельского, М.П. Погодина, В. Ф. Одоевского, М.Н. Загоскина. Их роль значительна в создании русской неистовой повести и авторского мифа, опиравшегося на «народный романтизм» и русскую мифологию. Эти писатели, отлично образованные и хорошо знакомые со светской и провинциальной жизнью, в своих повестях и рассказах представляли и описывали незаурядные исторические сюжеты и необычные ситуации, в которых оказывались молодые люди, их современники.

В. К. Кюхельбекер на основе эстонского фольклора написал героическую повесть «Адо» («Мнемозина», 1824), в которой воссоздал полуисторическую, полуфольклорную картину раздоров и единения. Он воплотил идею единения в образе легендарного Адо, возглавившего борьбу за освобождение племени эстов от немецкого произвола и польского владычества, опираясь на известный ему материал. В позднем произведении, драме-мистерии «Ижорский», поэт создал образ «сливок» петербургского света и противостоящего ему философа и филантропа, путешественника по Востоку, напомнившего читателям и критикамю грибоедовского Чацкого и пушкинского Онегина. Несомненно, образ Льва Ижорского складывался в сознании Кюхельбекера постепенно через осознание собственного бунтарского опыта, декабристской коллизии, разочарований и ошибок молодости. Образ Ижорского  формировался в результате осмысления участи молодого современника в общении с Пушкиным, Дельвигом, Грибоедовым и др. собратьями по перу в контексте литературной полемики «Беседы любителей русского слова» и «Арзамаса». В этих литературных обществах, как отмечали исследователи, культивировалось пародийное и ироническое восприятие действителности, обсуждались приемы игрового освещения культурных, фольклорных и исторических событий (см. работу Ходанен). Весь арзамасский период русского романтизма сам может быть прочитан как единый мифологический «текст» со своей знаковой системой имен и сюжетов. Мифология «Зеленой лампы» также создавала свой «язык» литературного общения и выражения основных понятий. В известной мере единый мифологический текст можно увидеть и в самосознании декабристского, гражданского направления в романтизме, в котором «отчетливо просматриваются историческое мифотворчество, ориентация на христианский миф о жертвенном подвиге, обращенность к героической мифологии античности».

Русские романтики открывали славянскую мифологию, национальный и инонациональный фольклор, рассматривая их как правило в едином комплексе с литературой древности. Этот процесс был тесно связан с понятием народности литературы, актуальным в русской культуре первой трети текущего столетия и тесно увязанным с понятием историзма, усвоенного под влиянием Вальтера Скотта и популярного в России романа А. де Виньи «Сен-Мар» (1826), в которых мифология романтической души соединялась с хроникальной историей и народной мифологией, основу которой составили жанры устного творчества. Создатели исторической повести З.А Волконская (Сказание об Ольге), К.Н. Батюшков (Предслава и Добрыня), Н.М. Карамзин (Марфа посадница, или Покорение Новагорода), А.А. Бестужев (Роман и Ольга), Ф.Н. Глинка (Зиновий Богдан Хмельницкий, или Освобожденная Малороссия), Е.В. Аладьин (Кочубей), О.М. Сомов (Гайдамак), Ф.В. Булгарин (Димитрий Самозванец) и др., обратившиеся к отечественной летописной истории и легендарным историческим сюжетам, заложили основы исторического жанра в России.

Русская романтическая мифология развивалась также на основе народных мифов и устных преданий с элементами сказки родного отечества: широко использовались «топосы» местного фольклора и обрядовой культуры, описания старинного общественного уклада и стихий природы совмещались с картинами современной жизни, история соединялась с мифологией превращений, штрихи национальной жизни – с элементами западного быта. И во всем этом создатели романтических историй видели проявление единого «духа нации» по Гердеру. Неповторимый национальный облик формировался, затрагивая области творчества и поэзии, внутренней жизни и круга проблем романтической личности, сновидческих и пророческих состояний, переживаний любовного чувства. Из преданий, легенд, поверий, сказов и бывальщин, из старинной демонологии русские романтики извлекли образы духов и стихий, составивших малый славянский «пантеон» (Ходанен). 

Большое значение имела деятельность русских мифологов начала XIX в. – А.С. Кайсарова, Г.А. Глинки, П.М. Строева. Ходанен показывает «более широкий фон народоведческих и фольклорных интересов, которые формировались в различных литературных объединениях, кружках, вокруг журналов, ориентированных на народоведческую, мифологическую, фольклорную тематику. Фольклорные и мифологические разыскания эпохи 1820-30-х гг. рассмотрены в аспекте народности, содержательный смысл которой для «консервативных» кружков и объединений и в контексте декабристских программных установок был разным. Особую ценность для изучения романтического периода развития литературы в ее обращении к мифу представляет мысль Азадовского о разграничении понятий «народность» и простонародность», которое происходит в эпоху романтизма в литературной критике, и переход изучения проблемы мифа и фольклора в область академической науки.   Эстетическое и поэтическое освоение мифа мы видим в творчестве К. Н. Батюшкова, П.А. Вяземского, А.С. Пушкина, А. А. Дельвига, Е.А. Баратынского, М.Ю. Лермонтова, Ф.И. Тютчева, В.Ф. Одоевского и Н.В. Гоголя. Значительный вклад в развитие национальной и региональной романтической мифологии внесли А. Бестужев-Марлинский, Н.А. Полевой, Н.Ф. Павлов, Н.А. Бестужев, О.М. Сомов, В.К. Кюхельбекер, А. Погорельский, М. Н. Загоскин.

Литература

Грихин В. А. Русская романтическая повесть первой трети XIX века // Русская романтическая повесть. М.: изд-во МГУ, 1983. С. 5-28.
Кюхельбекер В. К. Ижорский, мистерия. I-II части. СПб: в типогр. III Отделения Собственной Е.И.В. Канцелярии, 1835.
Кюхельбекер В. К. Адо // Предания веков. Русская историческая повесть XIX - начала ХХ столетия. Т. I. Киев: изд-во худож. лит.«Дніпро», 1990. С. 157-183.
Рив К. Предуведомление // Старый английский барон. М.: Лабиринт, 2012 (Сер.: Литературные памятники).
Русская романтическая повесть. М.: изд-во МГУ, 1983.
Русская романтическая повесть, конец XVIII - начало XIX века; сост., автор предисл. и коммент. В.А. Грихин. М.: Русский язык, 1981.
Ходанен Л. А. Миф в творчестве русских романтиков: дис. д-ра филол. наук. Томск, 2000.