Слои времени

— Сударь, соблаговолите выбрать пистолет, — сказал секундант.
Я не сразу понял, что обращаются ко мне.

Он не спеша открыл небольшой ящик с вензелями. Там лежали валетом два пистолета и какие-то инструменты. Впрочем, догадался я: шомпол и маслёнка.

Пистолеты были на вид одинаковыми. Стальное дуло, деревянное ложе и рукоятка. Красивые. Серебряные накладки с вензелями около курка.

Я пожал плечами и взял один. Он лёг в руку удобно.
— Заряжен? — спросил я.
— А как же! — рассмеялся секундант.

На вороненой стали дула причудливо играли розоватые блики рассвета.
В шагах десяти, отвернувшись, стоял Пушкин, и о чём-то думал, глядя на акварельные краски зимнего неба.

Секундант подошёл к Пушкину. Тот небрежно хмыкнул, и взял второй пистолет.

Секундант закрыл ящик, встал рядом со вторым секундантом и объявил:
— Господа, прошу последовать к барьеру. Стреляться будете с пятидесяти шагов.

«Дуэль, однако!» — подумал я.

* * *

Вчера я был на вечеринке — или, как здесь говорят, на приёме у одной весьма состоятельной дамы.
Дом был залит светом, зеркала множили гостей до неприличия, а разговоры — до бесконечности. Шуршали платья, звенели бокалы, и все говорили чуть громче, чем следовало, чтобы их непременно услышали.
Там было несколько довольно милых девушек. С одной из них мы обменивались улыбками — сначала осторожно, потом уже почти заговорщицки.

И вот тут, как назло, Пушкин начал рассказывать.
Сначала я слушал. Даже с интересом: рассказывал он хорошо. Живо, с интонацией, с паузами в нужных местах. Вокруг него быстро собралась небольшая толпа.
Но потом девушка улыбнулась снова.
И я — что греха таить — отвлёкся.

— …и вот тогда я ему говорю… — продолжал Пушкин.
А я в этот момент уже говорил совсем о другом.
— Вы не находите, что здесь слишком душно? — спросил я её.
Она тихо рассмеялась.
— Нахожу.
— Тогда, может быть…
— Сударь.
Я обернулся.

Пушкин смотрел прямо на меня. Не сердито — хуже. С интересом.
— Простите, — сказал он, — я, кажется, мешаю вашей беседе?
— Что вы, вовсе нет, — ответил я. — Просто…
— Просто вам скучно, — закончил он за меня.
Вокруг стало чуть тише. Совсем немного, но достаточно, чтобы это почувствовать.
— Ну, — пожал я плечами, — не всё же время говорить о серьёзном.
Кто-то нервно кашлянул.
Пушкин улыбнулся. Очень вежливо.
— Вы правы, сударь. Иногда полезно развлечь общество чем-нибудь… более простым.
— Стараюсь, — сказал я.
Вот тут, кажется, всё и произошло.

Нас, конечно, попытались помирить. Дама дома даже всплеснула руками и сказала, что это «совершенно невозможно». Кто-то увёл девушку. Кто-то начал говорить о погоде.

Но было уже поздно.
Пушкин оставался вежлив, даже приветлив. Но в этой вежливости уже стояло решение.
В эту эпоху, как выяснилось, нужно было совсем немного, чтобы оказаться на рассвете с пистолетом в руке.

* * *

Утро для смертоубийства выпало великолепное. Лёгкий морозец, прозрачная рассветная облачность. И место приятное — полянка вблизи берёзовой рощи.

Мы с Пушкиным сняли для удобства сюртуки. Пушкин, посвистывая, пошёл на своё место, а я двинулся к своему.

По дуэльному кодексу первым стрелять полагалось мне. Но стрелять в Пушкина я, разумеется, не собирался. Я же не Дантес несуразный! По команде я прицелился, и слегка повернул дуло в сторону и вверх.

Выстрел!
Как и ожидалось, Пушкина пуля не задела.

— Вы промахнулись, сударь! — насмешливо произнес Пушкин. — Теперь очередь моя.
— Да, разумеется! — ответил я. Расстояние большое… может, промахнётся. Не из Макарова же стрелять будет. Но ведь, бывает, и попадают.

Пушкин медленно поднял пистолет, тщательно прицелился. Выстрел!

Было забавно видеть, как пуля приближается ко мне, замедляясь — словно между нами не расстояние, а слои времени.

Тут словно лопнула струна, и я вернулся в своё время.

* * *

Я стоял у памятника Пушкину и смотрел на гордо вскинутую голову поэта.

Тот же профиль. Те же черты. Только теперь — бронза, холод и полная уверенность в собственной неуязвимости.

Я машинально коснулся груди.
Ничего.
Ни дырки, ни крови. Даже синяка, кажется, не было.
«Значит, всё-таки промахнулся… или нет?», — подумал я.
И почему-то не испытал особого облегчения.
— Да, шалопай ты был изрядный, Александр Сергеевич… — сказал я вполголоса.

Мимо прошла пара туристов. Кто-то фотографировал.
Я уже собирался уходить, как вдруг поймал странное ощущение.
Что-то было не так.
Я поднял глаза.
И на секунду — буквально на долю секунды — мне показалось, что Пушкин смотрит не мимо, не поверх, а прямо на меня.
Чуть искоса.
С тем самым выражением — полувежливым, полунасмешливым.
Как тогда.
И в этом взгляде было что-то вроде: «Ну что, сударь, как это… по-современному? Опять вы!»
Потом всё исчезло.
Бронза снова стала бронзой.

Я постоял ещё немного, потом пожал плечами.
— Ладно, — сказал я. — В этот раз — ничья. Ещё увидимся.

И пошёл домой, стараясь не думать о том, что где-то, возможно, всё ещё летит пуля.