Редакция — июнь 2026. Формат pdf доступен в разделе ссылок на другие ресурсы — http://www.proza.ru/avtor/laplas
Содержание
Представлена новая интерпретация квантовой механики. Интерпретации квантовой механики призваны решить проблему измерения, возникающую в этой теории. Из приведённых в статье аргументов следует, что проблема измерения может быть связана с определёнными тенденциями процесса познания, в основании которых лежит движение познания в сторону теории всего, каковая теория недостижима не только на практике, но и в принципе. Возможной составляющей проблемы измерения и действительной составляющей новой интерпретации является наблюдатель, его сознание, относительно которого в статье также сделаны выводы.
Показано, что сознание (квалиа) и элементарный уровень материи — это одно и то же. В свою очередь, описание материи на элементарном уровне — это теория всего, но теория всего не имеет смысла. Как следствие, с одной стороны, сознание недоступно познанию (невыразимо никаким мыслимым языком), с другой — по мере приближения к описанию элементарного уровня материи предсказания фундаментальных теорий должны становиться всё точнее, их математический аппарат всё сложнее, а модели всё менее адекватными реальному устройству природы. В результате процесс фундаментального познания будет всё более усложняться, и в конечном итоге остановится, утратив смысл по причине нарастающих по всем направлениям трудностей. Проблема измерения возникает вследствие необходимости совместить неадекватную реальности модель, представленную в теории, и реальность действительную, представленную в свойствах сознания. Показано, что этот процесс должен иметь все особенности коллапса волновой функции.
Таким образом, коллапс волновой функции, по-видимому, действительно связан с сознанием, но эта связь носит не прямой физический, а гносеологический характер. Перефразируя известные слова Эйнштейна, наличие такой связи не означает, что Луна исчезает, если на неё никто не смотрит. При этом, учитывая, что рассмотренные в статье тенденции познания носят глобальный и безальтернативный характер, появление проблемы измерения в ходе познания закономерно, в каком-либо теоретико-физическом смысле она нерешаема, объяснить можно только её гносеологический источник.
В первой главе сделан краткий экскурс в квантовую механику, рассмотрена сама проблема измерения, сформулированы составляющие её парадоксы и вопросы. В других главах определены границы и тенденции познания, их связь с сознанием и приведены аргументы новой интерпретации.
Примечание. У статьи есть расширенный вариант — «Гносеологическая интерпретация квантовой механики. Материя сознания. Пределы сложности искусственного интеллекта». Он содержит больше примеров, более подробное описание теорий, задач и проблем современной фундаментальной физики, а также дополнен главой о пределах сложности искусственного интеллекта, как косвенно тоже связанной с аргументами новой интерпретации.
Оглавление
1. Проблема измерения 2
2. Утрата смысла 6
3. Сознание 17
4. Новая интерпретация 23
Использованная литература 25
1. Проблема измерения
Квантовая механика (КМ) — фундаментальная физическая теория, описывающая природу в масштабе атомов и субатомных частиц. Она лежит в основании всей квантовой физики, в том числе квантовой теории поля, квантовой химии и т. д.. Из КМ, в частности, следует, что происходящее на микромасштабе природы серьёзно отличается от того, что мы привыкли видеть на масштабах непосредственно наблюдаемых. В некотором смысле выражением этих отличий является проблема измерения.
Проблема измерения возникает в КМ, как очевидное следствие некоторых парадоксальных особенностей квантовой теории. Очевидное, потому что следует из экспериментов с очевидностью, и в то же время невероятное, так как фактически собирает все парадоксы КМ в один большой парадокс. Поэтому начнём с того, что в первой главе рассмотрим парадоксы, составляющие проблему измерения, их источник и сформулируем составляющие проблему измерения вопросы, на которые призваны ответить интерпретации.
Согласно КМ, понятие траектории движения элементарной частицы не имеет смысла. Вместо неё нужно рассматривать вероятность найти частицу в той или иной области пространства, если провести измерение. Например, электрон не находится ни в какой конкретной точке пространства и не перемещается по какой-либо определённой траектории, как маленький шарик. С некоторой вероятностью он уже есть везде — как суперпозиция всех своих возможных состояний и местоположений, и можно лишь выяснить, какова вероятность обнаружить электрон в том или ином месте, в частности, определить, где он окажется с наибольшей вероятностью, если провести измерение. Эволюция вероятности обнаружить электрон в той или иной области пространства в тот или иной момент времени имеет характер волны — соответственно, волны вероятности, статистики обнаружить частицу в той или иной точке, если провести измерение.
Волны вероятности называют волнами де Бройля по имени лауреата Нобелевской премии французского физика Луи де Бройля, который в 1924 году высказал гипотезу о том, что установленный ранее для фотонов корпускулярно-волновой дуализм имеет универсальный характер и присущ всем частицам. «Дуализм» частиц в том, что в одних экспериментах они ведут себя как волна, проявляя свойства интерференции или дифракции, а в других — как корпускулы. Поэтому, согласно де Бройлю, с каждым микрообъектом связываются, с одной стороны, корпускулярные характеристики — энергия и импульс, с другой — аналогичные волновые — частота и длина волны.
Физический смысл волны де Бройля таков: квадрат модуля амплитуды волны де Бройля в некоторой точке в некоторый момент времени является мерой вероятности того, что частица (корпускула) обнаружится в этой точке, если будет проведено измерение. Именно по этой причине волна де Брояля — это волна вероятности. Данное отношение называется правилом Борна, оно связывает волну де Бройля с результатами измерения и является одним из ключевых принципов КМ.
Можно сказать, если в классической физике для описания движения частицы использовали точки, лежащие на одной линии, то теперь это все точки пространства. При этом каждой точке соответствует свой «вес» — квадрат модуля амплитуды волны де Бройля. Поэтому чем больше амплитуда волны вероятности в каком-то месте, тем выше вероятность найти в этом месте частицу, если провести измерение.
Эволюцию волны вероятности описывает волновая функция, из-за чего саму КМ называют также волновой теорией. Волновая функция (амплитуда вероятности, вектор состояния) определяет все физические характеристики микрообъекта (например, электрона, протона, атома, молекулы) и вообще любой квантовой системы (например кристалла). Поэтому она может быть задана не только в координатном представлении (квадрат модуля амплитуды волновой функции в некоторой точке пространства в некоторый момент времени представляет собой плотность вероятности обнаружить там частицу), но и в импульсном, энергетическом, спиновом и других.
Таким образом, согласно КМ, получается, что до измерения частица — это не реально существующий объект, а лишь математическая абстракция, так как «волна вероятности обнаружить классическую частицу, если провести измерение» — объект, очевидно, только математический.
Это первый парадокс, составляющий проблему измерения, — очевидная «нефизичность» волновой функции, её не реальность. Причём не менее очевидно, что если до измерения есть только математические абстракции, то и после измерения должно быть то же самое. Волновая функция эволюционирует гладко (непрерывно и детерминировано) и взаимодействие с прибором ничего в этом плавном течении математических абстракций нарушать не должно, так как прибор, естественно, тоже квантовая система и тоже должен описываться волновой функцией.
Однако, и это второй парадокс, наблюдатель обнаруживает как будто бы взявшуюся из ниоткуда — из волны вероятности — корпускулу, «классическую» частицу, обладающую вполне конкретными, а не вероятностными, характеристиками. Это значит, что в какой-то момент времени между измерением и осознанием результата наблюдателем включительно происходит коллапс волновой функции, и фактически «из ничего» возникает конкретная частица. Связанное с измерением «что-то» прерывает гладкую эволюцию волновой функции и формирует разрыв, полностью исключая из реальности все остальные возможные состояния квантовой системы, кроме одного возникшего. С которого берёт начало новый квантовый процесс, происходящий независимо от предыдущего, поэтому любая последующая эволюция волновой функции основывается на состоянии, в котором система была обнаружена при измерении.
Причём эксперименты с запутанными частицами показывают, что коллапс волновой функции происходит мгновенно, сразу во всём пространстве. Запутанные частицы (такие, состояние которых связывает общая волновая функция, то есть находящиеся в когерентном состоянии), приобретают конкретное состояние одновременно, в момент измерения одной из частиц и независимо от расстояния между ними.
И наконец третий парадокс состоит в том, что коллапс волновой функции оказывается связанным не с измерением, а именно с наблюдением, так как именно субъект наблюдает классический результат. Которому без субъекта взяться просто неоткуда, так как в самой КМ никаких причин для коллапса нет — см. выше про взаимодействие с прибором. «Неужели Луна существует только потому, что на нее смотрит мышь?» — не соглашался с этой странной ситуацией Эйнштейн. Более того, субъект как миротворец — это хотя бы красиво. Однако откуда взяться самой «мыши»? Волновая функция — это не что-либо реальное. Но что-то из ничего не возникнет.
Волновая функция ставится в соответствие каждой частице и, таким образом, теоретически любому объекту и Вселенной в целом. Однако мы наблюдаем не вероятности, а конкретные объекты, обладающие конкретной траекторией, упругостью, температурой. Поэтому проблема измерения заключается в вопросе — как конкретно скрытые от наблюдения вероятности преобразуются в наблюдаемый в измерении реальный, четко определённый классический результат? Каким образом можно установить соответствие между квантовой и классической реальностью?
Если предположить, что коллапс происходит в процессе декогеренции, то есть в момент измерения, когда квантовая система взаимодействует с классическим прибором и тоже приобретает классические черты, то возникает вопрос: как и когда классические черты возникают у самого прибора и, собственно говоря, у всего наблюдаемого мира в целом? Как уже говорилось, в квантовой механике нет ничего такого, что могло бы стать основанием для «сваливания» волновой функции в одно конкретное состояние наблюдаемого мира, частью которого мог бы быть прибор.
Может быть, ответ в том, что квантовые эффекты существенны только для микрочастиц и на макроуровне незаметны? Например, когда измерение прекращается, частица опять становится волной вероятности, распределённой на всё пространство Вселенной. При этом область пространства с наибольшей вероятностью найти частицу (с наибольшей амплитудой волны де Бройля, наибольшим значением волновой функции) будет постепенно увеличиваться со скоростью, которая зависит от массы/энергии частицы. Например, масса покоя электрона очень мала и равна 9,1·10-28 г, поэтому в случае свободного электрона область наибольшей вероятности его обнаружить спустя одну секунду расплывётся до размеров, сравнимых с размером Луны. Но если взять пылинку массой в 1 мкг (10-6 г) и размером 0,1 мм, то всего лишь удвоение ее области наибольшей вероятности произойдет за 3 млрд лет. Отсюда ясно, что при повторном измерении, проведённом через некоторое время, будет очень мало шансов обнаружить свободный электрон на старом месте, и наоборот, пылинка неизменно будет находиться практически там же, где была обнаружена в первый раз.
Тем не менее ещё раз вспомним, что мы наблюдаем конкретные объекты, а не их «вероятности» быть в каком-то месте, пусть и высокие.
В итоге, кажется, остаётся только один вариант — что начало всех парадоксов КМ лежит в вероятностной интерпретации волновой функции, поэтому и разрешение проблемы измерения должно быть связано с объяснением КМ в ключе детерминизма. В целом попытками сделать это являются интерпретации КМ. Однако трудность в том, что КМ очень точна, при этом вероятностная интерпретация следует из результатов экспериментов с полной очевидностью, в том числе позволяя объяснить некоторые очень необычные явления квантового мира. В качестве примера рассмотрим, наверное, самое известное из них — опыт Юнга.
Знаменитый американский физик, лауреат Нобелевской премии Ричард Фейнман утверждал, что всю квантовую механику можно получить из обдумывания последствий этого единственного эксперимента. Опыт Юнга заключается в следующем. Источник испускает одиночные фотоны в направлении экрана с двумя близко расположенными щелями, за которым расположен детектор — фотопластинка. Разумно предположить, что если фотон попадёт в фотопластинку, то перед этим он пролетит или сквозь одну, или сквозь другую щель. Однако по мере испускания фотонов из точек их попадания на фотопластинке будет постепенно образовываться волновая (интерференционная) картина. Это означает, что фотон перемещался в пространстве как волна (волна вероятности) и, как волна, проходил сквозь две щели одновременно, интерферируя сам с собой. И только в момент измерения — в момент взаимодействия с фотопластинкой — каким-то образом стал частицей, оставив точечный след, размеры которого ограничены зернистостью фотопластинки. При этом установка в щелях измеряющей аппаратуры приводит к тому, что фотон обнаруживается пролетающим только через одну или через другую щель, а волновая картина на фотопластинке исчезает и становится такой, как если бы фотон изначально был частицей, а не волной.
Таким образом, опыт Юнга с высочайшей ясностью демонстрирует, что вне измерения фотон ведёт себя как волна вероятности, а в момент измерения становится частицей. Тот же опыт и с тем же результатом был поставлен и с другими частицами, например электронами. В свою очередь, неспособность напрямую наблюдать коллапс волновой функции (ведь измерения, см. выше, всегда дают определённый результат) породила разные интерпретации квантовой механики, которые представляют из себя попытки объяснить проблему измерения.
И наконец «с другой стороны» вероятностную трактовку волновой функции подтверждают неравенства Белла, сформулированные физиком Джоном Беллом в 1964 году, нарушение которых однозначно свидетельствует об отсутствии скрытых параметров, которые предопределяли бы характеристики частиц ещё до момента измерения. Иными словами, измерение не выхватывает, как стоп-кадр, частицу из некого процесса её преобразования, когда её характеристики меняются. «Внутри» волны вероятности нет никаких частиц и процессов — тех самых скрытых параметров — которые бы предопределяли конкретные характеристики частиц заранее, частица возникает только в сам момент измерения. В этом смысле часто говорят, что КМ «полна», то есть волновая функция — это не поверхностное описание некого скрытого от нас процесса, а сам процесс; «внутри» волновой функции нет чего-то ещё, что можно было бы раскрыть, если взглянуть внимательнее, и потом последовательно выводить характеристики частиц, исходя из этих более глубоких наблюдений. Из кандидатов на «скрытые параметры» остаются, по сути, только совсем уж неправдоподобные, например, путешествия в прошлое для организации исходов эксперимента или супердетерминизм. Супердетерминизм — это предопределённость невероятного характера типа фантастической ситуации, когда при подбрасывании монеты орёл выпадает всегда, у всех и на любых монетах просто потому, что в момент рождения Вселенной сложились такие начальные условия. В результате жители такой Вселенной подозревают, что между всеми монетами есть некая прямая физическая связь, хотя на самом деле её нет.
В итоге, как следствие очевидности вероятностной трактовки волновой функции и при этом необычности такой трактовки, интерпретации КМ получаются не менее странными, чем сама проблема измерения. Более того, ввиду невозможности их экспериментально подтвердить или опровергнуть (как минимум в сколько-нибудь обозримой перспективе), это пока только более или менее философские воззрения на сущность КМ и в широком смысле на природу физической реальности в целом.
Заметим, что-то иное вряд ли стоило и ожидать. Об этом нам говорит бритва Оккама, важный методологический принцип науки. Потому что какая-либо иная интерпретация взамен очевидной — это менее очевидная, то есть как минимум более сложная, связанная с введением не наблюдаемых в эксперименте сущностей. Однако, как известно, при желании гипотезами аd hoc можно оправдать что угодно, но стремление достигать того же результата меньшими средствами всё равно будет требовать отбросить всё лишнее, ненаблюдаемое, чисто ритуальное, не подтверждённое практикой. Поэтому вполне естественно, что замена очевидного на менее очевидное в лучшем случае становится заменой шила на мыло, а не решением какого-либо парадокса, и множество интерпретаций КМ, появившихся после самой первой копенгагенской (в некотором смысле интерпретации минимальной, которая, по сути, только констатирует наблюдаемое в экспериментах), выглядят, скорее, изощрённее, чем реальнее. Таким образом, проблема измерения не решена и, как, по-видимому, можно сказать, даже какого-либо прогресса в этом направлении нет.
2. Утрата смысла
Тем не менее ниже приведена ещё одна интерпретация. Точнее, интерпретация интерпретаций или, можно даже сказать, антиинтерпретация. Именно поэтому мы находим возможным привести её после критики интерпретаций как таковых, а название «интерпретация КМ» сохраним за ней только потому, что это всё-таки решение проблемы измерения, хотя и своеобразное.
В новой интерпретации нет попыток переосмысления КМ или природы реальности. По сути, её смысл в том, что она, объясняя природу проблемы измерения, тем самым отвергает все другие интерпретации, доказывая, что проблема измерения не может быть решена, а значит, интерпретации КМ в этом качестве не имеют смысла. В то же время, так как человеческий разум не может обойтись одними формулами, необходимость в «традиционных» интерпретациях КМ сохраняется, но их роль уменьшается до минимума — дать какую-нибудь наглядную модель наблюдаемого в экспериментах. Естественно, что в этом случае наиболее разумной моделью будет самая простая интерпретация — например, копенгагенская. Потому что если верного объяснения наблюдаемого в экспериментах нет и быть не может, разумно выбирать самое простое.
Согласно новой интерпретации, проблема измерения — это вообще не проблема физики. Проблема измерения лежит не в физической плоскости, а в эпистемологической, гносеологической — в тенденциях познания, в отношении субъекта и познаваемого им мира. Проблема измерения принципиально нерешаема, понятен лишь её источник. Каковой, коротко говоря, в том, что проблема измерения — иллюзия. Этой иллюзии в ходе познания не избежать, её появление закономерно, но можно понять, почему она возникает — что мы и попытаемся сделать.
Поступим следующим образом. Если мы считаем, что проблема измерения — это не проблема физики, то и возникать она должна не как следствие КМ или какой-либо физической теории, а по каким-то другим причинам. Тогда, описав эти причины, можно будет вывести проблему измерения без физики, тем самым подтвердив предположение о её не физической природе.
Мы так и сделаем. Попытаемся прийти к проблеме измерения, не прибегая к физике, а только лишь рассмотрев ход познания, его тенденции и границы. Если этого будет достаточно, то, возможно, что, действительно, в КМ проблема измерения только проявляется, но не КМ её причина.
В этой главе рассмотрим границы познания и особенности движения познания к этим границам, что в целом позволит утверждать движение познания в сторону утраты им смысла. В третьей главе определим отношение материи и сознания. В четвёртой главе обобщим сказанное и подведём итог. Заметим также, так как речь идёт о познании в целом, выводы могут показаться слишком глобальными и потому бессмысленными. Этот момент тоже будет рассмотрен.
Итак, попробуем вывести проблему измерения «без физики». И начнём, вероятно, с неожиданного в контексте темы статьи утверждения.
Солипсизм неопровержим.
Это действительно так, это не реклама, и из неопровержимости солипсизма многое следует. Солипсизм — это философская доктрина, отрицающая существование внешнего мира, единственной реальностью признаётся только собственное сознание. Тем не менее, какой бы странной такая точка зрения ни казалась, опровергнуть её невозможно. Всё мыслимое, а это все теории, все знания и вообще весь как-либо наблюдаемый мир, всё это внутри нас, в нашем сознании. Выделение в субъективном мире объективной составляющей возникает фактически только на основании удобства — что-то подчиняется непосредственно нашей воле, что-то нет. То, что не подчиняется, то снаружи нас, снаружи сознания. К примеру, голод фантазиями не утолить, поэтому разумно предположить, что есть внешний мир, который содержит нужное нам и имеет свои законы. В ходе истории по мере накопления знаний и постепенного уточнения того, что внутри нас, а что снаружи, разделение миров становится всё более строгим. Однако идею солипсизма, что оба мира внутри нас, и они одно и то же, опровергнуть всё равно невозможно.
В свою очередь, неопровержимость солипсизма означает, что если мы поймём, что такое наш субъективный мир, наше сознание, другими словами, создадим теорию сознания (понимая таковую, как теорию, описывающую физическую природу эмоций и ощущений, то есть в целом физическую природу квалиа), то окажется, что эта теория в точности равна теории всего. Теории, в которой будет выводимо всё — все явления природы, все законы физики, всё прошлое и будущее. Действительно, если мир дан нам исключительно посредством ощущений, то «теория ощущений» позволит выводить все возможные ощущения, то есть всё возможное сущее. Это значит, сознание настолько странное и необычное явление, что сложность теории сознания равна сложности теории всего — поняв, что такое наше сознание, мы поймём всё.
Значение этого вывода станет понятнее по мере изложения, а пока мы его проверим.
Прежде всего, главное, конечно, не в солипсизме и его неопровержимости, а именно в том, что мы не наблюдаем мир непосредственно, он доступен нам только посредством ощущений. Невозможность выйти за рамки своих ощущений, посмотреть на них со стороны, как раз и является причиной неопровержимости солипсизма. Поэтому как бы мы ни понимали свои ощущения — как одну большую фантазию или выделим в них объективную составляющую внешнего мира — всё это не перестанет быть ощущениями.
В результате теория, в которой будут выводится все ощущения, будет теорией всего в любом случае. Никаких других теорий всего быть не может, потому что в непротиворечивой «теории ощущений» любое ощущение — мысль, идея, наблюдение, факт, абсолютно всё, что можно как-либо представить, помыслить, любое мыслимое сущее — получит своё непротиворечивое объяснение. Любой вопрос тоже получит свой непротиворечивый ответ, так как все вопросы и ответы — это тоже ощущения.
И наоборот — выводить все ощущения позволит только теория всего, потому что если не позволит, то это, естественно, не теория всего, а варианта в виде какой-либо иной теории всего, которая, например, позволит выводить что-то большее, чем все ощущения, что-то лежащее за рамками ощущений, то такой теории не может быть. Дело в том, что все теории тоже в нашей голове, то есть они тоже ощущения, поэтому как только теория позволит выводить все ощущения, она одновременно с этим выведет и сама себя. На этом круг замкнётся и познание остановится — мы получим теорию, в которой, с одной стороны, будет выводимо всё мыслимое, все вопросы получат ответы, а с другой — в этой теории будет выводится она сама, так как она тоже часть мыслимого. Таким образом, за рамки теории, которая опишет физическую природу сознания, выйти невозможно, всё будет находиться внутри неё.
Итак, мы проверили, понять сознание — это понять всё. Но таким ли будет итог познания? Ответ на этот вопрос скоро станет ясен.
Идея, что понять себя — это понять всё, может показаться необычной, тем не менее подтвердить её можно ещё множеством аргументов. Ориентируясь на краткость, приведём такой. Истинность идей в конечном итоге определяется по отношению к нашим ощущениям, так как других критериев истинности у нас нет. Голод, боль или удовольствие — только это подскажет нам в верном направлении мы движемся или нет. Кто-нибудь, наверное, возразит, что в науке всё ложное отсекает эксперимент. Но что тогда подсказало нам разумность самого эксперимента?
Поэтому на самом деле истина в нас. Наши ощущения, наше Я, наличие себя — это единственная доступная нам абсолютная истина, так как только она абсолютно неопровержима: даже отрицание себя только подтверждает наличие себя. Это Я отрицаю себя, а значит, Я есть, пусть даже я и против. Наличие себя говорит о том, что мир не равен нулю, он как минимум равен Я. Следовательно, поняв себя, мы поймём истину — поймём, почему что-то мы считаем верным, а что-то нет, то есть действительно получим ответ на все вопросы, поймём всё, построим теорию всего.
Но понять себя можно только очень ограниченно. Иное не имеет смысла. Потому что если выводимым становится всё мыслимое, то выводимыми становятся и все мыслимые утверждения, в том числе противоположные, а это означает противоречивость теории. Непротиворечивая теория не может одновременно и доказывать утверждение, и его опровергать. Таким образом, теория сознания может быть только противоречивой, а субъект, следовательно, непознаваем.
Непознаваемость субъекта можно объяснить более наглядно. Познание себя равносильно рисованию себя, рисующего себя, рисующего себя... продолжать можно бесконечно. Правда, в этом «наглядном аргументе» не слишком заметна одна очень важная особенность, или, скорее, тенденция познания. Какая? В том числе ответу на этот вопрос посвящена нынешняя глава, поэтому ещё раз вернёмся к «наглядному аргументу» в конце следующей главы, когда эта тенденция уже станет понятной.
Итак, теперь мы выяснили, в себе всегда будут оставаться тайны, сознание непознаваемо. Однако если понять себя — это понять всё, то есть понять себя равносильно построению теории всего, при этом «теория себя» противоречива, то и теория всего тоже должна быть противоречивой? Так и есть, в теории всего выводимыми тоже становятся все мыслимые утверждения, в том числе, например, о ложности этой теории всего. И «наглядный аргумент» из абзаца выше применим и к познанию мира, так как субъект его часть. Иными словами, как бы это ни казалось странным, что бы мы ни исследовали — своё сознание или окружающую нас природу — в гипотетическом пределе мы придём к одной и той же теории. С другой стороны, как уже говорилось, ничего странного нет — если мир дан нам через ощущения, то что бы мы ни исследовали, мы исследуем себя, свои ощущения, пытаемся их непротиворечиво описать. А «непротиворечиво» — это в конечном итоге так, чтобы знание могло верно предсказывать течение явлений в зависимости от тех или иных начальных условий и, соответственно, можно было применять это знание себе во благо, то есть и непротиворечивость мы тоже определяем через ощущения — см. выше, где находится истина.
Заметим, в математике есть теория множеств. Множеством может быть что угодно — и числа, и формулы, и люди. Таким образом, применительно к реальному миру множество всех множеств — это всё. Всё сущее, всё мыслимое, вообще абсолютно всё, что есть. Но, как мы выяснили, что из себя представляет всё, какое оно, непонятно, так как теория всего противоречива. Действительно, множество всех множеств объект тоже противоречивый. Например, множество всех множеств должно включать в себя само себя — оно же тоже множество, а значит, оно само тоже элемент множества всех множеств. Но это противоречие, так как тогда множество всех множеств должно быть больше самого себя. Точно так же в теории всего должна быть выводима сама теория всего — к чему это приведёт, мы сказали выше.
В скобках обратим внимание, множество всех множеств — это, как ни странно, ещё и свобода воли. Свобода воли тоже идея противоречивая и по тем же основаниям — понимание того, как мы принимаем решения, тоже равносильно написанию теории всего. Но это не значит, что свободы воли нет. Например, теория сознания, теория всего или множество всех множеств — это идеи противоречивые, но сознание тем не менее есть, материю изучает физика, а если есть что-то, то, вероятно, есть и «всё». Со свободой воли тоже всё не так однозначно, но эта тема выходит за рамки данной статьи.
Означает ли противоречивость множества всех множеств противоречивость теории множеств и всей математики вместе с ней? Заменим этот вопрос другим — равнозначным. Означает ли бессмысленность теории всего бессмысленность познания? Вроде бы нет, познание явно вещь хорошая, так как его выражением становится прогресс и рост качества жизни. Но, с другой стороны, итог познания — теория всего — не имеет смысла, следовательно, в целом познание движется куда-то «не туда»? Как быть с этим? Ответ на этот вопрос тоже станет понятен в концы главы.
Пока же скажем ещё несколько слов о теории всего и далее перейдём к менее абстрактным идеям.
К примеру, очевидно, что язык теории всего должен быть максимально богатым, так как в ней должны выводиться и все языки тоже. Следовательно, язык теории всего должен быть максимально «нефинитистским». Однако финитизм — это не просто конечность, это ещё и ясность, однозначность. Бесконечность парадоксальна, например, к бесконечным множествам не применима очевидная в иных обстоятельствах аксиома Евклида «целое больше своей части», а также возникают другие неоднозначные и контринтуитивные свойства. Поэтому «максимально богатый язык» — это язык максимально неясный, неоднозначный, сформулировать на таком языке что-либо конкретное нельзя, а значит, нельзя и построить теорию всего.
Сказанное в предыдущем абзаце можно сформулировать иначе. Чтобы в теории всего могли выводиться все мыслимые языки (а они должны выводиться, чтобы теория могла описать нас, ведь наш язык, способность создавать новые языки — это часть нас, составляющая сложности нашего интеллекта), теория должна быть написана на метаязыке по отношению ко всем как-либо мыслимым языкам. То есть она должна быть написана на немыслимом языке. Но немыслимый язык немыслим.
Выводы этих абзацев в том числе означают, что движение познания в сторону адекватного описания природы ограничено самим способом её описания — растущим по мере познания противоречием между описанием адекватным природе и описанием нужным и доступным нам. Адекватное описание должно быть максимально нефинитистским, но для теорий такое не подходит. Ведь от теорий нам нужна прежде всего предсказательная сила — способность теории предсказывать течение явления в зависимости от начальных условий, но «нефинитистская», то есть неясная, неоднозначная теория, теория которую нельзя внятно сформулировать, ничего предсказать не сможет.
Невозможность построения теории всего очевидна и с той точки зрения, что наш мозг имеет определённое устройство, которое вносит свою искажающую составляющую во все наши знания, делая в принципе невозможным добиться идеальной объективности. Например, как бы точно мы ни представляли стул, он не появится в нашей голове, разница между реальным миром и нашими знаниями о нём всегда качественная.
Теперь обратим внимание на некоторые сопутствующие противоречивости теории всего обстоятельства.
Вопрос, который всегда должен оставаться без ответа в любой теории — это вопрос о том, является ли сама эта теория истинной. Потому что любой ответ — «да, является» или «нет, не является» — будет означать, что эта теория может точно отделить истину от лжи, но способность точно отделять одно от другого — это и есть ответ на все вопросы, теория всего, противоречие. Поэтому любая теория и вообще любая идея, чтобы иметь смысл, должна иметь границы применимости, границы расширения на время и пространство, за которыми она свой смысл теряет. Или, иными словами, ни одна идея не может считаться окончательной истиной, потому что доказательство этого потребует теории всего.
Мы ещё вернёмся к проблеме истин, так как внимательный читатель наверняка уже заметил в последнем предложении если ещё не противоречие, то уже как минимум недосказанность: если истин нет, то и само утверждение, что истин нет, тоже не истина, а значит… но не будем забегать вперёд.
Однако (к каковой проблеме мы уже не вернёмся) ещё раз скажем, что одна истина всё-таки существует — это наличие себя. Но эта истина своеобразная — её нельзя опровергнуть, но нельзя и доказать. Существование себя невозможно опровергнуть, так как всё мыслимое, в том числе любое опровержение себя, будет только подтверждать, что Я есть. «Я мыслю, следовательно, я существую» — утверждал Рене Декарт, эта идея стала фундаментальным элементом его философии. Таким образом, в смысле абсолютной неопровержимости себя существование себя действительно абсолютно истинно. Но при этом наличие себя невозможно доказать, так как это равносильно пониманию того, что, собственно, есть Я. Однако мы недавно выяснили, что понять себя — это понять всё, то есть построить теорию всего, а она не имеет смысла.
Поэтому познание заключается в постижении этой истины, в постижении себя, в ответе на вопросы — кто Я, где Я, откуда Я. Я, мои ощущения, хорошо мне или плохо — это отправная точка познания, начало координат, самый общий критерий истинности знания. Или, другими словами, Я — это то, что точно есть, поэтому Я — это истинная реальность, мир, который познаётся — но конца этот путь не имеет. В итоге истина есть, но сколько-нибудь точно сформулировать, что же она из себя представляет, доказать её, ответить на вопрос, каков мир на самом деле, — всё это невозможно, поэтому истин нет. Оба этих утверждения верны при соответствующем уточнении.
Заметим, «своеобразие» истины «Я есть», заключающееся в том, что её нельзя ни опровергнуть, ни доказать, на самом деле естественно. Понятно, что истину нельзя опровергнуть, иначе какая это истина. Но и доказуемость тоже сделает из истины не истину, так как то, что можно доказать, можно и опровергнуть просто предположив другие исходные посылки. Ведь посылки не истина, истина должна только следовать из них, поэтому какими бы эти посылки ни казались очевидными, они не истина, а значит, могут на самом деле оказаться ложными. В результате неопровержимость может быть только в том случае, если у знания в основании ничего нет. Я есть, наличие себя, свои ощущения — это именно такое знание.
Хорошо, противоречивость теории всего понятна, с сопутствующими обстоятельствами разобрались. Но зачем нам вообще эта теория?
Да, действительно, теория всего может показаться чрезвычайно абстрактной сущностью. Зачем о ней вообще рассуждать, если она в любом случае не может быть построена?
Во-первых, рассуждение выше позволяет нам сразу выйти на принципиальный предел познания, минуя идеи о том, что можно и что нельзя согласно нынешним теориям, что можно и что нельзя на практике. Во-вторых, теория всего — это не только предел познания, но и то, к чему познание в итоге стремится, независимо от того, что этот итог недостижим.
И вот это «во-вторых» для нас сейчас особенно важно. Потому что, как бесконечное приближение к теории всего, познание в таком случае — это движение в сторону утраты смысла. А этот вывод уже совсем не такой абстрактный, как может показаться, так как, получается, постепенная утрата познанием смысла — это растущий тренд, усиливающаяся тенденция, а значит, утрата смысла должна иметь вполне конкретные наблюдаемые проявления.
Какие? Например, проблему измерения. Тем не менее снова не будем спешить и прежде рассмотрим более общие проявления утраты познанием смысла, обратим внимание на математизацию, скажем ещё кое-что о теории всего, а также добавим в изложение необычности.
Начнём с того, что, кажется, есть очевидный аргумент против того, что познание теряет смысл. Теории, заглядывая в материю всё более глубоко или описывая природу на всё больших пространственных и временных масштабах, становятся всё точнее. Например, та же КМ очень точна. Иначе говоря, предсказательная сила теорий растёт. В свою очередь, научиться предсказывать — это и есть «понять». Понимание — это ли не смысл познания? Никакой утраты смысла вроде бы не заметно — познание движется «туда».
Тогда посмотрим внимательнее. Нет ли в движении познания «туда» одновременно и движения «не туда»?
Действительно, возможность предсказания важна, но очень важно и другое. Если предположить, что новые теории неизменно всё дальше и дальше уводят нас от реальности, то строить новые теории будет всё сложнее и сложнее, и в конечном итоге на каком-то этапе фундаментальное познание полностью утратит смысл, так как построение новых теорий станет уже полностью невозможным — и движение познания «туда» всё-таки приведёт нас «не туда».
Но как это возможно? Если предсказания становятся всё точнее, то, наоборот, теории всё точнее описывают реальность?
Тем не менее предположение выше верно — предсказательная сила теорий растёт, а реальности в них остаётся всё меньше.
Объяснить растущую точность предсказаний и одновременно всё большее несоответствие теорий реальности можно таким образным примером. Если уметь мыслить только шары, то, описывая ими явление, которое куб, описание будет становиться всё более сложным (потому что, умея мыслить только шары, мы всегда будем наблюдать только их ширящийся набор) и одновременно всё более странным (потому что приближение всего набора представимых шаров к непредставимому кубу будет казаться растущей контринтуитивностью теорий). Но предсказания при этом будут становиться всё более точными, так как набор шаров как целое будет всё точнее имитировать куб (но никогда с абсолютной точностью, так как куб из шаров не собрать).
Этот образный пример про нас. Это мы не способны «мыслить куб» — см. выше про «искажающую составляющую» нашего мозга, которая препятствует идеальной объективности, или про теорию всего, бессмысленность которой означает то же самое. Условно говоря, мы можем представить или частицы, или волны вероятности. В результате упуская некое «связующее звено», объединяющее эти модели в качественно иное целое. Поэтому так же, как в примере, чем точнее мы описываем природу, тем всё более сложным становится математический аппарат теорий, всё более неясными, неоднозначными и странными становятся модели теорий (образ явления, идеализированное представление об объекте теории, его свойствах и связях). И в конечном итоге познание остановится, так как сочетание растущей сложности, контринтуитивности и точности приведёт к тому, что новую теорию построить будет уже просто невозможно — её математический аппарат станет уже слишком сложным, а модель, которая будет способна объединить все факты в целое, станет уже непредставимой.
Приведём ещё одно соображение.
Если мозг других животных может выделять в условиях более или менее сложные образы непосредственно окружающих их объектов, то человеку за счёт большей сложности его мозга (упрощённо, за счёт большего количества слоёв и связей в нейронной сети мозга) широко доступны уже и «образы образов», то есть понятия языка — абстракции более высокого уровня, чем образы конкретных объектов. К примеру, понятие «яблоко» обобщает все яблоки, которые как-либо известны человеку.
Более того, человек способен распознавать в условиях в том числе такие сложные, глобальные и уже непосредственно не наблюдаемые «образы», как политика, физика, время, Вселенная и т. д.. Как следствие, в отличие от более простых животных, поведение человека, тактика и стратегия его действий, формируется не только «здесь и сейчас», вне сколько-нибудь развёрнутого представления о себе и окружающем мире, о прошлом и будущем, но и на таких же сложных и глобальных пространственных и временных масштабах.
Высшей формой абстракции — идеализацией — являются математические объекты, формальный математический язык. Однако, вероятно, возможна и другая математика, построенная на абстракциях ещё более высокого уровня. Которую мы не поймём так же, как человекообразные обезьяны не поймут нашу математику. Например, такая математика может быть у более высокоразвитых представителей инопланетной жизни (вряд ли таковая жизнь возможна в силу разных обстоятельств, но мы предположим). Интеллект которых, таким образом, будет выше человеческого, а тактика и стратегия поведения будет ещё более сложной и глобальной — и непонятной человеку так же, как человеческие действия непонятны человекообразным обезьянам. Или их устройства — они будут нам непонятны точно так же, как ограниченно человекообразная обезьяна способна понять назначение смартфона.
При этом сложность математики напрямую связана и с тем, что мы можем понять и описать в природе, так как математика (как строгий однозначный — формальный — язык, описывающий абстрактные структуры, порядок и отношения) — это язык науки. Точно так же сложность интеллекта, очевидно, связана с возможностями строить модели, обобщать отдельные наблюдения в целостный образ явления. И у гипотетических инопланетян всё это будет другим. В результате, это ещё раз подтверждает вывод, что мир теорий может сильно отличаться от мира реального — мы представляем мир таким, каким можем, а не таким, какой он есть.
В скобках обратим внимание на ещё одно обстоятельство, связывающее познание с особенностями нашего мышления. Качественные переходы от одной теории к другой, а не постоянное уточнение некой «одной теории», «одной модели мира», имеют физические основания в работе мозга. Дело в том, что каждое переключение внимания — с одной мысли на другую, от образа отдельных элементов к образу целого, от смысла слов к смыслу фразы, от данных к теории — это неравновесный фазовый переход (в данном случае селективная синхронизация новых ансамблей нейронов на частоте гамма-ритма), то есть переход скачкообразный и качественный, а не некая последовательная трансформация одного в другое. В результате такими же более или менее выраженными качественными «скачками» меняется и наше представление о мире.
Вернёмся к утрате познанием смысла. Описанные сейчас растущие трудности познания можно назвать интеллектуальными, другой составляющей утраты смысла будут трудности в постановке экспериментов.
Рассмотрим проблемы эксперимента подробнее, на примере одной из самых значительных проблем современной физики — несовместимости общей теории относительности Эйнштейна (ОТО), описывающей природу на макромасштабе, и квантовой физики, описывающей природу на микромасштабе.
В современной физике тяготение объясняется искривлением пространства-времени — об этом нам говорит ОТО. Согласно этой теории, гравитационные эффекты обусловлены не силовым взаимодействием тел и полей, а деформацией самого пространства-времени, в котором поля находятся. В свою очередь, деформация пространства-времени связана с характеристиками находящихся в нём объектов (массой-энергией). Таким образом, если квантовая механика описывает квантовые объекты на фоне внешнего пространства-времени, то в ОТО внешнего пространства-времени нет — теория как раз и описывает пространство-время. Однако все объекты внутри пространства-времени, согласно квантовой механике, квантовые. В результате связь квантовых объектов и пространства-времени требует квантового описания и самого пространства-времени тоже. В то же время пути к этому пока неясны.
Прояснить ситуацию помогло бы обнаружение кванта гравитационного поля — гравитона. Однако для экспериментального подтверждения гравитонов (то есть обнаружения отдельных свободно распространяющихся гравитонов) потребовалось бы строить ускоритель, кольцо которого имело бы протяжённость порядка 10 световых лет. Очевидно, это в принципе нереально.
Ещё одной составляющей утраты познанием смысла является математизация. Остановимся на ней подробнее.
И прежде всего вспомним слова И. Канта — «В каждой естественной науке заключено столько истины, сколько в ней математики». Потому что неважно, как «выглядит» явление, то есть как оно представлено в образе, модели. Главное, чтобы у теории была предсказательная сила. Иными словами, по сравнению с предсказательной силой, вопрос того, есть ли что-то в реальности или это просто удобная фантазия, отходит на второй план. В квантовой теории есть пример такого подхода.
Это виртуальные частицы. Виртуальные частицы играют роль непосредственных переносчиков взаимодействий. Именно они «сообщают» другой частице, что ей надо делать, притягиваться или отталкиваться — приближаться или удаляться. Но при этом они принципиально ненаблюдаемы и возникли всего лишь как следствие упрощения точного математического выражения, описывающего взаимодействие частиц и само по себе никаких частиц виртуальных не требующего. В этом упрощении возникает бесконечный ряд слагаемых, каждое из которых можно представить так, словно в процессе взаимодействия порождаются и исчезают объекты, обладающие некоторыми свойствами реальных частиц. В то же время другие свойства этих частиц при этом выглядят столь необычно, что выделяются своей необычностью даже на фоне и так необычной квантовой физики. Например, это не имеющая физического смысла отрицательная и мнимая масса или нарушение закона сохранения энергии. Как следствие, до сих пор не существует общепринятого мнения о степени реальности виртуальных частиц — это частицы реальные или просто удобный способ математического описания реальности.
Однако эта неопределённость не мешает использовать идею виртуальных частиц как удобный язык для описания взаимодействий, резко снижающий громоздкость вычислений. И не только это, так как виртуальные частицы позволяют объяснить многие явления квантового мира.
В итоге, кажется, что сама по себе математизация естественное явление — мы описываем мир строгими математическими формулами, подставляя в которые значения начальных условий, можем очень точно предсказывать течение явлений. В свою очередь, возможность точно предсказывать течение явлений позволяет использовать их в технологиях и устройствах, повышая качество жизни людей. В результате авторитет науки, её языка (математики) и её метода (эксперимента), растёт.
Однако к этим положительным моментам добавляется и то, что мир фундаментальных теорий начинает всё больше отличаться от мира ощущаемого. Мир, осязаемый, твёрдый и упругий, всё больше превращается в «бесплотные» математические формулы, всё больше представая как только математический объект, не имеющий никакой механической, «вещественной» природы.
Но эта вещественная природа есть, она реальность — пружина упругая, камень твёрдый, противоположные заряды что-то непосредственно тянет друг к другу. А значит, как бы это ни казалось странным и даже фантасмагоричным, упругость упругости должна возникать и в формулах — в записи, в языке. Мы должны «читать» в формулах упругость упругости точно так же, как в формулах теории упругости мы читаем предсказание динамики упругих тел при тех или иных нагрузках.
В том числе мир теорий теряет не только природу механическую, но и какую-либо представимую тоже — мы только что наблюдали все это на примерах — становясь миром всё более необычным, невозможным, контринтуитивным, по этой причине вызывающим толкования и интерпретации. И наконец в пределе стремясь к тому, чтобы кроме математики не осталось вообще ничего — уравнения следовали бы строго сами из себя, математика стала неотличима от физики.
В этом пределе математика перестанет быть языком, которым мы описываем явления природы, и сама станет явлением природы, разница между языком и объектом описания исчезнет. Но этот предел сколь недостижимый, столь и противоречивый, бессмысленный, например, из-за самореференции (когда некое понятие ссылается само на себя). Никаких реальных объектов, через отношения которых можно формулировать утверждения, в теории всего быть уже не может, всё станет только языком, одной вселенской формулой. Но любая формула выражает отношения того, что находится за рамками этой формулы, иначе она станет вещью в себе, бессмысленной.
Таким образом, и с точки зрения математизации мы наблюдаем те же самые тенденции к утрате познанием смысла, которые усиливаются, несмотря на рост точности предсказаний. Связь теорий с наблюдаемым миром становится всё более абстрактной, чисто математической, не реальной, не физичной. Теории всё больше предстают как только странный, неоднозначный и контринтуитивный инструмент предсказания, а не описание природы.
В заключение главы обратим внимание на ещё одно обстоятельство.
Принцип относительности, конечная скорость передачи взаимодействий и в результате связь движения, времени, массы и энергии, если подумать, очевидны и сами по себе, так и должно быть, вопрос лишь в количественной мере этой связи, её конкретных обстоятельствах. Иными словами, парадоксы ТО Эйнштейна (парадокс близнецов, относительность одновременности, искривление пространства и т. д.), по сути, не парадоксы, а естественные следствия вполне очевидных положений, лежащих в основании теории. Парадоксами их делает только то, что эти свойства физической реальности для нас слишком непривычны, так как незаметны на непосредственно наблюдаемых масштабах.
Иное дело КМ. Волны вероятности, которым совершенно невозможно присвоить какую-либо материальную природу, никак не могут быть следствием каких-либо очевидных представлений о мире, и только невозможность как-то ещё объяснить наблюдаемое в экспериментах заставляет принять такую модель. Причём если мы принимаем ТО и конечную скорость взаимодействий, то как быть с мгновенными корреляциями запутанных частиц?
Но при этом ТО и КМ — это две фундаментальные теории, описывающие природу на макро- и на микромасштабе. Получается, выводы этой главы об утрате познанием смысла касаются только одной из фундаментальных теорий?
В большей степени одной. Но противоречий со сказанным ранее нет. Вспомним, утрата смысла происходит по мере приближения знания к теории всего. Но теория всего — это описание материи на элементарном уровне. Поэтому вполне естественно, что и заметна эта тенденция более всего в КМ.
В итоге, действительно, как мы и утверждали, по мере приближения к теории всего фундаментальное познание «теряет смысл» — становится всё более интеллектуально, энергетически и материально затратными. И на некотором этапе оно неизбежно станет уже полностью невозможным — «потеряет смысл» окончательно.
Стоит ли расстраиваться? Возможно, но это не точно. Как ни странно, описанное сейчас движение познания «не туда» на самом деле движение именно «туда», в единственно возможную «хорошую» сторону.
Потому что пока не всё ещё понято, теория всего не создана, то всегда будет оставаться надежда — узнать больше, понять природу глубже, найти новые возможности, чтобы сделать жизнь ещё лучше. В том числе, может быть, описывая мир в качественно новых теориях, исследуя его новыми методами, в новых формах познания, которые дополнят существующие сейчас религию (мифологическая форма познания), философию, искусство и науку. Точно так же противоречивость множества всех множеств и потому невозможность построить этот объект — это бесконечность математики, её идей и теорий, а не проблема, которая делает математику бессмысленной. А вот создать теорию всего — это как раз предел познания, конец надежд.
Бессмысленность теории всего — это всего лишь бесконечность познания, выраженная в том, что когда-нибудь всё начинает требовать обновления, развития, качественного перехода к новому, эволюции — в том числе и познание, иначе застой и действительно утрата смысла. И если переход к новой форме познания невозможен, наука — это последняя форма, то да, вероятно, застой где-то близко. Если же нет, то впереди нас ждёт какое-то новое, качественно иное знание, аналогично тому, как качественно иным знанием является философская доктрина по отношению к научной теории или научная теория по отношению к религиозному учению.
Можно ли сейчас понять, возникнет ли новая форма познания и какой она будет? Для ответа вспомним, в ходе истории первое, максимально глобальное, обобщённое и интуитивное представление о мире, сформулированное в религиозном учении, далее уточняет развёрнутое логическое исследование качественных сторон бытия философии, и наконец возникает наука, атрибутом которой является эксперимент и строгий математический язык, исследующая мир в конкретных явлениях и количественных параметрах. Можно ли представить в этом ряду что-то новое? А можно ли было представить науку в эпоху философии?
Каждая форма познания связана с развитием ещё одного контекста восприятия мира, в котором новый метод исследования (интуитивный выбор, логический вывод, точный эксперимент) и связанный с этим методом новый тип знания (религиозное учение, философская доктрина, научная теория) приобретал ясный смысл. Это мир живой — в котором уместна интуиция, это мир умопостижимый — где разумна логика, и это мир механистический, воспроизводимый при повторении условий — в котором появляется смысл у точного эксперимента. Можно ли воспринимать мир как-то ещё? Может быть, мир «такой, как мы захотим» искусства и виртуальной реальности?
Религия, как ценностный фундамент, помогла сформировать социум; философия способствовала широте и свободе мысли, дискуссионности знания, развивала рациональное мышление; наука — это точные предсказания протекания явлений и конкретные технологии. Что даст человеку новая форма?
Время, на котором каждая форма познания является ведущей, сокращается, смена форм познания происходит всё быстрее: религия возникла вместе с человеком, философия в VI веке до н. э., наука в XVII веке. Новая форма будет ещё короче? Искусство тоже форма познания, его атрибуты — фантазия, метафора, и оно ещё не было ведущей формой познания. Это что-нибудь значит? Или качественный переход будет более глобальным, и нынешний тренд «от общего к конкретному» сменит новый тренд, новый виток «от длинной религии к короткой науке» на неком новом уровне? Может быть, новая форма познания будет как-то связана с использованием ИИ?
Возможно, но всё это тоже неточно. Точно можно сказать только то, что любая форма познания будет связана с повышением качества жизни людей, так как это единственный и одновременно самый общий критерий истинности знания, а без критерия истинности никакое познание невозможно. Каждая форма познания повышала качество жизни по-своему, по-своему это будет делать и новая форма, если, повторим, эволюция в этом направлении вообще возможна (формы познания подробнее рассмотрены в статье «Эволюция форм познания»).
Но что всё это значит для решения проблемы измерения? Отвечать на этот вопрос пока рано. Нужно рассмотреть ещё один объект и добавить в изложение необычности. Потому что если решение проблемы измерения могло быть обычным, проблема измерения уже давно бы перестала быть проблемой.
3. Сознание
В этой главе перейдём ко второй части аргументации. И начнём с ответа на вопрос: что такое теория всего? О чём вообще идёт речь?
Как уже недавно говорилось, очевидно, теория всего — это такая теория, которая опишет элементарный уровень материи, то есть материю «как она есть на самом деле», так как элементарный уровень материи лежит в основании всех других явлений. Или, точнее говоря, все остальные уровни и явления — это феноменологические проявления (выделяемые нашим вниманием на основании существующего на данный момент опыта) элементарного уровня материи. И если теория всего не имеет смысла, то элементарный уровень материи непознаваем. Иными словами, что «на самом деле» представляет из себя реальность, материя, узнать нельзя, ответ на этот вопрос не имеет смысла.
Непознаваемость элементарного уровня материи означает, что никакие основания мира непредставимы, не имеют смысла. Это ни детерминизм, ни случайность, ни теория струн, ни квантовая механика, ни что-либо ещё, что можно хоть как-то сформулировать. Как уже говорилось, из бессмысленности теории всего, то есть из бессмысленности знания, каким «на самом деле» является мир, следует, что любая идея, чтобы иметь смысл, должна иметь границы применимости — границы её расширения на время и пространство, за которыми она свой смысл теряет.
В том числе, заметим, и сама эта идея тоже. Если любое знание, чтобы иметь смысл, должно иметь границы применимости, то и сама идея, что любое знание, чтобы иметь смысл, должно иметь границы применимости, тоже должна иметь границы применимости. Однако тогда что же — получается, знания могут и не иметь границ применимости? Мы ранее говорили, что внимательный читатель наверняка уже заметил этот парадокс. Если вывод, что все знания должны иметь границы применимости, сам должен иметь границы применимости — он же тоже знание, то это означает, что знания могут границ применимости и не иметь. Тем не менее этот парадокс легко разрешим.
Вывод, что теория всего не имеет смысла, это утверждение обо всём, но смысл оно при этом имеет — его смысл находится в границах предпосылок, из которых он следует. Иначе говоря, этот вывод основан на нынешних знаниях, а нынешние знания не равны теории всего. Ровно то же самое со следующим из него выводом, что все знания, чтобы иметь смысл, должны иметь границы применимости. А вот продолжение цепочки и новый вывод, что в таком случае знания могут и не иметь границ применимости, но при этом они могут иметь смысл, наоборот, смысла уже не имеет, так как он опровергает своё основание в виде вывода, что знания должны иметь границы применимости, чтобы иметь смысл, а именно этот вывод был основан на аргументах (что теория всего не имеет смысла). В итоге вывод, что знания могут не иметь границ применимости, опровергая своё основание и, таким образом, не имея никаких аргументов, повисает в воздухе и сам теряет смысл.
На всякий случай ещё раз обратим внимание, что элементарный уровень материи не просто непознаваем — на практике, а именно не имеет смысла, непознаваем принципиально. Это означает, что ни в каком представимом виде теория всего существовать не может, элементарный уровень материи нельзя описать, не может быть такого языка, который бы позволил это сделать, иначе и невозможна теория всего была бы только на практике. К этому же выводу мы пришли и раньше — язык теории должен быть максимально богатым, а значит, максимально неясным, теряя тем самым свойство языка выражать что-то конкретное или даже вообще «что-то». Но тогда это и не язык, никакой предсказательной силы у такой «теории» не будет.
Теперь выполним обещание, данное нами в предыдущей главе, и добавим в изложение необычности.
Вспомним, ранее мы пришли к выводу, что теория всего равна теории сознания. Это значит, что элементарный «атом» сознания — это и элементарный «атом» материи. Иными словами, сознание как таковое, само по себе — это и есть материя как таковая, элементарный уровень материи.
Следовательно, сознание тоже нельзя выразить никаким языком?
Как ни странно, действительно нельзя. Красноту красного цвета в принципе не объяснить тому, кто не видел ничего красного, звук скрипки не объяснить тому, кто никогда не слышал скрипки, вкус черешни не почувствовать через запись, как в записи не возникнет радость или энтузиазм, сколько бы и каких бы слов ни написать.
Невыразимость квалиа языком общеизвестна, но всё же проверим.
К примеру, предположим, сознание — это некое «пространство». Сможем ли мы сопоставить каждой его точке свойство иметь некоторый оттенок красного цвета? Нет, не сможем. Предположим, мы попробуем каждому оттенку красного назначить число — номер, связанный с неким оттенком красного цвета. Но как в числе увидеть цвет? Понадобится образец цвета — на каждый мыслимый оттенок. Однако разделение цвета на оттенки будет во многом субъективным, зависеть от особенностей личного восприятия, как следствие, неоднозначным. Но язык математики строгий, однозначный. А как разделить шкалу от радости до грусти? От «всепоглощающего энтузиазма» до «глубокой апатии»? Что будет образцом? Ещё более непонятно, как быть с самоощущением. У него вообще есть оттенки? Невозможность договориться — это как раз следствие того, что квалиа нельзя формализовать, выразить языком, в том числе, естественно, языком математическом, формулами.
Но принципиально невозможно формализовать только элементарный уровень материи, все другие «уровни» нельзя если только на практике, потому что противоречивой является только теория всего. Таким образом, сделанный ранее вывод о равенстве теории всего и теории сознания сейчас тоже подтверждается. Сознание — это и есть элементарный уровень материи, материя как она есть на самом деле и ничто другое.
Действительно, алгоритм — это язык, инструкция, которая говорит нам, что сделать, чтобы получить некий результат, решить задачу. В научной теории этот алгоритм заключён в формулах теории, написанных на строгом математическом языке. Например, в случае теории упругости, подставляя значение начальных условий, можно предсказывать поведение упругих твёрдых тел при статических и динамических нагрузках. А вот в случае упругости самой по себе предсказывать нечего, упругость упругости — это не явление природы, не динамика чего-то, каковую динамику можно вычислить, используя некоторый алгоритм, упругость упругости — это само это «что-то». Точно так же, как краснота красного, твёрдость твёрдости или радостность радости. Поэтому вполне естественно, что сколько бы слов ни написать, ни твёрдость, ни радость в записи не возникнет, а вот предсказание возникнет, и мы его прочитаем.
В результате как помимо абстрактной упругости, которая выводится в теории упругости, есть и реальная упругость — упругое сопротивление давлению, которое мы ощущаем, так же, помимо абстрактной длины электромагнитной волны, которая соответствует красному цвету, есть и реальная краснота — та самая, которую мы ощущаем. И если это есть, то, как кажется, всё это тоже может быть описано. Но это невозможно, потому что упругость упругости или краснота красного — это материя как она есть, элементарный уровень материи. Чтобы упругость упругости или краснота красного возникла в описании, описание должно стать столь точным, чтобы стать не описанием, а самим явлением. Но стул не появится в нашей голове, как бы точно мы его ни представляли, знание и реальность отличаются всегда качественно.
Очевидно сказанное и с других точек зрения.
Во-первых, если описание элементарного уровня материи не имеет смысла, то, следовательно, на элементарный уровень материи нельзя мысленно посмотреть «со стороны», представить его, чтобы его описать. Именно поэтому он и невыразим в какой-либо теории, модели, элементарный уровень материи может быть только самим собой и ничем иным. Верно, сознание именно такое — сознание тоже нельзя представить, посмотреть на сознание со стороны, так как все «стороны» лежат внутри сознания, любое представление будет самим сознанием. Поэтому сознание тоже невыразимо в какой-либо теории, модели, то есть само по себе сознание, квалиа — это не знание и оно не может быть знанием, сознание может быть только самим собой.
Во-вторых, как говорилось ранее, описание элементарного уровня материи равносильно самому богатому языку. И это вроде бы противоречит сказанному в предыдущем абзаце, так как, получается, описать элементарный материи всё-таки можно, пусть даже этот язык будет неясным. Однако «самый богатый язык» не просто не позволяет выразить на нём что-либо конкретное, «самый богатый язык» — это, по сути, всего лишь иначе сформулированная бессмысленность теории всего, по мере приближения к которой требования к языку становятся равносильны требованию «не языка», чтобы описать то, что нельзя описать языком. Вспомним «немыслимый метаязык», который выходит за рамки всех мыслимых языков, — это суть тот же «не язык», просто другими словами. Поэтому всё верно: невыразимое никаким языком сознание — это и есть материя как таковая.
И наконец, в-третьих, очевидно, что слова сами по себе не имеют никакого смысла — это просто звуки или следы краски на бумаге. Но мы ощущаем смысл, он есть в нашей голове, в нашем сознании, смысл — это ощущение обобщённой перспективы ситуации, её значения, то есть это наши чувства и эмоции. Поэтому вполне естественно, что смысл — и вместе с ним всё остальное квалиа — словами выразить нельзя.
Разве что обратим внимание на следующее.
Сознание «устроено» так, что мы как будто «наблюдаем» образы со стороны — со стороны своего эмоционально-мотивирующего самоощущения (нашего Я). Воспринимаем образы как будто на экране, на который «мы» смотрим. Что противоречит сказанному выше о том, что сознание нельзя представить, наблюдать со стороны — получается, что по крайней мере образы наблюдать можно.
Конечно, на самом деле это всего лишь неверная интерпретация работы мозга, в мозге нет ни глаз, ни экранов.
Кратко противоречивость интерпретации с наблюдателем в мозге можно объяснить аналогией с центром управления. В центре управления уже не может быть других центров управления, иначе центр управления в конечном итоге превратится в точку. Эта аналогия говорит о том, что если для мышления необходимо разделение «мыслящей системы» на наблюдателя и экран (то есть разделение на что-то мыслящее и не мыслящее, управляющее и управляемое, наблюдающего и наблюдаемое), то и наблюдатель в этой системе тоже должен внутри себя делиться на наблюдателя и экран — и так до бесконечности, иначе принятие решений станет невозможным, ведь для мышления нужно разделение. Поэтому на самом деле никакого разделения нет, весь мозг — это одна биологическая нейронная сеть, упорядоченный неравновесный континуум веществ и химических реакций, имеющий нейросетевую организацию, который мыслит весь целиком, как одно целое. А иллюзия с наблюдателем и экраном имеет другое и достаточно простое разрешение (наиболее полно оно приведено в статье «Жизнь как самоорганизация»).
И всё же, не слишком ли радикален вывод, что сознание и материя как таковая — это одно и то же?
На это мы ещё раз скажем, что данный вывод очевиден — и подтвердим сказанное ещё одним очевидным аргументом. В физической реальности нет и не может быть ничего, кроме физической реальности. Наше сознание, наше Я, точно так же не может быть ничем иным. Принципиально разные сущности попросту не будут никак взаимодействовать, поэтому не будут существовать друг для друга. Но сознание коррелирует с работой мозга, а значит, мозг и сознание — это одна реальность. Только мозг, как орган — это то, что мы видим, воспринимая мозг «снаружи» посредством сигналов рецепторов, а сознание — это тот же мозг, но «изнутри» самого мозга, то есть сознание — это сам мозг непосредственно, материя мозга как таковая. А не что-либо внешнее, дополнительное, к мозгу приставленное. Разница лишь в глубине — ввиду описанных выше проблем познания, мы не можем заглянуть в материю мозга так глубоко, чтобы увидеть там сознание.
Но, может быть, сознание всё-таки не равно мышлению? Однако в этом случае возникают противоречия. Например, очевидно, что оттенки сознания, его динамика, должна коррелировать с ходом мышления, иначе окажется, что сознание само по себе. Поэтому если мы что-то чувствуем, ощущаем, понимаем, то это должно иметь отражение и в мыслительном процессе. Однако если сознание сложнее мышления, то окажется, что какие-то элементы динамики сознания, получается, никак не связаны с ходом мышления, то есть существуют именно сами по себе. А если сознание проще мышления, то, описав сознание, мы сможем выводить всё мыслимое, но, как было показано в начале второй главы, это означает, что мы построили теорию всего, больше строить будет нечего, всё уже построено, а значит, и мышление во всех его подробностях тоже будет в этой теории выводимо. Таким образом, сложность сознания и мышления в точности равна, то есть сознание — это и есть процесс мышления.
Теперь приведём ещё один аргумент о том, что сознание нельзя описать никаким языком. Он достаточно сложен. Обратим внимание, в том числе данный аргумент говорит, что сознания ни у какого ИИ быть не может.
В основе систем искусственного интеллекта лежат искусственные нейронные сети. Искусственная нейронная сеть (ИНС) — это определённого рода алгоритм (недетерминированный), то есть это язык (алгоритм — это инструкция, написанная на некотором языке), её можно реализовать программно или аппаратно, а сеть с обратными связями можно заменить сетью только с прямыми (хотя это может быть неоптимально, так как разные функции проще реализовать в соответствующей архитектуре). Поэтому если можно создать ИНС, не менее сложную, чем мозг человека, то в принципиальном смысле работу такой вычислительной системы тоже можно будет организовать по-разному при том, что результат вычислений будет одинаковым. Однако несложно заметить, что в этом случае не остаётся места сознанию.
Например, если предположить, что сознание есть во всех сетях, которые выполняют одну и ту же функцию, и оно во всех этих системах одинаковое, то сознание, следовательно, зависит только от функции, которую выполняет система, ведь организация у всех этих систем разная. Но это значит, что сознание не материя, то есть его нет, так как функция — это не материя. Если предположить, что у разных систем, выполняющих одну и ту же функцию, сознание разное, отражая их разную организацию, или есть только в системах какой-либо определённой организации, то сознание, следовательно, никак не зависит от функции — ведь функция у всех систем одна и та же. Но это опять означает, что сознания не существует, так как тогда получается, что сознание зависит только от организации системы, но организация, схема — это тоже не материя. Сознание не может вдруг появляться из ниоткуда в зависимости от того, как мы располагаем детали системы. В итоге сознание превращается в нечто противоречивое, ему нигде нет места, оно не может существовать. Однако очевидно, что сознание есть и оно связано с работой мозга.
Выход из этой парадоксальной ситуации в том, что сознание может быть только в невычислимых системах, то есть таких, описать работу которых сколько-нибудь точно в принципе невозможно, так как только в этом случае функцию и организацию системы будет принципиально невозможно сколько-нибудь точно отделить от материи системы. Другими словами, в такой системе функция и физическая реализация слиты воедино на самом фундаментальном уровне материи.
Этот вывод не делает сознание понятным, однако сознание перестаёт быть противоречивой сущностью, которой нигде нет места, и становится следствием высочайшей сложности мозга, выраженной в прямой связи процесса мышления с элементарным уровнем материи. Без описания которого представление о процессе мышления будет всегда оставаться в той же степени неполным и неточным, как далеки наши знания от теории всего. А так как наши знания будут далеки от такой теории всегда качественно, то так же неполны и неточны всегда будут наши представления о мышлении, предсказания работы мозга в принципе возможны или только в самом общем виде, или на очень короткий срок.
В продолжение этого аргумента заметим следующее. Что на самом общем уровне представляет из себя наше сознание? Это континуум абстракций разного уровня, начиная от общего самоощущения и более выраженных эмоций до конкретных образов. То есть это нечто целое, некий упорядоченный внутренний объём, пространство. Теперь вспомним, что представляет из себя биологическая нейронная сеть — это упорядоченный неравновесный континуум веществ и химических реакций, имеющий нейросетевую организацию, который функционирует как одно целое. Корреляция очевидна. Это выходит за рамки статьи, но если попробовать углубиться в уже известные сейчас подробности работы мозга, она станет ещё более очевидной. В то же время любой ИИ — это, наоборот, последовательность вычислений, ничего «целостного», никакого «упорядоченного объёма» или «континуума вычислений» в процессоре нет. Что ещё раз подтверждает принципиальную разницу между алгоритмами и той системой, где они все возникают.
Сказанное про сознание очевидно и с ещё одной точки зрения. Сознание как таковое, квалиа само по себе — это не теория, не знание, не модель чего-либо. Воспринимаемые нами образы «состоят» из квалиа — как гребни волн в океане тоже состоят из воды, но само квалиа уже не может быть ничем иным, кроме самой физической реальности, материи непосредственно, ведь кроме неё ничего нет.
Наоборот, все остальные явления как те или иные образы сами по себе — гребни волн океана мышления — это как раз модели того мира, который мы воспринимаем посредством рецепторов, феноменологические проявления этого мира, а не материя как таковая. Поэтому, например, чем точнее будет становиться модель сознания (если бы это было возможно), тем больше она должна будет терять конкретику, финитизм — и, как следствие, смысл, так как будет становиться просто самим сознанием — гребни волн будут растворяться в воде, становясь просто водой. Другими словами, язык теории будет становиться всё более богатым и тем самым всё менее осмысленным.
Это опять же означает, что теории, чтобы иметь смысл, не могут описывать сознание, представление о реальности должно принципиально отличаться от реальности как она есть. Вспомним «наглядный аргумент» из второй главы о бесконечности познания — познание себя равносильно рисованию себя, рисующего себя, рисующего себя... Действительно, его наглядность недостаточна, так как фантасмагоричность такого «рисования» не бросается в глаза. На самом деле, как мы выяснили, познание двояко: с одной стороны, по мере познания предсказания становятся всё точнее, с другой — мир моделей не равен миру реальному, реальный мир совсем другой, непредставимый, иной.
Карта — не территория. Только абсолютно точная карта станет территорией, но тогда она перестанет быть картой. Наше знание — это карта, реальность — территория, знание никогда не станет тем явлением, которое оно описывает, потому что это принципиально невозможно. Как бы точно мы ни представляли стул, он не появится в нашей голове, как бы точно мы ни описывали упругость, она не возникнет в формулах. Упругость упругости, краснота красного, приятность приятного — это территория, материя как она есть, элементарный уровень материи; теория упругости, электромагнитные волны, представление о работе мозга — это карта, наше знание, реальным явлением оно никогда не станет. Поэтому упругость упругости, краснота красного, приятность приятного невыразимы никаким языком, непознаваемы.
И наконец в заключение главы обратим внимание на ещё одно обстоятельство, своеобразное, но тоже важное. Бессмысленность теории всего кажется более или менее очевидной и сама по себе. Как это так — можно знать всё? В этом явно есть какой-то подвох. И действительно, теория всего противоречива. Но возможность описания сознания сама по себе бессмысленной вроде бы не выглядит. Почему бы не создать теорию сознания, выразить квалиа формулами? Это же просто какое-то обычное, «частное» явление. Но, оказывается, бессмысленность этих теорий одинаковая, более того, это одна и та же теория. Всё это может быть нелегко понять (или, точнее, принять), даже несмотря на аргументы.
4. Новая интерпретация
Все предварительные аргументы приведены. В этой главе обобщим их и сделаем окончательный вывод о проблеме измерения и новой интерпретации КМ.
Итак, в главах выше мы подметили, что по мере того, как мы проникаем в материю всё глубже, увеличивается рассогласование между описанием природы возможным и описанием адекватным. В результате отличие мира, который следует из фундаментальных теорий, от мира реального растёт. При этом мир теорий становится всё более и более странным, неоднозначным, контринтуитивным. И всё более математическим — бесплотным, абстрактным.
В том числе мы установили, что всё это означает и усиление тенденции на исключение из мира теорий субъекта (сознания). Мир фундаментальной физики — это мир моделей, а субъект, сознание — это реальность как она есть, материя как таковая, поэтому именно по отношению к субъекту и возникает рассогласование между теориями и реальностью. Мир фундаментальных теорий — это мир, где субъект невозможен, где его нет, так как физические теории в принципе не способны описать реальность как она есть на самом деле, или, другими словами, описать сознание, материю как таковую, элементарный уровень материи.
Однако очевидно, что одновременно с ростом тенденции на исключение субъекта из теории в той же степени растёт и противоположная тенденция — важность включения субъекта в теорию. Потому что если в поверхностном описании многое можно упростить и не учитывать, то чем описание глубже, тем точность важнее. В результате, вследствие столкновения этих взаимоисключающих тенденций, на некотором этапе фундаментальное познание станет невозможным.
Связь этих тенденций с субъектом естественным образом означает и то, что по мере приближения к теории всего переход от нереального мира теорий к реальному миру субъекта должен становиться всё более скачкообразным и загадочным. Потому что переход от «ничего» к «чему-то» — от бесплотной, неоднозначной и контринтуитивной математической абстракции к миру яркому, чувственному, осязаемому, твёрдому и упругому — другим быть и не может. «Ничего» не может «постепенно» в каком-либо физическом процессе трансформироваться во «что-то». Поэтому переход и должен быть необъяснимым и происходить мгновенно: есть или «ничего», или сразу «что-то».
При этом переход должен быть связан с наблюдением, так как он происходит только в представлении субъекта. Поэтому пока в исследуемой системе «нет субъекта» её эволюция, может быть, и странная, но никаких парадоксов не возникает — вспомним эволюцию волновой функции. Но в измерении субъект явным образом появляется — именно он наблюдает результат измерения — и парадоксы появляются тоже. Именно в этот момент возникает необходимость «совместить несовместимое» — перевести не реальный мир теории в реальный мир сознания субъекта. Естественно, это возможно только скачком и естественно, что переход должен быть связан с наблюдением.
Причём сам момент этого перехода должен быть неясен, потому что ясность в этом отношении равносильна пониманию конкретных обстоятельств перехода, то есть возможности установить связь сознания и физической теории — реальности и её модели, материи и знания о ней, точно вывести одно из другого — но это невозможно, так как равносильно построению теории всего. И этот переход должен происходить независимо от нашей воли — в том смысле, что мы не должны видеть ему альтернативы, потому что это также равносильно возможности установить связь модели и реальности.
Всем этим особенностям удовлетворяет коллапс волновой функции.
В ходе которого «из ничего» — из абстрактной волновой функции, которой совершенно невозможно присвоить какую-либо физическую природу, эволюция которой вне измерения плавная и детерминированная, скачком возникает «что-то» — частица, корпускула, как «начало» реального мира. При этом коллапс происходит где-то и как-то между моментом взаимодействием измеряемой системы и прибора и моментом осознания результата измерения субъектом.
В итоге все признаки проблемы измерения КМ налицо. И мы действительно вывели их только из границ и тенденций познания.
В заключение статьи приведём две цитаты. В них высказаны идеи, которые данная статья в некотором смысле развивает.
Вначале слова Поля Дирака — английского физика-теоретик, одного из создателей квантовой механики, лауреата Нобелевской премии по физике 1933 года. В книге «Принципы квантовой механики» (1930), рассуждая о возможности описания квантовых явлений законами классической физики, он высказал следующую точку зрения: «Волны и частицы должны рассматриваться как две абстракции, полезные при описании одной и той же физической реальности. Не следует думать, что в реальном физическом мире существуют и волны, и частицы и что можно построить механизм, действующий в согласии с классическими законами, который описал бы правильно связь между частицами и волнами и объяснил движение частиц. Всякая попытка построить такой механизм противоречила бы тем принципам, на которых основаны успехи современной физики. Квантовая механика стремится только формулировать свои законы таким образом, чтобы из них можно было заключить совершенно однозначно, что именно должно случиться при тех или иных заданных экспериментальных условиях. Было бы бесполезно и бессмысленно стремиться проникнуть в отношения между частицами и волнами глубже, чем требуется для достижения этой цели.»
И слова известного физика Дэвида Мермина (автора популярной шуточной интерпретации КМ «заткнись и считай»). В статье «What’s Wrong with this Quotation?», представляя критический взгляд на многомировую интерпретацию (ММИ), он настаивал, что волновая функция в ММИ является частью объективного мира, а он видит в ней лишь математический инструмент. «Волновая функция — это творение человека, — говорит Мермин. — Ее назначение — дать нам возможность осмысливать результаты наших макроскопических наблюдений. Моя точка зрения прямо противоположна многомировой интерпретации. Квантовая механика — это средство, позволяющее нам делать наши наблюдения понятными, а говорить, что мы находимся внутри квантовой механики и что квантовая механика должна быть применима к нашему восприятию, — нелогично».
Подведём итог.
Субъект, как точка отсчёта, по отношению к которой все знания возникают, не может быть обычной частью физического описания мира. Иначе знания утратят смысл, станут просто средой, материей, как ей является сам субъект. Поэтому субъект, сознание, квалиа — это реальность, материя, а его знания — это модели реальности, разница между ними всегда качественная, принципиальная. Образ объекта — его модель — никогда не станет реальным объектом в нашей голове, сколь подробно его ни представлять, сколько бы глубоко его ни исследовать. Как бы точно ни описывать мир, в записи не возникнет ни упругость, ни свет, ни радость.
И по мере познания несоответствие между реальностью и моделью должна только расти, так как теория всего, к которой познание стремится и которая объединит в одно целое реальность и её модель, не имеет смысла.
Как следствие, чувственная, яркая, осязаемая материя вместо того, чтобы всё точнее и точнее проявляться в фундаментальных теориях, всё более становясь реальностью, наоборот, предстаёт в них всё более и более этим свойствам противоположной. Стремясь к объектам всё более абстрактным, странным и контринтуитивным, лишённым уже не просто какой-либо вещественной природы, как можно представить силы, но и какой-либо природы физической, материальной, как можно представить волну де Бройля, потому что именно по отношению к свойствам сознания растёт неадекватность моделей фундаментальных теорий. В результате возникает проблема измерения.
Этап познания, когда в том или ином виде должна возникать проблема измерения, видимо, неизбежен. И вероятно, что в КМ мы к нему уже пришли. Если это действительно так, то никого коллапса, как физического процесса, нет. Что на самом деле стоит за этой иллюзией узнать нельзя, да и это, может быть, не так уж важно — см. цитату Дирака. Поэтому представленную в этой статье интерпретацию можно назвать ещё и «окончательной», так как она отвергает все остальные интерпретации, нынешние и будущие. Разве что кроме копенгагенской, как самой простой, только констатирующей наблюдаемое.
В то же время познание должно прийти к проблеме измерения, потому что такая проблема есть его естественное следствие. Но пришло ли? Очень маловероятно, но всё-таки возможно, что проблема измерения КМ — это пока только лишь что-то очень похожее на «настоящую» нерешаемую проблему измерения. Поэтому у других попыток решить проблему измерения смысл всё-таки остаётся.
Использованная литература
1. Bell J. Speakable and Unspeakable in Quantum Mechanics. — Cambridge: Cambridge University Press, 2011.
2. Дирак П. Принципы квантовой механики. — Москва: Наука, 1979.
3. Декарт Р. Медитации о первой философии, в коих исследуется существование Бога и различие между человеческой душой и телом. — Москва: Издательство Московского Университета, 1994.
4. Mermin N. What’s Wrong with this Quotation? — Foundations of Physics, 2005, Volume 35, pages 2073–2077.
5. Chalmers D. The Conscious Mind. — Oxford: Oxford University Press, 1996.
***
Гносеологическая интерпретация КМ
© Copyright: Иванников Михаил, 2025
Свидетельство о публикации №225051400199
Свидетельство о публикации №225051400199
Рецензии