Мама. Часть первая

I.

Здравствуй, мама, это опять я пришёл. Надеюсь, не надоел тебе со своими проблемами. Как ты? Я снова на перепутье: ничего не ладится — ни в семье, ни на работе. Прямо полоса невезения какая-то.
;Ничего, не нервничай, не переживай — всё образуется, всё будет хорошо. Ну вот, ты опять беспокоишься обо мне… Не надо. Всю жизнь ты меня опекала, старалась оградить от всех неприятностей — зачем? Это моя жизнь, и мне нужно самому во всём разобраться.

Что ты говоришь? Ты можешь помочь? Но как? Она ушла от меня — как тут поможешь? Помню, ты любила её, хорошо к ней относилась. Порой мне казалось, что она была тебе ближе, чем я, твой собственный сын. Она говорила, что любит тебя даже больше, чем свою мать, ласково называла «мама», помнишь?
;А ты говорила, что у тебя никогда не было дочери — а теперь есть… Ты всегда умела выслушать её, дать добрый совет. Может, я и был плохим мужем, но ведь она была частью нашей семьи. Любила и меня, и тебя — а потом так поступила, разорвав всё, что нас связывало.

У нас не было детей: мы так и не узнали, по чьей вине. Может, это я такой, может, она… а может, мы просто несовместимы. И всё-таки прожили вместе больше десяти лет. Как она могла?
;Нет, не надо ей звонить, не надо беспокоить. Она больше не любит твоего сына-неудачника. Видишь, как ты воспитала меня! Нет, конечно, это не твоя вина — сам вырос таким, во всём виноват только я. Думаешь, я этого не понимаю?

Пытался продвинуться на работе, получить должность повыше, больше денег, лучшую ставку — целовал чьи-то задницы, чтобы этого добиться.;А потом, когда этот старый идиот наконец ушёл на пенсию, его место отдали сыну главного инженера. Этому недотёпе, который ничего не смыслит в нашей работе.
;Столько времени, столько труда — зря… Думаешь, ей понравилось, что мужа отпихнули от сытного пирога, как собаку?

А ведь это время мы могли бы провести вместе: сходить в кино, в гости, в ресторан, уехать куда-нибудь в отпуск — да мало ли куда.;А я пропадал на работе, надеялся на повышение, брался за лишнее, обещал, что скоро всё будет по-другому… а тут…

Что ты говоришь? Она должна была понять? Может быть. Но когда у женщины нет ребёнка, а муж всё время занят работой, ей становится грустно и одиноко.
Что? Её работа? Ты же знаешь, мама, она всегда относилась к ней с прохладцей. Там она всё знает, коллектив ей не нравится, и давно хотела найти что-то другое. С её специальностью это не проблема.

Нет, не надо ей звонить — что можно сказать, не понимаю. Ты была ей МАМОЙ, когда она жила со мной. А теперь ты для неё посторонний человек. Как и я. Бывший…;Слово-то какое — бывший, как бывшее в употреблении грязное бельё.

Ладно, не буду больше. Хорошо, позвоню, передам от тебя привет, скажу, что ты спрашивала о ней.

Кто он? Я ничего не знаю. И не хочу спрашивать — унижаться. Чем он лучше меня? Да всем. Потому что она сейчас с ним, а не со мной.
Не буду об этом. Зачем тревожить старые раны? Знаешь, мама, я не понимаю, почему всё время говорю о ней: потому что всё ещё люблю — или потому что потерял её навсегда.



II.

У меня так много вопросов, на которые я никак не могу найти ответы. Вроде взрослый человек, уже под сорок, а всё бегу к тебе, советуюсь, спрашиваю.

Наверное, ты для меня — как психотерапевт для других. Только ты не прописываешь мне таблетки и не берёшь деньги за потраченное время.

Мама… мама, если бы ты знала, как мне хочется вернуться в детство, когда я был маленький. Ты пела мне колыбельную.
Она такая грустная:

«Спи, мой воробушек, спи, мой сыночек,;  Спи, мой звоночек родной».

Ты, конечно, помнишь её.

Я закрывал глаза, но, когда ты уходила, думая, что я уже уснул, горько плакал в подушку — от этой песни, от этих слов, от твоей любви. Наверное, чувствовал, что детство скоро пройдёт и я больше не услышу твоего голоса, твоей песни.;А сейчас снова хочу вернуться в те вечера — и знаю: это невозможно. Все мои тогдашние трудности можно было легко разрешить, и ты всегда помогала мне.
 
Сейчас? Везде одни проблемы. Вот ты говоришь: не нужно торопить события, найти другую женщину, узнать её получше — и, может быть, это будет та, которая мне нужна. Я пробовал… но, наверное, больше не привлекаю женщин.

Кому нужен немолодой, покинутый всеми мужчина, который не в силах забыть свою бывшую жену, у которого проблемы на работе, долги — и к тому же он не может стать отцом?;Теперь ты понимаешь меня? Только не надо спорить. Чем ты можешь мне помочь? Разве что спеть свою грустную колыбельную.

Иногда, когда ты работала допоздна, я отправлялся к родственникам с ночёвкой. У них была дочка — девочка примерно моих лет, и мы играли вместе. Там всегда было шумно: громкие разговоры, песни, споры с соседями.;А когда наступала ночь, я лежал в кровати и думал, что будет со мной, если ты вдруг умрёшь.

Я считал: когда мне будет десять, тебе — тридцать восемь; когда пятнадцать — сорок три. Так доходил до того момента, когда мне становилось сорок, как сейчас, а тебе — шестьдесят восемь.

Тогда я не представлял, что мне когда-нибудь будет сорок — больше думал о том, какой ты будешь в старости. Будешь ли ты ещё жива — думал я, и мне становилось страшно. Страшно оттого, что мне было всего пять лет: я вырасту, а ты, мама, постареешь.

А помнишь, как мы однажды бросили всё и уехали к твоей двоюродной сестре? Тебе дали отпуск, ты купила два билета — и мы поехали. Я впервые уезжал из города.

Как всё было интересно: мелькающие пейзажи за окном, остановки, люди в вагоне. На перронах всегда что-то продавали. Мы с тобой выходили на долгих остановках, гуляли по перрону. Ты покупала мне газированную воду из автомата; на фрукты, овощи и орехи у нас не было денег.

Я ничего не просил — всё понимал. Однажды засмотрелся на спелые вишни, и продавец насыпал мне небольшой кулёчек. Ты стала предлагать ему деньги, но он не взял. Вишни были очень вкусные. Я хотел, чтобы ты тоже попробовала, но ты съела две-три штуки и сказала, что больше не хочешь.

А какой необыкновенно вкусной казалась мне еда в поезде! Мы взяли с собой огурцы и помидоры, а ещё ты сварила в дорогу картошку, яйца и кусок курицы. Мы ели всё это с таким удовольствием!

А потом проводник принёс горячий, крепко заваренный чай в гремящих медных подстаканниках. Пассажиры пили его, обжигаясь. До чего он был вкусный!

Мы приехали в город, где жила твоя двоюродная сестра. По дороге ты говорила, что у неё не сложилась жизнь. Я ожидал увидеть грустную женщину в тёмном, старше тебя.

Но она оказалась моложе — весёлая, жизнерадостная, даже красивая. Она встретила нас на вокзале, и мы сразу подружились. Твоя сестра много рассказывала о своём городе — сколько интересного мы здесь увидим, расспрашивала меня о планах, о том, чем я занимаюсь, что мне нравится.

Жила она в небольшом домике где-то на окраине. Туда ходили трамваи.

Мы гуляли по городу: ходили в кино, катались на аттракционах, смотрели картины в городском музее, она показывала дом, где в детстве жил известный писатель. Потом сели на пароход и увидели город со стороны реки.

Я не понимал, почему у неё не сложилась жизнь. Она была хорошая, добрая. Через несколько дней мы освоились. Когда она уходила на работу, мы садились на трамвай и снова ездили в те места, которые полюбили.
Ты покупала мне ванильное мороженое, помнишь?

А в выходные она научила меня кататься на велосипеде. Сначала ничего не получалось: я падал, никак не мог удержать равновесие. Уже хотел всё бросить, а она только смеялась и снова показывала, как начинать движение, разгоняться, тормозить.

Она держала велосипед. Я влез на него, стал медленно крутить педали. Потом отпустила — и я поехал.

— Я еду, еду, смотри, у меня получается! — громко кричал я.

Мы катались до темноты, потом у меня даже немного болели ноги. Как же нам было хорошо в том городе, с твоей двоюродной сестрой!

Две недели, которые мы провели там, казались самыми счастливыми в моей жизни. Потом мы вернулись домой. Было немного грустно: путешествие закончилось, я уже скучал по ней…
И ещё — потому что дома у меня не было велосипеда.

А потом она умерла.

Сколько ей было тогда? Рак съел её за несколько месяцев — может быть, его поздно обнаружили. Ты ездила на похороны одна, помнишь? Потом говорила, что не узнала её.

Она лежала в гробу — худая, бледная, измученная. А я помнил её другой: весёлой, жизнерадостной, болтливой.

Мне было тогда лет пятнадцать. Я часто вспоминал её и горько плакал.


III.

Я помню столько разных историй из детства — не хочу морочить тебе голову. Ты всегда старалась оградить меня от напастей, чтобы я как можно дольше не узнал, какая тяжёлая жизнь меня ждёт. Может, напрасно?
Твой сын узнал её гораздо раньше, чем ты думаешь.

Однажды я гулял в соседнем дворе и вдруг увидел толпу, обступившую кого-то. Подошёл ближе — и увидел старика. Он лежал на земле, с разбитой головой; кровь текла по лицу и рукам.

Старик был мёртв.

В толпе говорили, что его сын заболел смертельной болезнью. Отец приехал к нему издалека, не смог пережить болезнь сына и выбросился из окна.

Вскоре появились врачи на машинах с тёмными стёклами. Они накрыли старика простынёй, положили на носилки и увезли. Белая простыня сразу пропиталась кровью.

Мне тогда было лет пять или шесть. Я пришёл домой и рассказал, что увидел. Ты прижала меня к себе, посадила на колени, целовала мои мокрые глаза и утешала.

Говорила, что жизнь очень тяжёлая, что люди должны быть сильными, чтобы пережить эти невзгоды. Ещё — что всегда будешь со мной, всегда поможешь.

А я никак не мог успокоиться — всё видел этого человека, лежащего на земле, и эту окровавленную простыню.

Знаешь, мама, почему я тогда плакал? Мне, конечно, было жаль старика и его сына. Но плакал я потому, что представлял СЕБЯ под такой простынёй — что когда-нибудь и меня вот так накроют и увезут.

И всё же, несмотря ни на что, у меня было счастливое детство. Мы нуждались в деньгах и многого не могли себе позволить.

Помнишь тот салатовый свитер? Я надевал его почти каждый день во втором классе. Он был очень тёплый. Мне казалось, в нём есть частичка твоего тепла — ведь это ты купила его мне.

Через год свитер как будто скукожился: рукава стали коротки, и я уже не мог его надеть. Ты отрезала рукава и сделала из него жилетку. Я надел её и пошёл в школу.

Как же смеялись дети — они ведь помнили мой прошлогодний свитер. Я смеялся вместе с ними, говорил, что просто сильно вырос за лето. Мне было стыдно, но я всё равно продолжал ходить в этой жилетке. Надевал сверху пиджак, чтобы её не было видно.

Скоро о ней забыли.

Я понимал, что у нас нет денег, что ты воспитываешь меня одна. Дети в школе тоже это понимали. Просто дети жестоки — им нужно быть сильными, чтобы выжить в этом мире.

Только я не мог быть таким: не мог ударить кого-то, чтобы доказать свою правоту, не мог даже дать сдачи. Странно, что они не трогали меня — смотрели, как на пустое место.

Помнишь, однажды ты увидела синяки на моём лице? Это соседский мальчишка крепко побил меня — за что-то, а может, просто хотел показать свою силу. Ты взяла меня за руку, и мы пошли к нему домой.

Не помню, что ты сказала его родителям, только отец громко позвал сына и так ударил его, что тот отлетел в угол и разбил лицо. Отец ничего не спросил — видел лишь, что тот выше меня на целую голову.

А может, зря ты это делала? Может, надо было позволить мне самому решать свои проблемы, не надеяться на тебя? Ну побили бы меня ещё — научился бы давать сдачи? Смог бы разобраться и со своей женой — и она бы не ушла? Да что я опять об этом…

Знаешь, а ведь после её ухода, я хотел всё бросить: уволиться, переехать в другой город, чтобы ничто не напоминало о ней. Думаю, это было бы правильным решением — начать всё заново: жить самостоятельно, познакомиться с другими людьми. 

Но представил, что ты будешь далеко, и я не смогу приезжать к тебе так часто. Ты ведь не сможешь уехать со мной.

Нет, мама, не уговаривай — я не уеду. Не оставлю тебя одну. Здесь хоть могу навещать тебя, разговаривать… а там?

Думаешь, я смог бы начать всё сначала, устроиться на новом месте? Ты правда так думаешь?


Окончание:
http://proza.ru/2025/08/21/104


Copyright © 2024 by Марк Лэйн
Фотография на обложке автора