Мама. Часть первая

I.

Здравствуй, мама, это опять я пришёл. Надеюсь, не надоел тебе со своими проблемами. Как ты? Я снова на перепутье: ничего не ладится — ни в семье, ни на работе. Прямо полоса невезения какая-то.

Ничего, не нервничай, не переживай — всё образуется, всё будет хорошо. Ну вот, ты опять беспокоишься обо мне… Не надо. Всю жизнь ты меня опекала, старалась оградить от всех неприятностей — зачем? Это моя жизнь, и мне нужно самому во всём разобраться.

Что ты говоришь? Ты можешь помочь? Но как? Она ушла от меня — как тут поможешь? Помню, ты любила её, хорошо к ней относилась. Порой мне казалось, что она была тебе ближе, чем я, твой сын. Она говорила, что любит тебя даже больше, чем свою мать, ласково называла «мама», помнишь?

А ты говорила, что у тебя никогда не было дочери — а теперь есть… Ты всегда умела выслушать её, дать добрый совет. Может, я и был плохим мужем, но ведь она была частью нашей семьи. Любила и меня, и тебя — а потом так поступила, разорвав всё, что нас связывало.

У нас не было детей: мы так и не узнали, по чьей вине. Может, это я такой, может, она… а может, мы просто несовместимы. И всё-таки прожили вместе больше десяти лет. Как она могла?

Нет, не надо ей звонить, не надо беспокоить. Она больше не любит твоего сына-неудачника. Видишь, каким я стал! Нет, конечно, это не твоя вина — сам во всём виноват. Думаешь, я этого не понимаю?

Пытался продвинуться на работе, получить повышение — целовал чьи-то задницы, чтобы этого добиться. А потом, когда этот старый идиот наконец ушёл на пенсию, его место отдали сыну главного инженера. Этому недотёпе, который ничего не смыслит в нашей работе.

Столько времени, столько труда — зря… Думаешь, ей понравилось, что мужа отпихнули от сытного пирога, как собаку?

А ведь это время мы могли бы провести вместе: сходить в кино, в гости, в ресторан, уехать куда-нибудь в отпуск — да мало ли куда. А я пропадал на работе, надеялся на повышение, обещал, что скоро всё будет по-другому… а тут…

Что ты говоришь? Она должна была понять? Может быть. Но когда у женщины нет ребёнка, а муж всё время занят работой, ей становится грустно и одиноко.

Что? Её работа? Ты же знаешь, мама, она всегда относилась к ней с прохладцей. Там она всё знает, коллектив ей не нравится, и давно хотела найти что-то другое. С её специальностью это не проблема.

Поговорить с ней? Нет, мама, не нужно. Что ты ей скажешь? Ты была ей МАМОЙ, когда она жила со мной. А теперь ты для неё посторонний человек. Как и я. Бывший…

Слово-то какое — бывший, как бывшее в употреблении грязное бельё.

Ладно, не буду больше. Хорошо, позвоню, передам от тебя привет, скажу, что ты спрашивала о ней.

Кто он? Я ничего не знаю. И не хочу спрашивать — унижаться. Чем он лучше меня? Да всем. Потому что она сейчас с ним, а не со мной.

Не буду об этом. Зачем тревожить старые раны? Знаешь, мама, я не понимаю, почему всё время говорю о ней: потому что всё ещё люблю — или потому что потерял её навсегда.



II.

У меня так много вопросов, на которые я никак не могу найти ответы. Вроде взрослый человек, уже под сорок, а всё бегу к тебе, советуюсь, спрашиваю.

Наверное, ты для меня — как психотерапевт для других. Только ты не прописываешь мне таблетки и не берёшь деньги за потраченное время.

Мама… мама, если бы ты знала, как мне хочется вернуться в детство, когда я был маленьким. Ты пела мне колыбельную.

Она была такая грустная:

«Спи, мой воробушек, спи, мой сыночек,

Спи, мой звоночек родной».

Ты, конечно, помнишь её.

Я закрывал глаза, но, когда ты уходила, думая, что я уже уснул, горько плакал в подушку — от этой песни, от этих слов, от твоей любви. Наверное, чувствовал, что детство скоро пройдёт и я больше не услышу твоего голоса, твоей песни.

Как бы я хотел снова вернуться в те вечера — и знаю: это невозможно. Все мои тогдашние трудности можно было легко разрешить, и ты всегда помогала мне.

Сейчас? Сейчас одни проблемы. Вот ты говоришь: не нужно торопить события, найти другую женщину, узнать её получше — и, может быть, это будет та, которая мне нужна. Я пробовал… но, наверное, больше не привлекаю женщин.
Кому нужен немолодой, покинутый всеми мужчина, который не в силах забыть свою бывшую жену, у которого проблемы на работе, долги — и к тому же он не может стать отцом?

Теперь ты понимаешь меня? Только не надо спорить. Чем ты можешь мне помочь? Разве что спеть свою грустную колыбельную.

Иногда, когда ты работала допоздна, я отправлялся к родственникам с ночёвкой. У них была дочка — девочка примерно моих лет, и мы играли вместе. Там всегда было шумно: громкие разговоры, песни, споры с соседями.

А когда наступала ночь, я лежал в кровати и думал, что будет со мной, если ты вдруг умрёшь.

Я считал: когда мне будет десять, тебе — тридцать восемь; когда пятнадцать — сорок три. Так доходил до того момента, когда мне становилось сорок, как сейчас, а тебе — шестьдесят восемь.
Тогда я не представлял, что мне когда-нибудь будет сорок. Больше думал о том, какой ты будешь в старости. Будешь ли ты ещё жива — думал я, и мне становилось страшно. Страшно оттого, что мне было всего пять лет: я вырасту, а ты, мама, постареешь.

А помнишь, как мы однажды бросили всё и уехали к твоей двоюродной сестре? Тебе дали отпуск, ты купила два билета — и мы поехали. Я впервые уезжал из города.

Как всё было интересно: мелькающие пейзажи за окном, остановки, люди в вагоне. На перронах всегда что-то продавали. Мы с тобой выходили на долгих остановках, гуляли по перрону. Ты покупала мне газированную воду из автомата — на фрукты, овощи и орехи у нас не было денег.

Я ничего не просил — всё понимал. Однажды засмотрелся на спелые вишни, и продавец насыпал мне небольшой кулёчек. Ты стала предлагать ему деньги, но он не взял. Вишни были очень вкусные. Я хотел, чтобы ты тоже попробовала, но ты съела две-три штуки и сказала, что больше не хочешь.

А какой необыкновенно вкусной казалась мне еда в поезде! Мы взяли с собой огурцы и помидоры, а ещё ты сварила в дорогу картошку, яйца и кусок курицы. Мы ели всё это с таким удовольствием!

Потом проводник принёс горячий, крепко заваренный чай в гремящих медных подстаканниках. Пассажиры пили его, обжигаясь. До чего он был вкусный!

Мы приехали в город, где жила твоя двоюродная сестра. По дороге ты говорила, что у неё не сложилась жизнь. Я ожидал увидеть грустную женщину в тёмном, старше тебя. Но она оказалась моложе — весёлая, жизнерадостная, даже красивая. Она встретила нас на вокзале, и мы сразу подружились. Твоя сестра много рассказывала о своём городе — сколько интересного мы здесь увидим, расспрашивала меня о планах, о том, чем я занимаюсь, что мне нравится.

Жила она в небольшом домике где-то на окраине. Туда ходили трамваи.

Мы гуляли по городу: ходили в кино, катались на аттракционах, смотрели картины в городском музее, она показывала дом, где в детстве жил известный писатель. Потом сели на пароход и увидели город со стороны реки.

Я не понимал, почему у неё не сложилась жизнь. Она была хорошей, доброй. Через несколько дней мы освоились. Когда она уходила на работу, мы садились на трамвай и снова ездили в те места, которые полюбили.

Ты покупала мне ванильное мороженое, помнишь?

А в выходные она научила меня кататься на велосипеде. Сначала ничего не получалось: я падал, никак не мог удержать равновесие. Уже хотел всё бросить, а она только смеялась и снова показывала, как начинать движение, разгоняться, тормозить.

Она держала велосипед. Я влез на него, стал медленно крутить педали. Потом отпустила — и я поехал.

— Я еду, еду, смотри, у меня получается! — громко кричал я.

Мы катались до темноты, потом у меня даже немного болели ноги. Как же нам было хорошо в том городе, с твоей двоюродной сестрой!

Две недели, которые мы провели там, казались самыми счастливыми в моей жизни. Потом мы вернулись домой. Было немного грустно: путешествие закончилось, я уже скучал по ней.

И ещё — потому что дома у меня не было велосипеда.

А потом она умерла.

Сколько ей было тогда? Рак съел её за несколько месяцев — может быть, его поздно обнаружили. Ты ездила на похороны одна, помнишь? Потом говорила, что не узнала её.

Она лежала в гробу — худая, бледная, измученная. А я помнил её другой: весёлой, жизнерадостной, болтливой.

Мне было тогда лет пятнадцать. Я часто вспоминал её и горько плакал.



III.

Я помню столько разных историй из детства — не хочу морочить тебе голову. Ты всегда старалась оградить меня от напастей, чтобы я как можно дольше не узнал, какая тяжёлая жизнь меня ждёт. Может, напрасно?

Твой сын узнал это гораздо раньше, чем ты думаешь.

Однажды я гулял в соседнем дворе и вдруг увидел толпу, обступившую кого-то. Подошёл ближе — и увидел старика. Он лежал на земле с разбитой головой, кровь текла по лицу и рукам.

Старик был мёртв.

В толпе говорили, что его сын заболел смертельной болезнью. Отец приехал к нему издалека, не смог пережить болезнь сына и выбросился из окна.

Вскоре появились врачи на машинах с тёмными стёклами. Они накрыли старика простынёй, положили на носилки и увезли. Белая простыня сразу пропиталась кровью.

Мне тогда было лет пять или шесть. Я пришёл домой и рассказал, что увидел. Ты прижала меня к себе, посадила на колени, целовала мои мокрые глаза и утешала.

Говорила, что жизнь очень тяжёлая, что люди должны быть сильными, чтобы пережить эти невзгоды. Ещё говорила, что всегда будешь со мной, всегда поможешь.

А я никак не мог успокоиться — всё видел этого человека, лежащего на земле, и эту окровавленную простыню.

Знаешь, мама, почему я тогда плакал? Мне, конечно, было жаль старика и его сына. Но плакал я потому, что представлял СЕБЯ под такой простынёй — что когда-нибудь и меня вот так накроют и увезут.

В детстве вообще всё переживается особенно остро. Каждая обида кажется огромной, каждый страх — настоящим, любая потеря — непоправимой.

Помнишь тот салатовый свитер? Я надевал его почти каждый день во втором классе. Он был очень тёплый. Мне казалось, в нём есть частичка твоего тепла — ведь это ты купила его мне.

Через год свитер как будто скукожился: рукава стали короткими, и я уже не мог его надеть. Ты отрезала рукава и сделала из него жилетку. Я надел её и пошёл в школу.

Как же смеялись дети — они ведь помнили мой прошлогодний свитер. Я смеялся вместе с ними, говорил, что просто сильно вырос за лето. Мне было стыдно, но я всё равно продолжал ходить в этой жилетке. Надевал сверху пиджак, чтобы её не было видно.

Скоро о ней забыли.

Я понимал, что у нас нет денег, что ты воспитываешь меня одна. Дети в школе тоже это понимали. Просто дети жестоки — им нужно быть сильными, чтобы выжить в этом мире..

Только я не мог быть таким: не мог ударить кого-то, чтобы доказать свою правоту, не мог даже дать сдачи. Странно, что они почти не трогали меня — смотрели, как на пустое место.

Помнишь, однажды ты увидела синяки на моём лице? Это соседский мальчишка крепко побил меня — за что-то, а может, просто хотел показать свою силу. Ты взяла меня за руку, и мы пошли к нему домой.

Не помню, что ты сказала его родителям, только отец громко позвал сына и так ударил его, что тот отлетел в угол и разбил лицо. Отец ничего не спросил — видел лишь, что тот выше меня на целую голову.

А может, зря ты это делала? Может, надо было позволить мне самому решать свои проблемы, не надеяться на тебя? Ну побили бы меня ещё — научился бы давать сдачи? Смог бы разобраться и со своей женой, и она бы не ушла?

Да что я опять об этом…

Знаешь, а ведь после её ухода я хотел всё бросить: уволиться, переехать в другой город, чтобы ничто не напоминало о ней. Думаю, это было бы правильным решением — начать всё заново, жить самостоятельно, познакомиться с другими людьми.

Но представил, что ты будешь далеко, и я не смогу приезжать к тебе так часто. Ты ведь не сможешь уехать со мной.

Нет, мама, не уговаривай — я не уеду. Не оставлю тебя одну. Здесь хоть могу навещать тебя, разговаривать… а там?

Думаешь, я смог бы начать всё сначала, устроиться на новом месте? Ты правда так думаешь?


Окончание:
http://proza.ru/2025/08/21/104


Copyright © 2024 by Марк Лэйн
Фотография на обложке автора