Наш человек, или побег из горшечной

Автобиографические художественно-документальные рассказы.
Эго-текст

ПРЕДИСЛОВИЕ

"Если эпохе недостаёт свидетельств современников, гибнет наиболее сокровенное, никаким иным жанром незаменимое, ни в какой иной форме, не выразимая истина пережитого" , – отмечали участники дискуссии по проблемам истории и теории документальных жанров на страницах журнала "Вопросы литературы".
Документальные жанры занимают равноправное место в ряду с другими литературными жанрами. Признано, что их художественная ценность определяется не только объективной стороной "non-fiction", но и субъективным фактором – личностью автора, как "эго-текст".
Представленные читателю автобиографические художественно-документальные рассказы в книге "Наш человек, или Побег из горшечной" повествуют о множестве взаимосвязанных событий из жизни маленького мальчика, который на глазах читателя становится юношей, а затем – молодым человеком, мужем и отцом.
В этой книге, по сути, создаётся литературный портрет, даётся художественно целостная характеристика конкретному человеку в форме мемуарных рассказов, создающих представление о его индивидуально-неповторимом, живом облике и характере.
В книге "Наш человек, или Побег из горшечной" нет нравоучений и назиданий. В ней много искромётного юмора, незатейливых приключений и житейских ситуаций, в которые не раз попадает её главный герой, в мальчишеских кругах прозванный Левичем.

ЭПИГРАФ

"По свидетельству попечителей учителя жаловались, что в отличие от христиан, еврейскими учениками трудно управлять, а сделать из них послушную ученическую массу невозможно. Они слишком начитанные, остроумные, вступают в споры и дискуссии, критикуют религиозные догматы разных исповеданий, упорные, настойчивые, ловкие в обходе законов, любым проступкам находят оправдание, выходят из любого положения".
Из книги Б. И. Предигер "Книжные люди", Москва, 2018 г., с.14

Часть первая
ДЕТСТВО

"ХУДЕНЬКО И СТРАШНЕНЬКО!"

Родился я в казачьей станице Багаевской, что раскинулась своими куренями, да цветущими садами и огуречно-помидорными грядками на левом берегу Дона, близ острова Буяна.
Появился на свет ранним утром, аккурат, в середине июня 1959 года, вроде как до срока, если фельдшерша, наблюдавшая за беременностью моей мамы, где-то не слукавила. Была в те времена тенденция сообщать будущим мамашам, при обследовании, не точные, с занижением срока беременности, даты рождения их будущих чад. Годы такие были, надо было активно вкалывать на строительстве коммунизма, а не прохлаждаться от срока до срока в декретных отпусках с карапузами там всякими. Вы, главное, рожайте, а далее и без вашего особого участия советское общество способно взрастить и воспитать детвору как подобает. На то и существовали такие коммуно-учреждения для детворы, как ясли, детские сады и школы. Так вот, находясь на восьмом месяце беременности (по подсчетам фельдшерши), таская для полива в жаркое июньское утро восьмилитровые оцинкованные цибарки  с водой от дворовой колонки до огуречных грядок, моя мамулька вскрикнула – ойкнула, да и оказалась в родильном отделении станичной больницы, где вскорости успешно и произвела меня на свет.
Родился я, по воспоминаниям моих многочисленных тётушек – казачек, "худенько и страшненько". На момент моего рождения наша семья состояла из отца, матери, пятилетнего старшего брата и бабушки – маминой мамы. По рассказам мамы жили мы тогда трудно. Отец – трудоголик с раннего утра до поздней ночи пропадал на работе с копеечной зарплатой. Бабушка уже тяжело болела и вскоре совсем слегла. Старший брат хотя и посещал детский сад, но и он зачастую оставался дома: то в садике карантин, то сам "засопливит". Ну и я, естественно, на руках. А ещё в доме постоянно надо чистоту и порядок поддерживать, еду приготовить и вовремя всех накормить, да обстирать, да нарядить. А казачий двор – огород!? Здесь требование строжайшее: ни соринки во дворе, ни травинки на грядках! Словом, на хрупкие плечи моей двадцатисемилетней мамы навалилось столько всякого, что просто диву даешься, как она все это сдюжила!?
Видя, как буквально надрывается в трудах и заботах её любимая и единственная доченька, тяжело больная бабушка, жалея её, не раз с горечью говорила маме: хоть бы я скорее умерла, да со мною и младшенького Бог прибрал. Маму её такие страшные слова возмущали, но обижаться на умирающую мать она не могла.
Бабушка умерла в предновогоднюю ночь 1961 года. Меня Бог с нею не прибрал.

ХУРДУН В ПАНАМКЕ

Нельзя сказать, что у отца уж вовсе никогда не находилось времени маме по дому – огороду помогать. Он любой труд уважал, сам от работы никогда не отлынивал и другим спуску не давал. Самым трудоёмким по интенсивности и важным в плане сиюминутности результата в огородно-овощном деле считается процесс сбора урожая, например, безусловно царствующего на багаевских огородах, огурца. Этот замечательный зелёно-пупырчатый, сочный и хрустящий при надкусывании, удивительно пахнущий продолговатый плод имеет замечательное свойство плодоносить на кустиках до 30 раз за сезон. Сбор огурца – через день. На сбор огурца, ранним утром, ещё по росе, выходила, как правило, вся сознательная часть семейства: от малого до старого. Несознательная же её часть, в моём примере, по случаю младенчества, располагалась неподалёку от грядок, дабы оставаться под постоянным присмотром. По рассказам отца, меня в около годовалом возрасте на время сбора урожая помещали в большую плетёную из прутьев ивы сапетку , которую ставили в тени раскидистых ветвей старой жердёлы .
Там, лишённый свободы передвижения, я занимался тем, что громко орал, требуя воли и всеобщего внимания. Семья мой ор терпела и, дружно приняв позы буквой "зю", упорно продолжала важное дело – сбор огурца. И вдруг наступила звенящая тишина. Сборщики урожая, как по команде, разом выпрямились в вопросительно-восклицательные знаки и устремили взоры в сторону моего заточения. Из корзины виднелась только панамка на моей голове, и слышалось тихое сосредоточенное сопение. Отец, крадучись, дабы не спугнуть блаженную тишину, подошёл поближе к корзине, чтобы взглянуть на отвлекшее меня от "борьбы за волю и всеобщее внимание" занятие. Я сидел на дне сапетки и, скрючившись, словно хурдун , сосредоточенно отлеплял от своих штанишек, выискивая мельчайшие колючки, принесённый легким ветерком и прилипший ко мне щетинистый плод какой-то сорной травы. Отец, в миг сообразив, что к чему, тут же нашёл ещё несколько колючих плодов сорняка и, незаметно для меня, прикрепил их к моим, почти уже очищенным от предыдущих колючек, штанишкам. Моя кропотливая работа – борьба с противно колючим сорняком продолжилась.
А семейный сбор огурца, между тем, в тишине, пошёл ещё сноровистее и веселее!

ПЕРВЫЙ УРОК ТРУДОВОЙ ПОВИННОСТИ

Первый опыт пребывания в общественных кругах, как и урок трудовой повинности, были получены и усвоены мною уже в ясельном возрасте. В пору моего детства в СССР было строго с тунеядством и потому, по достижении ребёнком максимум трехмесячного возраста, его мама должна была отправляться из декретного отпуска  на работу, а малыш – в детское общественное заведение под названием ясли  или к бабушке-пенсионерке, если таковая имелась. Одна моя бабушка (папина мама) ещё работала, а вторая (мамина мама) – в то время уже тяжело болела, и поэтому мой путь напрямую лежал в ясли. Своего ребёночка, мелкого и хилого, мама жалела и потому она, чтобы не оставлять меня без личного присмотра, помимо своей основной работы – медицинской сестрой в детской медицинской консультации, устроилась на пол ставки ещё и медицинской сестрой в станичные ясли. Таким образом, мы не расстались и стали ходить в ясли вместе: она – на работу, я – в коллектив таких же карапузов, каким и был сам.
Ясли представляли собой жуткое место. Беспрерывно орущее, ползающее или ходячее в раскорячку, постоянно падающее ясельное сообщество, зачастую в подмоченных штанишках, заполняло собой абсолютно всё пространство выкрашенного деревянного пола в небольшой комнате. В углу смежной, ещё меньшей, комнаты стояла выложенная из кирпича, вымазанная глиной, всегда чисто выбеленная мелом печь. Близ печи была натянута верёвка, на которой постоянно сохли чьи-либо застиранные ползунки. Здесь же, в самом тёплом месте помещения, у печи, стояло несколько детских горшков для справления малышами малой нужды. На эти горшки нянечки регулярно усаживали выловленных из детской круговерти малышей и уговаривали их сделать "пи-пи".
Самым большим развлечением для ясельной малышни считались уроки музыки. На этих занятиях нянечка тётя Дарья размещала нас на пол по кругу и сама, усевшись на скрещенных ногах в его середине, наяривала нам на трёхструнной балалайке, всегда что-то весёлое и задорное.
Словом, ясельная жизнь особым разнообразием и пестротой красок развлечений не отличалась. Я, правда, от этого сильно не страдал. Так как лично у меня забот хватало. Во-первых, я постоянно, ревностно и рьяно следил за тем, чтобы никто из детей и близко не подползал к моей маме. Если же таковое иногда всё же случалось, то я, кряхтя и сопя, подвизгивая при необходимости, упорно оттеснял покусившегося на теплоту маминых рук коллегу, и сам вскарабкивался на её руки. Затем, прижавшись к маме всем тельцем, крепко обнимал её за шею и с высоты её рук, довольный и умиротворённый, победоносно взирал на поверженного соперника. А ещё я с большим интересом и нескрываемым любопытством любил наблюдать за процессом побелки мелом ясельной печи. Запах свежей побелки меня буквально очаровывал, а ловкие взмахи щётки, оставляющей за собой на стенке печи влажный, всегда такой разный, тут же исчезающий, след, просто завораживали. Вкупе, этот незатейливый процесс побелки печи, превращался, в моих глазах, в какое-то сказочно-волшебное представление. Помимо получения эстетического удовольствия от наблюдения за процессом побелки печи, у меня к нему был ещё и некий гастрономический интерес. Однажды, дождавшись окончания побелки и ухода нянечки, я тайком подобрался к печи и с громаднейшим удовольствием стал облизывать только что побеленные стенки, погрызывая, слегка, и её углы.
Насытившись мелом, довольный, я поспешил затеряться в детской кутерьме. Долго скрываться, правда, мне не удалось. С перепачканной мелом мордочкой я был быстро уличён в совершённом "злодеянии" и тут же привлечён к трудовой повинности. Нянечка вручила мне щётку, горшок с побелкой и, предложив выбелить печь заново, ушла по своим делам. Я занялся побелкой. Вскоре, правда, выяснилось, что в горшке совсем не осталось разведённого мела. Но ведь задание дано и его надо непременно выполнить! Не растерявшись, я снял крышку с только что заполненного кем-то из малышей горшка, и продолжил побелку. Макая щётку в горшке, я стал старательно размазывать пропитавшую её влагу по теплым стенкам печи. На стремительно распространившийся по всему помещению яслей зловонный запах вскоре сбежались все ясельные воспитатели и нянечки. Меня, взъерошенного, перепачканного мелом и вспотевшего от непомерной старательности, тут же оттянули от печи и отняли орудие труда. Я, растерянный и ничего не понимающий, стоял в окружении ясельного персонала. На какое-то время воцарилась тишина: было вовсе непонятно, возмущаться надо и наказывать меня за содеянное, или, напротив, хвалить? Длилась эта тишина какие-то мгновения, следом разразился всеобщий хохот, и поднялась суетливая возня. Одна из нянечек подхватила меня на руки и потащила к умывальнику, другая – начала белить печь, третья – протирать полы. Блеск и чистота были наведены моментально. Вскоре и меня, чисто вымытого и розовощёкого, запустили в гущу ползающих коллег. С глубоким чувством исполненного долга я тут же занялся какими-то важными и неотложными детскими делами.

ПОБЕГ ИЗ ГОРШЕЧНОЙ

Было у меня в раннем детстве два закадычных друга: Вовка Елиференко, по прозвищу Елифер и Вовка Морозов – Морозик. Меня мои друзья звали Левичем. Елифер и Морозик жили на одной со мной улице и мы вместе ходили в детский сад, который носил какое-то невзрачное и примитивное название "Районный". Из ярких воспоминаний о пребывании в детском саду в моей памяти остались минуты, когда воспитатель рассаживала нас на маленькие стульчики в полукруг и по её заданию нам начинала читать русские народные сказки наша ровесница, в будущем моя одноклассница, Наташа Юркова. Эта девочка, с большими, красивыми, умными и выразительными глазами, мелкая, словно дюймовочка, в свои 5 лет уже умела бегло и с выражением читать. Дети с удовольствием слушали её. Что до меня, так я не только внимательно слушал Наташу, а ещё и мечтал в это время поскорее научиться читать вот так же здорово, как и она.
В основном же, вынужденное пребывание в детском саду в рабочие дни родителей запомнилось мне как абсолютно бесполезное, однообразное и скучное времяпровождение. Пиком же насилия над детской душой, жаждущей постоянного движения и поиска приключений, был обязательный дневной сон. "Всем спать!" – этот приказ воспитательницы был просто невыносим. Как это – спать?! На улице день-деньской, яркое солнце и веселый щебет вольных пташек! Какое-то движение и суета! А тебя насильно отстраняют от участия в этом пиршестве жизни: не справедливо!
Однажды, в стремлении не подчиняться этому дурацкому правилу спать днём меня поддержали мои друзья: Елифер и Морозик. Мы лежали на своих кроватях с широко раскрытыми глазами и обменивались мнениями по поводу несправедливо устроенного мира. Расправа с жаждущими справедливости друзьями наступила незамедлительно. Воспитательница стремительно подошла к Морозику, крутанула его за нос и тот, зашмыгав, нырнул под лёгкое одеяльце и затих. Следом та же участь постигла и Елифера. Я, видевший эту расправу над друзьями, опередил воспитательницу и нырнул под одеяльце ещё до того момента, как её рука достигла моего носа... Злая тётка – воспитатель промахнулась и схватила меня сквозь одеяльце не за нос, а за верхнюю губу и крутанула её. Было не так больно, как если бы она крутанула мне нос. Её промах и моя удача развеселили меня и я, не сдержавшись, прыснул со смеху. Вслед за мной расхохотались и мои подельники – борцы за справедливость. Дабы наш немногочисленный бунт не перерос в обще детсадовское восстание, нашу троицу срочно подняли с кроватей и отправили в "горшечную" , где расставили по разным углам лицом к стене.
 "Горшечная" представляла собой небольшую комнату прямоугольной формы всего лишь с одним окном и сплошь заставленную детскими горшками для исправления малышней (3-4 лет) как "малой", так и "большой" нужды. Нам же, старшегрупникам (5-6 лет) уже позволялось ходить по необходимости в деревянный туалет с выгребной ямой, находившийся на территории детского сада. В отличие от "горшечной", не имеющей каких бы то ни было секций или перегородок, деревянный туалет во дворе детского сада был уже разделён на два отделения, обозначенные буквами "М" и "Ж".
Однако, вернёмся в "горшечную" комнату. Малышня устроила практически беспрерывное посещение "горшечной" по "малой нужде", беззастенчиво справляя которую, они с нескрываемым любопытством рассматривали подвергнутых наказанию восставших. В их глазах, похоже, мы превратились в настоящих героев. Не знаю, это ли паломничество малышни к своим кумирам, или непримиримость мальчишеского духа, но что-то подтолкнуло нас к следующему, ещё более дерзкому шагу в борьбе за свои права и свободы. Мы решились на побег. Окно с форточкой в "горшечной" было довольно высоко для нашего роста.
Мы с Елифером подсадили Морозика (как наиболее худого и потому лёгкого из нас троих) к подоконнику. Он, встав на него, открыл форточку и без труда проскользнул наружу.
За ним, по проторённому пути, проследовали Елифер и я – Левич. Никем не замеченные беглецы, оказавшись вне помещения детского сада, укрылись в небольшом палисаднике. После короткого совещания, придя к выводу, что наше дело правое и за побег из детского сада, где правит бесправие и насилие, родители нас не накажут, мы отправились домой.
К нашему счастью, в своём выводе мы не ошиблись: родители поступили справедливо и разборку устроили не нам, а заведующей детским садом и злой тётке-воспитателю.
В дальнейшем носы нам в детском саду уже никто не крутил.

Часть вторая
ОТРОЧЕСТВО

ДВАЖДЫ ПИОНЕР СОВЕТСКОГО СОЮЗА

    В Октябрята я был принят, видимо, обыденно, так как в памяти не сохранилось каких-то ярких воспоминаний от приобщения к этой первой в жизни каждого советского ребёнка Всесоюзной детской общественной организации. Ещё политически несмышлёных первоклашек семилетнего возраста в октябрята принимали скопом, поголовно. Запомнилось только, что особым шиком было тогда носить на школьной форме не заурядную алюминиевую октябрятскую звёздочку с невнятным барельефом головки маленького Володи Ульянова, а звёздочку из красного пластмасса, сияющую на солнце, словно рубиновая звезда кремлёвской башни, с фотографическим изображением курчавого мальчика – будущего вождя мирового пролетариата.
    Другое дело – вступление в пионерскую организацию. Подход ко второй ступени детского коммуно-организационного строительства со стороны старших руководящих товарищей был обставлен более продуманно и изобретательно. Детей здесь уже делили на тех, кто достоин быть принятым в пионеры в первую очередь и тех, кто – во вторую и даже – в третью. Не принимать в пионеры вовсе – было не принято. Так вот, лично мне довелось в пионеры вступить дважды. Первый приём в пионеры, а с ним и создание пионерского отряда в нашем классе были приурочены ко Дню рождения пионерии – 19 мая 1968 года. Руководящими партийными органами школы было принято решение в этот день массово посвятить в пионеры тех третьеклассников, кто ещё не был принят в пионеры в течение учебного года, а заодно и тех учащихся вторых классов, кому уже исполнилось 9 лет. Таковых в нашем 2 "А" набралось семь человек. А мне же, вот досада, до заветных 9 лет не хватало менее одного месяца. Как же так, рассуждал я, в классе будет создан пионерский отряд, он начнёт заниматься важными и полезными делами, и всё это без меня!? А ещё обиднее всего было то, что мой лучший друг и одноклассник Митька Козобродов станет пионером уже в мае, а я выберусь из октябрят только через бесконечно долгие полгода, в ноябре. Такой вопиющей несправедливости моя неугомонная сущность допустить не могла. Правдами и неправдами мне всё же удалось выпроситься в пионеры досрочно. Вопреки радужным ожиданиям, приём в пионеры прошёл как-то вяло и буднично. На большой перемене, в тесном и душном коридоре школы, под противный хрип пионерского горна и сбивчивый бой барабана старшеклассники-пионеры торопливо и неумело повязали нам на шеи красные треугольные тряпицы-галстуки и, вскинув в пионерском приветствии правую руку, отсалютовали: "Будь готов!". Мы – в ответ: "Всегда готов!". На том и разошлись.
    Полгода в пионерии пронеслись быстро и не заметно, тем более что три месяца из них пришлись на безгалстучные летние каникулы. Приближались ноябрьские праздники. Страна готовилась 7 ноября 1968 года отметить очередную годовщину Великой Октябрьской социалистической революции. По традиции, в череде планируемых райкомом КПСС праздничных мероприятий, особое место отводилось торжественному приему очередного планового пополнения в коммуно-организации различных ступеней: от октябрят – до членов КПСС. В эти организации в праздничные дни, как правило, посвящали только лучших из лучших. В пионеры, например, принимали только тех, кто отлично учился при примерном поведении. Причём, свозили на это мероприятие кандидатов в пионеры со всех школ района. Приём в красногалстучный отряд районного масштаба проводился в торжественной обстановке, у памятника Владимиру Ильичу Ленину, в центральном парке райцентра. На этом открытом мероприятии обычно присутствовали не только представители руководящих органов районных комитетов КПСС и ВЛКСМ, но и все желающие станичники. Последние, к слову, с удовольствием посещали подобные торжества в довольно многочисленном составе. Делали они это, правда, не столько из желания поглазеть на стандартное, весьма заорганизованное мероприятие, сколько послушать самодеятельный духовой оркестр районного дома культуры. Выступление этого немногочисленного, горячо любимого станичниками, коллектива духовиков-самоучек, можно было услышать не часто: только вот на подобных мероприятиях, да на похоронах. На проводах почившего в последний путь, оркестранты выдавали рвущие сердце и выбивающие слезу, заунывные мотивы реквиемов. На торжественных же мероприятиях, напротив, звучали любимые станичниками мелодии бравурных маршей и вечно молодых вальсов. В состав этих самых станичных духовиков, к слову, входил и мой дядя Толя Минаев, двоюродный брат мамы. Так вот, потому и тянулся с превеликим удовольствием народ на волнующие звуки жизнеутверждающих мелодий, которые их любимцы лихо и громогласно начинали выбивать из меди своих сияющих музыкальных инструментов, ещё за долго до начала основных торжеств.
    И разве мог я – отличник и примерный ученик полных девяти лет позволить, чтобы такое грандиозное событие районного масштаба минуло мою персону!? Конечно же нет, не мог! И в этот раз выпросился, чтобы меня, как отличника учёбы, по новой приняли в пионеры.
    И я там был, и красный галстук мне вновь повязывали, и руку в салюте опять вскидывал вверх, наискосок, над головой, и клич "Всегда готов!" в едином порыве с единоверцами орал во всю глотку!

БОСОНОГОЕ СЧАСТЬЕ

    Моей мамой – медицинской сестрой, в целях соблюдения гигиены, строго-настрого запрещалось: не умываться и не чистить зубы по утрам, не мыть руки перед едой и ноги – перед сном.
    Среди запретов был и такой, например, как бегание по улице босиком. И потому, даже летом, перед выходом на улицу, я непременно должен был обувать страшно не любимые мною, сшитые из грубого кожзаменителя и от того жёсткие, постоянно растирающие щиколотки или пальцы ног, сандалии фирмы "Скороход". От растираний могли спасти носки, но в них было жарко. Другой детской обуви тогда не было, и потому моей заветной мечтой была возможность побегать по улице босиком, как, например, это зачастую и вполне легально делали мои друзья детства братья-близнецы Толик и Вовка Николаевы, и их старший (на один год) брат Николай, мой ровесник и в будущем одноклассник.
    Навсегда запомнил тот день, когда принял решение нарушить материнский запрет и, сбросив сандалии, выбежал на улицу босиком, где меня уже поджидали такие же босоногие приятели – братья Николаевы.
    Ступни моих ног мягко погрузились в нагретую солнцем дорожную пыль. Нежное щекотание тёплой песочно-земляной массы, просочившейся между пальцев ног, привело меня в неописуемый восторг, дало ни с чем не сравнимое ощущение лёгкости и свободы. В те минуты босоного блаженства я был просто счастлив!
    Приятную негу от горячей дорожной пыли, вымолоченной металлическими обручами деревянных колес бричек, прервал размеренный цокот копыт, скрип плохо смазанных колёс повозки и ленивое протяжное понукание лошади извозчиком: Н-нноо...! Лёгкий ветерок донёс чарующий аромат свежеиспечённого хлеба.
    По улице Степана Разина, на которой находилось наше подворье, и в конце которой размещалась станичная пекарня, в очередной рейс отправилась, запряжённая лошадью и управляемая извозчиком, бричка - хлебовозка.
    Хлебовозка представляла собой закреплённую на бричке деревянную будку-шкафчик, в которой, на специальных деревянных стеллажах, и лежали пахучие свежеиспечённые буханки хлеба.
    Мы с ребятами переглянулись и, не сговариваясь, отошли на травяную обочину дороги, сделав вид, что увлечены чем-то важным и нам нет абсолютно никакого дела до приближавшегося гужевого транспорта.
    Неумелая и безобидная пацанская хитрость, однако, не усыпила бдительность ушлого извозчика, и он незаметно пододвинул к себе кнут поближе.
Как только хлебовозка минула нашу компанию, мы быстро нагнали её, ловко подцепились к будке сзади и… поехали.
    Спустя мгновение раздался характерный свист рассекающего воздух кнута и длиннющий его кожаный хвост, перемахнув через крышу будки, звонко хлестнул аккурат меж нашими, вцепившимися в неё, руками. С визгом и хохотом, под свист кнута мы рассыпались по пыльной дороге словно горох.
    Бричка-хлебовозка удалялась, набирая ход, а мы, возбуждённо обмениваясь впечатлениями от только что пережитого приключения, гомонящей гурьбой отправились купаться на Дон.
    Стремглав носиться босиком по мягкой изумрудно-зелёной травке станичного парка, или мчаться по раскалённому пляжному песку до спасительной прохлады ласковой донской волны! Что может быть прекраснее этой беззаботной босоногой беготни!? Ничего!

ПЕРВЫЙ УРОК ДЕМОКРАТИИ

    Всем известно, что Новый год для школьников наступает ранее взрослого Нового года на целых 4 месяца – 1-го сентября. И хотя в этот день не бывает шумных и красочных карнавалов с дедом Морозом и Снегурочкой под пахучей ёлочкой, тем не менее, и 1-го сентября, как правило, случается немало замечательных событий в жизни подрастающего поколения.
    Моё, например, самое первое в жизни школьное 1-е сентября случилось в 1966 году и запомнилось тем, что, во-первых, в первый класс я отправился с воспалённым очередной ангиной горлом и повышенной температурой. А во-вторых, тем, что вопреки строгим рекомендациям по форме одежды для мальчиков – первоклашек (белая рубашка, тёмного цвета брючки и пиджачок), мне удалось уговорить родителей отправить меня в школу в замечательном, накануне привезённом отцом из туристической поездки в Польшу, костюмчике. Костюмчик, с мягким начёсом внутри, состоял из тёмно-синих штанишек на резинке, кофточки с белыми продольными полосками и змейкой-застёжкой на ней. В прекрасно сидевшем на мне редчайшем по тем временам заграничном костюмчике, на фоне серо-коричневой массы остальных учащихся, я, как мне казалось, просто блистал на праздничной школьной линейке.
    И ничто в тот солнечный сентябрьский день уже не смогло испортить моего прекрасного настроения. Ни то, что сразу же после окончания первого урока, в связи с ухудшением моего самочувствия, маму вызвали в школу и она забрала меня из класса. Ни, даже то, что повела она меня не домой, а напрямую к бабушке Дуне Кирсановой (родной сестре маминого папы Васи, который без вести пропал на фронте в самом начале Великой Отечественной войны), на страшно не любимое мною лечение: смазывание моих воспалённых гланд каким-то лекарством её собственного приготовления.
    Состав применяемого для лечения препарата, состоящего из каких-то купоросов и квасцов, знала только сама бабушка Дуня, а его концентрацию она рассчитывала совершенно оригинальным способом: щепотками и пробой на вкус языком, а не методом взвешивания на точных аптекарских весах, как это принято у фармацевтов. После трёх-четырёх таких процедур у бабушки Дуни, без применения каких-либо других лекарственных средств, воспаление гланд, а с ним и ангина улетучивались, как и не бывали.
    Бабушка Дуня своими квасцами совершенно бесплатно лечила не только родню и всю близлежащую округу, но и людей, приезжавших к ней за помощью из самых отдалённых хуторов района. Спасла она как-то от верной смерти даже младенца, у которого врачи местной районной больницы никак не могли сбить сумасшедшую температуру и в последний момент, "по большому секрету", сообщили рыдающей молодой мамочке адрес бабушки Дуни.
    Ещё одно памятное 1-е сентября случилось в 1970 году. В тот сентябрьский день, мы, пятиклассники, направлялись учиться уже не в тесную, малопригодную для учёбы, с печным отоплением, так называемую начальную школу, а в самую, что ни на есть настоящую, двухэтажную "большую школу", в которой было не только водяное отопление, но и спортивный зал для занятий физкультурой при любой погоде!
    Мы, в раз став "взрослыми", впервые в классе расселись за партами не по указанию учителя, а произвольно, кто с кем захотел. На самой "козырной", последней парте в классе, мы разместились с моим лучшим другом – Митькой Козобродовым, в мальчишеских кругах – Козоброд.
    По звонку в класс вошла молоденькая и стройная, невысокого, можно сказать миниатюрного роста, симпатичная, с тонкими, правильными чертами лица и красивой причёской с завитушками, учительница.
    – Меня зовут Мария Семёновна Буцева. Я преподаватель английского языка и ваш классный руководитель, – хорошо поставленным учительским голосом сообщила она. И далее продолжила, – нам надо решить один важный организационный вопрос: выбрать старосту класса.
    – Выбрать!.. Вот она, значит, какая, взрослая жизнь!.. Выбрать самого лучшего и достойного из всех нас! Самого ответственного! Выбрать лидера! – быстро забегали в моей голове мысли восхищения по поводу предстоящей процедуры выборов старосты класса.
    А тем временем, Мария Семёновна, практически без паузы, продолжила: "Старостой класса предлагается выбрать Лёшу Кондрашова".
    Класс никак не отреагировал на предложенный способ решения "важного организационного вопроса" и, как мне показалось, тут же был готов согласиться с ним.
    Лёша Кондрашов, в кругу одноклассников попросту Кондраш, вполне нормальный пацан и, безусловно, мог бы быть выбран старостой класса. Но вот только мне показался несколько поспешным и совершенно неправильным сам метод выбора старосты класса, предложенный классным руководителем. А разве можно что-то или кого-то выбирать из одной предложенной вещи или кандидатуры? Выбрать что-то или кого-то можно, как минимум, из двух вещей или кандидатов? А где обсуждение, пусть даже предложенного одного кандидата? Моя левая рука тут же взвилась вверх.
    – Чего тебе, Серёжа? – спросила Мария Семёновна.
    – Мария Семёновна, вы же сказали, что нам надо выбрать старосту, а из кого выбирать, если была названа только одна кандидатура? Предлагаю назвать ещё кандидатов на ответственную должность старосты класса, и тогда уже, путём голосования, и выбрать самого достойного.
    На лице Марии Семёновны на какой-то момент промелькнула растерянность, но она быстро нашла выход из создавшейся неловкой ситуации.
    – Да, да, конечно, – торопливо заговорила она, – но, дело в том, что кандидатура Лёши Кондрашова на должность старосты класса уже рассматривалась на педагогическом совете школы и педсовет единогласно рекомендует именно его выбрать старостой вашего класса.
    Что такое педагогический совет школы никто из нас ещё толком не знал, но, по-видимому, всем, в том числе и мне, стало понятно, что кто-то из старших уже решил, что старостой класса у нас будет Кондраш и здесь, голосуй не голосуй, ничего уже не поделаешь.
    Класс дружно и единогласно проголосовал за предложение педагогического совета школы и классного руководителя.
    Так Лёша Кондрашов и стал старостой, а все мы, учащиеся 5-го "А" класса Багаевской средней школы №2, на своём первом классном часе в "большой школе" получили свой первый в жизни урок демократии.

МАААТЬ! ИНДЕЙЦЫ! УБИЛИ! БЛЯ…!!! СУУУКИИИ!!!

    На счету нашей мальчишеской компании было немало проделок и курьёзных случаев. Запомнился и такой забавный эпизод из нашего гораздого до выдумок шаловливого детства.
    В конце 60-х, начале 70-х годов XX века на экранах кинотеатров СССР с оглушительным успехом шли фильмы про индейцев, созданные на киностудии ДЕФА , с участием в главной роли великолепного сербского киноактера, каскадёра и в будущем режиссёра Гойко Митича. На все фильмы – вестерны с участием главного индейца страны Советов, да ещё и по несколько раз, ходила и наша мальчишеская компания.
    В то время не было, наверное, в станице ни одного пацана, кто бы ни примерял на себя образы таких отважных, ловких и мужественных представителей индейских племён как Чингачук, Оцеола, Текумзе или Зоркий Сокол.Словом, после просмотра фильмов про индейцев, наши игры "в войнушку против фашистов", с деревянными автоматами и пистолетами, отошли на второй план. С моими друзьями детства, братьями Николаевыми: Колькой, Толькой и Вовкой мы занялись конструированием оружия индейцев: луков и стрел.
    В целях создания соответствующего антуража индейцев, ввиду отсутствия в нашей местности орлов, нешуточная "охота" развернулась за красивыми перьями домашней птицы. Бедные гуси, утки, куры и даже индюки со всей округи не могла найти себе места: с гоготом, кряканьем, кудахтаньем и клёкотом разбегались они по самым дальним углам дворов от назойливых соискателей их яркого оперения.
В мальчишеских воинских фантазиях наступила эпоха борьбы североамериканских индейцев за свою независимость: наши герои – индейцы, враги – федералы.
    Деревянную основу луков вырезали из гибких веток ивы, которые в изобилии произрастают на острове Буяне, тетиву – из толстой рыбацкой лески от старой закидушки, которую выпросили у соседского деда – любителя рыбной ловли. Стрелы сделали из камыша, разобрав один из камышовых матов, использовавшихся для утепления деревянных хозпостроек в домашнем хозяйстве семьи братьев Николаевых. Осталось дело за наконечниками для стрел.
    Хотелось, чтобы, как в кино, стрела, пущенная из лука, взметалась ввысь и затем втыкалась точно в выбранную цель. Я притащил несколько старых, уже использовавшихся медицинских иголок (благо мама была медработником и этого добра в доме хватало), а Коля добыл ещё более "крутой" наконечник – длинную, острую и толстую, так называемую "Цыганскую иглу"  (эту иглу он позаимствовал из запасов своей бабушки, без её, конечно, ведома).
    Итак, луки и стрелы готовы. Мы уже собирались было отправиться на остров Буян и там, в лесистой местности, вдоволь посражаться с федералами за свою индейскую независимость, но, прежде, решили испытать своё оружие. Собравшись посередине огорода Николаевых, мы стали по очереди натягивать тетиву своих луков и запускать стрелы вверх.
    Вот взметнулась ввысь стрела Вовки, затем Толика и моя. Они взлетели достаточно высоко и, как и предполагалось, упали недалеко от нас, воткнувшись иглами в землю. Мы ликовали: получилось! И тут наступила очередь Кольки опробовать свой лук и стрелу с цыганской иглой. Он, к тому же, в отличие от нас, приделал к своей стреле ещё и классное оперение. Его стрела умчалась далеко ввысь и, попав, очевидно, в какой-то верхний поток воздуха, не стала стремительно падать, а, перевернувшись наконечником вниз, начала плавно планировать куда-то в сторону от огорода. Мы не отрывали зачарованных взглядов от красиво летящей стрелы.
    В это же время довольно грузный сосед Николаевых – дед Гена Ёлкин, в майке – "алкоголичке" и чёрных семейных трусах, буквально висел на изгороди своего подворья и, вытянув шею, с любопытством наблюдал за нашим занятием.
    Стрела приближалась к своему падению и вдруг, с ужасом, мы поняли, что через мгновение она воткнётся точно в голову или шею соседского деда. Предупреждать его о грозящей опасности было поздно. Через мгновение, словно что-то почувствовав, дед втягивает голову в плечи, а стрела, со всего маха воткнувшись в его обвисшую волосатую грудь, зателепалась в ней, словно маятник.
    Раздался зверино подобный рык и, тут же, душераздирающее: Мааать! Индейцы! Убили! Бля…!!! Сууукиии!!! Из низов казачьего куреня выбежала, хлопоча над поражённым стрелой мужем, его перепуганная старуха, а "индейцы" в ужасе от случившегося, побросав свои луки, врассыпную разбежались, попрятавшись по укромным уголкам большого двора братьев Николаевых.
    С дедом Геной Ёлкиным тогда, слава Б-гу, ничего страшного не произошло: зелёнка и сто граммов самогонки, поднесённые ему супругой, быстро вернули его в славное расположение духа.
    Мы же, в свою очередь, извинившись за случившееся перед пожилым соседом, вскоре отправились на остров Буян, где вдоволь и насытились битвами индейцев против федералов – поработителей.

ЗАВОДСКОЙ ГУДОК

Теперь умолкли поезда
И не кричат автомобили,
И, между прочим, навсегда
Гудок рабочий отменили.
Такая тишь над городком,
Таким покоем дышат дали.
А мы не время с тем гудком,
Мы всю судьбу свою сверяли.
       
"Песня о фабричном гудке": музыка Эдуарда Колмановского,
слова Михаила Матусовского.

    Одним из важнейших и значимых символов станицы Багаевской периода моего детства была высоченная кирпичная заводская труба местного консервного завода. Она являлась символом не только потому, что была самым высоким сооружением станицы, а ещё и от того, что по заводскому гудку измерялась жизнь станичников. По сути, гудок заводской трубы для багаевцев являлся неким гигантским хронометром. По первому гудку, в 8:00, мы уже сидели за партами в школе, а у родителей начинался рабочий день, по второму – в 12:00, у родителей начинался обеденный перерыв, по третьему – в 13:00 – он заканчивался и по четвёртому гудку – в 16:00, родители отправлялись со своих рабочих мест домой.
    Наличие наручных часов у детворы, в то время, было большой редкостью, и потому важнейшим мерилом времени для нас был заводской гудок. Эти громогласные, по сути, часы, здорово помогали нам, пацанам, отмерять время своих мальчишеских занятий.
    По наставлению моих родителей мне, например, после окончания занятий в школе полагалось пообедать, отдохнуть часик, и сразу же приступать к подготовке домашних заданий на следующий учебный день.
    На самом же деле всё выглядело, зачастую, так: придя домой из школы, я открывал учебники и тетрадки на нужной странице и раскладывал их на кроватях и столах по разным комнатам, тем самым демонстрируя "муки творчества" при выполнении домашнего задания по тому или иному предмету. На улице в это время уже раздавался заливистый свист друзей, зовущих на очередной футбольный поединок на поляне в станичном парке у летнего кинотеатра или на пляж. Ещё раз, окинув придирчивым взглядом созданную бутафорию и убедившись в её безупречности, я, вместо того, чтобы корпеть над занудным домашним заданием, отправлялся с друзьями по более интересным и захватывающим мальчишеским делам.
    Накупавшись и нанырявшись вдоволь в Дону, наигравшись до изнеможения в пляжный футбол, мы, вдруг, вспоминали, что ещё не обедали. Домой, однако, возвращаться было ещё рано, да и совсем не хотелось. Начинали нырять в Дону в известных нам местах и доставать со дна реки из глинистых нор раков. Затем разводили костёр и на его углях их запекали. Без соли и укропа, конечно, вкус у запечённых раков был специфический, но ели мы их с громадным удовольствием. Таким же образом, порой, жарили и поедали речных устриц .
    По заводскому гудку, в 16:00 часов, пляж стремительно пустел: загорелая детвора, обласканная южным солнцем и донской волной, стремглав устремлялась по домам, спеша до прихода родителей усесться за учебники и тетрадки.
    Конечно, загоревшие тела и облезшие конопатые носы тут же, что говорится "с головой", выдавали родителям наше истинное времяпровождение в их отсутствие. И здесь, конечно же, никакие демонстрации "мук творчества" не могли повлиять на строгий родительский спрос за не выполненное домашнее задание. Остаток вечера приходилось всё же проводить за учебниками и тетрадками.
    Однако, наступал новый день, и всё повторялось сначала!

ХОККЕЙНЫЕ СТРАСТИ НА ДОНУ

Звенит в ушах лихая музыка атаки…
Точней отдай на клюшку пас, сильней ударь!
И всё в порядке, если только на площадке
Великолепная пятёрка и вратарь!

"Трус не играет в хоккей",
Слова - Сергей Гребенников и Николай Добронравов,
Музыка - Александра Пахмутова.

Река Дон у станицы Багаевской разделена островом Буян на два русла. Одно – широкое и глубокое, а потому судоходное, называют здесь Большим Доном. Второе, когда-то судоходное, а ныне – узкое и обмелевшее, заросшее по берегам густым камышом – Донок.
Так вот, в начале 70-х годов прошлого века, в эпоху величайших побед сборной СССР по хоккею на спортивных аренах мира (при практически повсеместном отсутствии в стране крытых ледовых площадок), наш Донок в зимний период превращался в место бескомпромиссных мальчишеских хоккейных баталий. Каждый мальчишка непременно хотел походить на своих хоккейных кумиров: Валерия Харламова и Александра Мальцева, Владимира Петрова и Виктора Михайлова, Александра Рагулина и Александра Лутченко, Вячеслава Старшинова, Александра Якушева и Виктора Коноваленко.
С экипировкой было тогда, конечно, не очень. Однако, это никого не останавливало в непреодолимом желании играть в хоккей. Коньки у подавляющего большинства были привязные: металлические полозья со специальными креплениями привязывались бельевыми веревками  к подошве ботинок, а чаще – валенок. Счастливчиками считались те из нас, кто имел коньки, так называемые "дутыши". Лезвие у этих коньков было остро заточенное и потому в них можно было лихо разгоняться и резко тормозить. А "дутышами" их прозвали потому, что само их лезвие было приварено к некой полой, словно раздутой изнутри, вытянутой трубчатой платформе. Клюшки мы вырезали из гибких веток ивы, которая во множестве произрастала здесь же, неподалеку, на острове Буяне. Роль шайбы чаще всего выполняли консервные банки из-под кильки или другой консервируемой продукции. Позже в продаже в изобилии появились настоящие каучуковые шайбы. Каждый из нас имел их по несколько штук, так как шайбы после очередного броска зачастую норовили нырнуть безвозвратно в ближайшую полынью или бесследно исчезать в снежных сугробах за пределами расчищенной нами хоккейной площадки. Каких-либо бортов у неё не было, а многочисленные полыньи были результатом деятельности любителей зимней рыбалки, которые занимались своим промыслом здесь же, неподалёку. В коротких перерывах хоккейных сражений мы, распластавшись на льду, с наслаждением утоляли жажду прямо из оставленных рыбаками лунок, жадно глотая чистейшую в те времена жгуче холодную воду Дона.
В хоккей, в свободное от учёбы время и в выходные дни сражались до изнеможения, практически в любую погоду. Домой возвращались с обветренными сине-красными физиономиями, еле волоча ноги, в стоящей колом, вымокшей, а затем схваченной морозом верхней одежде. От родителей влетало, конечно, по первое число. Далее вся одежда отправлялась для просушки на веревку у печи. Сам же "горе-хоккеист" – обмытый теплой водой и протёртый насухо вафельным полотенцем, переодетый в чистое и сухое, с кружкой чая, заправленной ежевичным вареньем, – на табуретку, а его ноги, в тёплых вязаных носках, для интенсивного прогрева – на край открытого короба печи. Вот и все антипростудные мероприятия, "на всякий случай". Болели тогда простудой редко и уж точно не по причине игры в хоккей.
Запомнилось, как в один из февральских дней, из-за сильного мороза и практически шквалистого ветра с песком, отменили занятия в школе. Мы же, пацаны, безумно обрадовавшись этому событию, побросав дома портфели и захватив коньки и клюшки, как ни в чём не бывало, отправились на Дон играть в хоккей.
Как-то, в станичный универмаг, завезли две пары настоящих, приклёпанных к ботинкам, страшно дорогущих коньков, которые в среде мальчишек назывались "канадками". До этого дня подобные коньки нам доводилось видеть только по телевизору. И, конечно, у каждого пацана, грезившего хоккеем, была заветная мечта – стать обладателем таких же "настоящих" коньков. Настойчивые и торопливые уговоры родителей (ведь время не терпит, коньков всего-то две пары и их вот-вот кто-то может купить), клятвенные обещания хорошо учиться при отличном поведении и помогать по дому, сделали своё дело. И вот я уже мчусь, опережая поспешающего за мной отца, мерить эти умопомрачительные коньки. Одна из двух пар коньков оказалась мне в самую пору. И отец, заплатив 32 рубля 50 копеек, чуть ли не треть своего месячного заработка, исполнил мою мечту, купил мне "настоящие" коньки.
Надо сказать, что в свои тринадцать лет я отлично держался на коньках (и это не удивительно, так как впервые на коньки, привязанные к валенкам, я встал уже в возрасте 4-х лет), быстро бегал на них и, к тому же, умел сильно и точно бросить шайбу по воротам соперника. Словом, душа жаждала больших хоккейных сражений, и я к ним был готов.
И вот, наконец, этот день настал. В первый и, как позже выяснилось, в последний раз районный спортивный комитет объявил о проведении хоккейного турнира среди школ станицы Багаевской. В трёх школах райцентра начали срочно формировать хоккейные сборные. Я и несколько моих друзей – семиклассников, завсегдатаев хоккейных баталий на Дону, очень надеялись на то, что физрук Георгий Иванович Сороковых высоко оценит наше мастерство и непременно включит нас в хоккейную сборную школы. Однако, надеждам нашим не суждено было сбыться. Хоккейная сборная Багаевской средней школы №2 была сформирована из числа старшеклассников – учащихся 9-10 классов. Нас же не включили даже в число запасных игроков команды. Также, из старшеклассников, были составлены сборные и ещё двух школ райцентра: Залопатинской и Рогачёвской .
Разочарованные и понурые друзья-семиклассники встретились на хоккейной площадке накануне дня проведения турнира. В хоккей не хотелось играть вовсе, все мысли были о том, как бы и нам поучаствовать в завтрашнем состязании. Для участия в хоккейном соревновании заявлено три сборные – по числу школ в станице, рассуждали мы, а это не интересно. Более ярким турнир мог бы стать, при участии в нём четырёх команд, которые могли бы сыграть в один круг: каждый с каждым, а затем полуфинал и финал. С этим предложением на следующий день мы и пришли к организаторам хоккейного турнира незадолго до его начала. В качестве четвёртого участника мы, естественно, предлагали свою команду – сборную семиклассников Багаевской средней школы №2. Боясь, что нам будет отказано, мы заранее включили в наше предложение и ещё один, на наш взгляд, веский аргумент – наша команда могла бы принять участие в соревновании вне конкурса. Спортивные руководители коротко посовещались и приняли наше предложение. Не описать словами, ту радость и тот эмоциональный подъём, которые охватили игроков самопровозглашённой сборной семиклассников после принятия этого решения.
Саркастическими ухмылками и подтруниваниями встретили нашу команду официальные сборники багаевских школ. И это не мудрено, ведь каждый из них был не только старше каждого из нас на два-три года, но и на голову, а то и на две выше, да и массой, естественно, куда солиднее. И, тем не менее, после непродолжительной процедуры жеребьёвки, хоккейному турниру был дан старт. И, началось: от стартового и до финального свистка арбитра в каждом матче игроки нашей команды носились по хоккейной площадке, словно на крыльях. Мы не знали усталости и опережали менее поворотливых и искушённых в хоккейных баталиях соперников практически в каждом эпизоде игры. С крупным, а порой просто с разгромным счётом были повержены нами сборные всех трёх школ райцентра. И что было особенно приятно, своих главных "обидчиков", сборников БСШ №2 нам удалось крупно обыграть дважды, в том числе и в финальном матче.
Так, в далёком теперь уже 1973 году, в первом и, пока, единственном хоккейном турнире, проведённом в станице Багаевской, победителями стали мальчишки-семиклассники, беззаветно любившие хоккей и искренне мечтавшие стать чемпионами!

РАДИОЛЮБИТЕЛИ (РАДИОХУЛИГАНЫ) СТАНИЦЫ БАГАЕВСКОЙ
 
Диапазон СВ и день и ночь звучал,
Как-буд то все тогда в эфире и торчали.
На связь кого-то кто-то вызывал,
Мы позывной услышав, отвечали...

Теперь частенько что-то ёкает внутри,
Когда услышишь песни юных лет,
И вспомнишь сразу лампу 6П3,
И индикатора в две спичечки просвет.

Радиолюбителям (радиохулиганам),
стихи Е. Евдокимов.

В СССР движение "радиохулиганов"  зародилось на рубеже шестидесятых годов, во времена хрущевской оттепели, пик расцвета пришёлся на 1965-75 годы. В те времена, включив радиоприемник на средних волнах (СВ), в районе волны 200 метров можно было принимать множество радиостанций, транслирующих разнообразную музыку: Аркадия Северного, Владимира Высоцкого, песни собственного сочинения под аккомпанемент гитары, баяна или балалайки, Beatles и Deep Purple…
А ещё известно, что в марте 1965 года в среде "радиохулиганов" произошёл случай, можно сказать, вселенского масштаба. Тогда радиолюбитель спас наших космонавтов, вернувшихся на землю.
Об этом случае, спустя годы, во всеуслышание заговорили после выхода 6-го апреля 2017 года на экраны страны художественного фильма "Время первых". Этот исторический российский фильм, снятый режиссёром Дмитрием Киселёвым, рассказывает о первом выходе в открытый космос 18 марта 1965 года, во время полёта на космическом корабле "Восход-2", лётчиком-космонавтом СССР Алексеем Архиповичем Леоновым.
Главные роли в фильме "Время первых" сыграли Евгений Миронов и Константин Хабенский.
Кто спас наших космонавтов на земле? Этим вопросом задались "Комсомольская правда" и создатели фильма "Время первых", и начали поиски радиолюбителя, который первым принял сигнал от космического экипажа "Восход-2", приземлившегося в тайге под Пермью 19 марта 1965 года.
По предположению журналистов, этот радиолюбитель мог быть жителем Алма-Аты или Камчатки. Когда "Восход-2" приземлился в глухой тайге под Пермью в 75 километрах северо-западнее города Березники, у космонавтов был только один передатчик – они могли лишь азбукой Морзе передать две буквы – "ВН" (всё нормально), чтобы сообщить, что они живы, пишут в "КП".
Во время полёта корабля "Восход-2" произошло семь аварий, а посадка проходила не в автоматическом, а в ручном режиме. После приземления космонавты двое суток провели в тайге.
Исполнитель главной роли в фильме "Время первых" Евгений Миронов заявил, что хотел бы найти радиолюбителя, который первым принял этот сигнал "ВН" и сообщил в милицию.
"Я понимаю насколько это очень сложно было в то время. Это ведь значило признаться, что у тебя есть радиостанция, что ты можешь перехватывать сообщения. Очень надеюсь, что какие-то документальные свидетельства об этом человеке сохранились. Знаете, для меня этот радист – безымянные герой… Настоящий! Такой же герой, как Леонов и Беляев", – поделился своими размышлениями Евгений Миронов, сыгравший летчика-космонавта Алексея Леонова. В разных мемуарах об этой истории ветераны-космонавты пишут по-разному: кто-то говорит, что сигнал приняли на Камчатке, кто-то – в Алма-Ате. Создатели фильма "Время первых", и сегодня призывают откликнуться всех, кто что-либо знает о неизвестном радиолюбителе, который 60 лет назад спас советских космонавтов. Информацию ждут по адресу: milkus@kp.ru
Вот просто никак не могло обойти стороной такое поветрие, как "радиохулиганство", мальчишек из станицы Багаевской.
Появились и у нас свои доморощенные "радиохулиганы". На пике расцвета "радиохулиганства", в начале 70-х годов минувшего столетия, в их числе не преминул оказаться и я – Левич.
Мой самопальный радиопередатчик, в кругу радиолюбителей называемый "шарманкой", был, правда, далеко не из "крутых". Он выходил в эфир на расстояние не более двух – трёх километров. Значительно мощнее радиопередатчик был у одноклассника моего старшего брата – Ступы, и уж совсем близким к профессиональному у моего одноклассника – Гоши.
Как проходило становление "радиохулиганства" в станице Багаевской в 70-е годы минувшего столетия, попробую сейчас и рассказать на своём опыте.
Между нашим домами, где жил я и мой лучший друг детства – Козоброд, напрямую, через огороды соседей, было не более 100 метров. Чтобы встретиться друг с другом, наговориться вдоволь или сыграть партию – другую в шахматы, было достаточно 3-х минут пешего хода. Кроме того, и у меня, и у него дома были стационарные проводные телефоны. Однако мы решили идти в ногу со временем и установить собственную радиосвязь: для начала – проводную. Протянули два медных провода через огороды соседей и присоединили их у Козоброда дома к радиоле, у меня – к катушечному магнитофону "Днiпро". Подключили, естественно, микрофоны и услышали голоса друг друга. Ура! У нас получилось! Связь есть!
Теперь творческая техническая мысль пошла дальше: у нас зародилось желание создать эфирные радиопередатчики. Актуальность реализации нашей новой идее придавал факт уже действующих в станице нескольких станций "радиохулиганов". Мы этих "радиохулиганов" прекрасно знали и завидовали им белой мальчишеской завистью.
Начинать надо было с того, чтобы раздобыть где-то рисунок схемы будущего радиопередатчика, который мальчишки, как правило, перерисовывали друг у друга. Мне дал срисовать такую радиосхему Гоша.
Далее необходимо было купить паяльник, канифоль, олово и где-то раздобыть составляющие передатчика: радиолампы, транзисторы, дроссель, другие радиокомпоненты. В этой связи в моей голове созрела несколько авантюрная, многоходовая комбинация.
Я знал, что в нашем станичном "Доме пионеров" нет радиокружка, потому и отправился туда с инициативой о его создании. Моё предложение руководство "Дома пионеров" поддержало. Там я узнал, что различные радиодетали, под создание местного радиокружка, можно получить в Областной станции юных радиотехников в городе Ростове-на-Дону. Далее я предложил свою помощь в вопросе доставки радиодеталей в Дом пионеров. Мне выписали доверенность на получение радиодеталей в Областной станции юных радиотехников в городе Ростове-на-Дону.
И вот я уже мчусь в Ростов-на-Дону, оказией, на автомобиле ГАЗ-69 редакции районной газеты "Светлый путь". Областная станция юных техников в городе Ростове-на-Дону размещалась в двухэтажном кирпичном корпусе, построенном в юго-восточном углу парка имени Вити Черевичкина, за летним кинотеатром. 
С моей доверенностью ко мне в Областной станции юных техников отнеслись лояльно и запустили на склад, где разрешили на моё усмотрение набрать всяких радиодеталей и других сопутствующих электронных компонентов, не более 4-х штук каждого наименования. Я с превеликим удовольствием так и поступил.
Вернувшись в станицу, я добросовестно сдал на склад полученные радиодетали и, с разрешения руководства "Дома пионеров", в качестве "заработка" за проявленную инициативу, получил в дар необходимые мне электронные компоненты (которые, вроссыпь, не представляли для не сведущего человека, что-то конкретное) для создания собственного радиопередатчика.
Таким вот замысловатым образом мне и удалось создать собственную "шарманку". Я запустил через свой радиопередатчик в эфир песни очень популярного в то время английского квартета "Битлз" и отправился с транзистором VEF-202 , настроенным на соответствующую частоту на СВ (средние волны), слушать собственную радиотрансляцию! Было здорово слышать в эфире ту музыку, которую ты и желаешь услышать в данный момент времени.
Для того, чтобы радиопередатчик выходил в эфир на как можно более дальнее расстояние, ему требовалась специальной конструкции высокая антенна: чем выше – тем лучше. До строительства такой антенны дело у меня тогда так и не дошло. В станице Багаевской, время от времени, стали появляться специальные автомобили, с установленными на их крышах радиопеленгаторами . Борцы с радиохулиганством добрались до нашей станицы. Местным "радиохулиганам" пришлось вначале затаиться, а затем и вовсе свернуть свои незаконные радиотрансляции. К тому же и время пришло покинуть родительский дом, любимую станицу Багаевскую: закончили школу, поступили в ВУЗы, разъехались по всей стране.

Во введении к книге А.А. Баранова "Юный радиоспортсмен", вышедшей в 1973 году в издательстве ДОСААФ, читаем: "К выполнению своей священной обязанности по защите Родины надо тщательно готовиться каждому юному гражданину СССР. Ведь от него, будущего воина, требуются глубокие специальные знания, высокая спортивная закалка, выносливость, обширные технические навыки. Отличный юный радиоспортсмен – это потенциально отличный воин".
И знаете, в свете вышенаписанного, я вам не скажу про всех "радиохулиганов" страны Советов, а вот про двух из них, кого знаю лично, отмечу.
Гоша, например, закончил Новочеркасское высшее военное командное училище связи (НВВКУС) , дослужился до полковника, стал начальником Управления связи и автоматизированного управления войсками (АУВ) Северо-Кавказского регионального командования (СКРК) внутренних войск МВД России.
Левич, за два года срочной службы (1977-1979 гг.) в Группе Советских войск в Германии (ГСВГ), дослужился до звания сержанта и должности старшего смены радиотелеграфистов, стал радистом 1-го класса, лучшим радиотелеграфистом в 16-й Воздушной армии, дислоцировавшейся в то время в Германской демократической республике(ГДР).

Такие вот дела, а вы говорите: "Радиохулиганы"!


КРАМОЛЬНОЕ СОЧИНЕНИЕ

Направляемый мною карманным зеркальцем солнечный зайчик весело прыгает по наполовину крашеным стенам школьного коридора, время от времени он перебирается то на лица одноклассников, то на закрытую дверь кабинета русского языка и литературы. За большим окном уже довольно знойный майский ветерок игриво взлохмачивает зеленые кроны деревьев, а толпящиеся у кабинетной двери восьмиклассники с нетерпением ждут учительского вердикта – оценки за экзаменационные сочинения.
За плотно закрытой дверью кабинета группа преподавателей русского языка и литературы проверяет написанные учениками 8 "А" класса сочинения.
Тихий гомон голосов одноклассников прервала открывшаяся дверь кабинета и на его пороге появилась безмерно уважаемая всеми без исключения учащимися Багаевской средней школы № 2, блистательный педагог, строгая, но безупречно справедливая учитель русского языка и литературы Евдокия Титовна Кружилина. В руке она держит какие-то листки из ученической тетради. Строгим и, как мне показалось тогда, несколько озабоченным взглядом, она смотрит на своих учеников. Евдокия Титовна явно кого-то искала. Встретившись взглядом со мной, она сказала: "Серёжа, отойдём в сторонку".
Сердце предательски ёкнуло: неужели что-то не так с сочинением, но что именно!?
Отойдя на некоторое удаление от одноклассников, мы остановились. "Это, Серёжа, твое сочинение, – сказала Евдокия Титовна и протянула мне, не выпуская из своих рук, тетрадный листок, –  Прочти внимательно вот это предложение", – и она указала мне авторучкой, какое именно предложение я должен прочесть в своем сочинении. Я прочитал: "Великая Октябрьская Социалистическая революция 1917 года принесла в Россию голод и разруху".
– Прочитал? – спросила Евдокия Титовна.
– Прочитал, а что не так? Всё правильно, – сказал я и продолжил – и ошибок нет.
- Так-то оно так, Серёжа, – сказала Евдокия Титовна, – но давай, однако, твёрдо договоримся с тобой о следующем: во-первых, я тебе официально объявляю, что за грамотность и содержание сочинения ты получаешь оценку 5/5, а во-вторых, тут же, на твоих глазах, я рву его и ты никогда и никому не расскажешь ни о том, что именно ты в нём написал, ни о том, что я его порвала и почему. Договорились?
– Договорились, конечно! – быстро и радостно, но, в то же время, несколько озадаченный согласился я.

Об этом случае из мая 1974 года я бы, наверное, никогда и не вспомнил, если бы через многие годы не довелось мне встретиться и познакомиться с человеком удивительной судьбы, моим земляком, талантливым писателем из посёлка Весёлого Владимиром Алексеевичем Потаповым.
Познакомились мы с ним весной 2000-го года, когда Владимир Алексеевич пришёл в издательство "Молот" города Ростова-на-Дону, где я в то время возглавлял редакционно-издательский отдел, со своей новой автобиографической книгой "Песня странника". Он-то и рассказал мне тогда о том, как в феврале 1947 года его, четырнадцатилетнего учащегося восьмого класса, и ещё двух его однокашников, арестовали и осудили сроком на 10 лет за "сердитое" стихотворение про директора школы, которое они написали сообща. В этом стихотворении, которое мальчишки написали обыкновенной чернильной перьевой ручкой на вырванном из ученической тетради листке и прикрепили кнопками на доске объявлений в школьном коридоре, кто-то усмотрел крамолу. Этот "кто-то" и донёс директору школы на пацанов, а тот, в свою очередь – начальнику районного отдела МГБ (Министерство государственной безопасности). В результате, 14-летние мальчишки, после соответствующей силовой обработки (ребят не раз нещадно избивали во внутренней тюрьме Ростовского областного управления МГБ), признали себя виновными в создании антисоветской молодёжной организации в хуторе Весёлом под названием "Триумвират", направлявшей свою деятельность, ни много, ни мало, как на "свержение существующего строя в СССР".

ВОЗДУШНЫЕ ПРИКЛЮЧЕНИЯ

Первым делом, первым делом – самолеты.
– Ну а девушки? – А девушки потом!

Музыка: В. Соловьёв-Седой, Слова: А. Фатьянов.
Песня из кинофильма "Небесный тихоход".

Редко кто из мальчишек, в пору моей юности, не мечтал стать лётчиком. Грезил об авиации и мой старший брат Виктор. Не был равнодушен к полётам на крылатых машинах, во многом подражая старшему брату, и я.
В середине шестидесятых, начале семидесятых годов прошлого века в Ростовской области существовала широко развитая сеть малой гражданской авиации. Внутриобластные пассажирские перевозки совершали тогда на двукрылых аэропланах модели АН-2, которые в народе прозвали "Кукурузниками". Небольшие, имеющие простейшее аэронавигационное оборудование, полевые аэродромы были тогда практически в каждом райцентре. Располагался такой аэродром и на южной окраине станицы Багаевской.
Единственным представителем гражданской авиации страны в станице Багаевской являлся дядя Ваня Подройкин. В одном лице он был начальником и авиадиспетчером местного полевого аэродрома. Жил дядя Ваня по соседству, через три улицы от нашего подворья.
Каждое утро дядя Ваня, высокий и статный, в безукоризненно выглаженном тёмно-синем костюме гражданского авиатора, в рубашке белого цвета, при чёрном галстуке, с золотистыми шевронами на рукавах и лычками на погонах пиджака, в фуражке с ярко сверкающей на солнце кокардой с распростёртыми крыльями и пропеллером посередине, вышагивал по станице, направляясь пешком в почти трехкилометровый путь на местный полевой аэродром.   
Мальчишки провожали его восхищёнными взглядами. В глазах юных мечтателей дядя Ваня одновременно олицетворял мужество и героизм полярных лётчиков, романтику дальних перелётов и очарование увлекательных странствий.
В те же годы среди родителей выпускников багаевских средних школ прочно установилась традиция направлять своих сыновей, чуть ли не поголовно, на учёбу в военные училища. "А что, живём мирно и тихо, на планете установилось относительное равновесие и спокойствие, воевать, похоже, никто не собирается", – резонно рассуждали они. И ещё более успокаивая себя добавляли: "У военного, под государственным-то присмотром, никогда не будет проблем ни с пропитанием, ни с одеждой, да и крыша над головой, какая-никакая, обязательно будет". А что ещё могли желать своим любимым чадам их родители, живущие на копеечные зарплаты в эпоху повального дефицита?
Это привело к тому, что на традиционных февральских встречах выпускников, Багаевская средняя школа №2 превращалась, по сути, в казарму: в раздевалке всё было завешено шинелями, а в спортивном зале, где проводилось основное мероприятие, было не протолкнуться среди курсантов и младших офицеров, щеголяющих в своих мундирах.
Не миновала учесть всеобщей родительской любви к милитаризации и нас с братом: Виктора – в 1971 году, меня – в 1977. "Первый пошёл!", – решили родители и мой брат, рвавшийся в небо, оказался, тем не менее, в чистом поле, в так называемых "Казачьих лагерях". В них, в полевых условиях, абитуриенты, будущие курсанты Новочеркасского высшего военного командного Краснознаменного училища связи (НВККУС), не только готовились к сдаче и сдавали вступительные экзамены, но и получали первый опыт будущей армейской службы. С неохотой Виктор ехал в этот абитуриентский военный лагерь и, как мне показалось тогда, в абсолютно прекрасном расположении духа вернулся оттуда домой, не добрав одного пункта до проходного бала.
Родители расстроились, но досадовать времени особо не было: на горизонте для брата вполне реально замаячила малоприятная перспектива отправиться на два, а то и на три года в доблестные ряды Советской Армии. Чуть ли не на следующий день, по прибытии из провального похода за офицерскими погонами, Виктор был отправлен на Багаевский консервный завод сколачивать гвоздями из дощечек тарные ящики. А отец отвёз его документы и табель с оценками, полученными на вступительных экзаменах в НВККУС, в Ростовский филиал приёмной комиссии Рижского лётно-технического училища гражданской авиации (РЛТУГА). В другие средние и высшие учебные заведения подать документы уже не успевали. Вскоре пришло радостное известие: брата зачислили в РЛТУГА на основании оценок, полученных им при поступлении в военное училище, и он уехал учиться на авиадиспетчера в столицу Латвии – Ригу.
В июне 1972 года брат приехал домой на свои первые курсантские летние каникулы. Как-то, ранним июньским утром, мы помогали родителям в очередном сборе огурца. Вдруг, утреннюю тишину нарушил характерный натужный гул низко летящего самолёта. Выпрямившись, мы задрали головы и, сделав ладошки козырьком, прикрыв глаза от яркого летнего солнца, увидели пролетающий прямо над нами "Кукурузник". Через некоторое время он пролетел над нами ещё раз, а затем, ещё и ещё. Летал он так, делая небольшие перерывы, несколько часов. Мы предположили, что самолёт выполняет какие-то учебные действия. Вот бы и нам так полетать, размечтались мы с братом.
Вечером наши догадки об учебных полётах подтвердил дядя Ваня Подройкин, к которому мы пришли домой, с надеждой уговорить его договориться с лётчиками о том, чтобы они взяли нас с братом полетать с ними над Багаевской. Его твердое "нет" сменилось на более мягкое "приходите, посмотрим" после того, как он узнал, что старший из нас в ближайшем будущем станет его коллегой – авиатором. На следующее утро на велосипедах, ещё задолго до назначенного для полётов время, мы уже примчались на станичный аэродром и, в ожидании, расположились на небольшом стожке свежескошенного сена, неподалёку от самолёта.
Брат, по совету дяди Вани, для солидности и в целях посыла некоего сигнала "я, мол, свой", был в форме курсанта лётно-технического училища гражданской авиации. Каким-то образом дяде Ване удалось договориться с лётчиком-инструктором. И вот мы с братом, радостные и счастливые, уже занимаем места у иллюминаторов на жёстких пассажирских сидениях "Кукурузника", пристегнувшись ремнями безопасности.
Курсант и пилот-инструктор расположились, каждый за своим штурвалом, в кабине аэроплана. Дверь в кабину пилотов они оставили открытой, и мы с удовольствием, и не скрываемым любопытством стали наблюдать за их работой. Взревел двигатель, и какое-то время самолёт постоял на месте, разгоняя мощный пропеллер. Затем он покатил, ускоряясь, дребезжа всем своим нутром и дробно подпрыгивая на естественных неровностях полевой взлётно-посадочной полосы. АН-2 набрал нужный разгон, курсант с усилием, но плавно, потянул штурвал на себя и самолёт натужно, словно нехотя, оторвался от земли. Мы летим!!! "Кукурузник" размеренно и деловито урча, плавно парил над станицей Багаевской по направлению к Дону. Мы с братом прильнули к иллюминаторам. Красотища-то какая! Под нами распласталась, выкрашенная в ярко-зеленый цвет садами и огородами, станица. Улицами и границами подворьев, словно опытной рукой чертежника, она была расчерчена на многочисленные квадратики, ромбики, треугольники и другие замысловатые геометрические фигуры. Дома станичников, словно игрушечные. А вот и они сами, хозяева подворьев, крошечные, словно муравьишки, копошатся в огородах. По дорогам снуют немногочисленные, опять-таки, как игрушечные, грузовые и легковые автомобили, чаще – тяжёлые мотоциклы с колясками. А вот кто-то на двухколёсной тачке, загруженной мешками, очевидно, с огурцами, толкая её с усилием перед собой, направляется к приёмному пункту овощной продукции. Слева от нас, источая ввысь сизо-чёрные клубы дыма, показалась величавая станичная красавица – кирпичная труба консервного завода. А вот и наше подворье, узнаваемое с высоты полета раскидистой кроной могучего дуба, посаженного отцом в год моего рождения. Минув Стародонье, эллипсом вытянувшийся остров Буян и широкое судоходное русло Большого Дона, с медленно двигающейся по нему вверх по течению самоходной баржой, наш "Кукурузник" неторопливо развернулся над степью правобережья Дона и лёг на обратный курс. Мы с братом решили, что на этом наш полёт и заканчивается. Однако, самолёт, к нашему удивлению и, вместе с тем, несказанному удовольствию, выполнив мягкую посадку, и, не останавливаясь, вновь взлетел, и лёг на прежний курс. Когда эта процедура повторилась и в следующий раз, мы догадались, курсант отрабатывает взлёт и посадку. Одновременно, с приходом этого понимания, у меня что-то закрутило и заныло в желудке, и к горлу предательски подступила тошнота. Мне вдруг отчётливо вспомнился мой предыдущий, первый, опыт полёта на АН-2.
Тогда мне было пять лет и наша семья жила здесь же, на Дону, в станице Константиновской. Как-то ранним утром мама разбудила меня и, не дав ещё толком проснуться, принялась запихивать в меня завтрак, состоявший из куриного яйца, сваренного всмятку, кусочка хлеба, шматка сала и пера зелёного лука. Папа сказал, что надо быть сытым, так как нам предстоит дальняя дорога с увлекательнейшим полётом на самолётике в столицу нашей области – большой и красивый город Ростов-на-Дону. Я послушался его и через не хочу съел предложенный мне завтрак. Я ещё никогда не был в Ростове-на-Дону и ни разу не летал на самолёте, поэтому и не мог определиться, радоваться ли мне этому событию, или нет. Радовал, скорее, сам факт того, что родители, отправляясь куда-то, берут меня с собой.
Вскоре мы оказались в тесном и душном, набитом до отказа незнакомыми людьми, чреве самолёта. Перед взлётом лётчики, зачем-то, раздали всем пассажирам, в их числе и мне, пустые бумажные кульки. Для чего они нужны, я узнал чуть позже. А пока, самолёт разбежался, оторвался от земли и стал набирать высоту. Получалось у него это не очень: натужно карабкаясь вверх, он то и дело срывался вниз и тут же стремился ввысь. И так повторялось снова и снова. Казалось, этой ужасной болтанке, приводящей в ужас не только меня, ребёнка, но и подавляющее большинство взрослых пассажиров, не будет конца. Вскоре они, один за другим, начали прижимать кульки к своим ртам и с надрывом изрыгать в них из самых глубин своих желудков зловонные остатки ещё непереваренной пищи. И без того душный салон самолёта наполнился мерзким, тошнотворным запахом. Вскоре и я наполнил своим завтраком бумажный кулек, который мне своевременно подала мама. Да, такие воспоминания не назовёшь позитивными. Очень сильно захотелось побыстрее оказаться на земле и покинуть эти крылатые качели. Наш самолёт, пилотируемый курсантом, между тем начал совершать очередную посадку. Но в этот раз что-то пошло не так. Похоже, курсант слишком круто направил самолёт к земле и, растерявшись, никак не мог погасить скорость и придать приземлению правильную, более плавную траекторию. Отборный мат пилота-инструктора перекрыл шум двигателя. Опытный пилот успел перехватить управление на себя за считанные мгновения до касания самолётом земли. Тем не менее, колёса шасси "Кукурузника" с грохотом ударились о землю, и он стал запрокидываться. Пилот-инструктор до отказа надавил на гашетку газа и с громадным усилием стал тянуть штурвал на себя. Самолёт на какое-то мгновение застыл в позе кобры, задрав нос, с бешено крутящимся пропеллером, в небо. Мы с братом, давно отстегнувшие ремни безопасности, чтобы перемещаться от иллюминатора к иллюминатору, кубарем улетели в хвост самолета. Ещё мгновение, и яростно ревущий двигатель, метр за метром, чуть ли не вертикально, стал втаскивать АН-2 в небо. Угроза крушения миновала. Вскоре, пилот-инструктор сделал плавный разворот успокоившегося самолёта и, переведя его на снижение, совершил мягкую посадку. После полной остановки двигателя, он взашей выпер нас с братом из самолёта и начал что-то на повышенных тонах объяснять бледному, с трясущимися руками, от только что пережитого, курсанту.
На этом, как не крути, но все же позитивном исходе, и закончились наши с братом воздушные приключения над станицей Багаевской.

Часть третья
 
ЮНОСТЬ

КАК КОЛЯ НИКОЛАЕВ ФУТБОЛИСТА СБОРНОЙ СССР "ПОДКОВАЛ"

Этому невероятному матчу пляжного футбола в июле прошлого года исполнилось пол века!
Описываемые события развернулись ближе к полудню, 12 июля 1975 года, в субботу, на песчаном пляже, на западной оконечности острова Буяна, что находится на реке Дон, аккурат напротив станицы Багаевской.

В тот июльский, солнечный и очень жаркий, день немногочисленной мальчишеской ватагой, состоящей из меня – Левича, трёх братьев Николаевых: Коли, Толика и Вовки, а также Морозика (Вовки Морозова, напомню, моего друга детства и участника массового побега из "горшечной" детского сада "Районный", – Автор), мы отправились на Дон. Решили покупаться в прохладном, в сравнении с температурой раскалённого воздуха, Дону. По традиции, прихватили с собой футбольный мяч, чтобы, заодно, погонять на песчаном пляже в футбол по системе "дыр-дыр".
Такую систему игры в мяч зачастую используют в профессиональном футболе. Там считают, пишу их словами, что "мудрая и в то же время простая философия (терпеть не могу, когда это высоконаучное слово "философия" применяют в отношении такой простой игры, как футбол, – Автор) "дыр-дыра" является своего рода релаксирующим футболом, направленным на отвлечение футболистов от всякого рода установок". Предполагают, что "эта система игры в футбол направлена на разрядку эмоций", определяют её как "футбол на подсознании, футбол по инерции".
В нашем сельском, мальчишеском, понимании эта система игры в мяч выглядит значительно проще. "Дыр-дыр" для нас – это бескомпромиссная игра в футбол до изнеможения на небольшой площадке песчаного пляжа, или на любой другой, травяной, асфальтированной или земляной поверхности, без всяких боковых линий. Штанги ворот в этой игре устанавливаются из подручного материала (портфели, кирпичи, камни, консервные банки и т.д.) не широкие, в полтора шага. Играют без официального вратаря, то есть, без права полевым игрокам защищать ворота руками. Играют в такой футбол без судьи, на честное мальчишеское слово.
С большой благодарностью вспоминают пацаны моего поколения нашего старшего товарища Сашу Олейникова, который по собственной инициативе тренировал юных футболистов и часами, в свободное от основной своей работы время, гонял с нами мяч по системе "дыр-дыр" на баскетбольной площадке во дворе Багаевской средней школы №2.
Далее сделаю небольшое, но важное, в свете описания дальнейших событий, развернувшихся на пляже, отступление.
Мой друг детства и одноклассник, Коля Николаев, не родился от природы техничным футболистом, но этот свой недостаток он с лихвой покрывал на футбольных полях своей самоотверженной игрой: жёсткостью и бесстрашием в отборе мяча у соперника. Лучшего защитника – разрушителя атак соперника, умевшего ловко "подковать" ("подковать", значит подбить ногу соперника, завалить его, не дать ему ударить по воротам, или пройти к ним, – Автор) любого технаря, в наших футбольных баталиях детства, было, пожалуй, не сыскать. Он никогда не уходил от столкновений, не прятал, как говорят, ноги, не жалел в неминуемых стычках на любой поляне, ни себя, ни соперника. За это, за такой неустрашимый стиль его игры в футбол, я, как участник этих матчей, уважал Николая, но, в тоже время, совершенно оправдано, на мой взгляд, побаивался оказаться как-нибудь на месте его соперника. И потому, будучи от природы человеком не лишённым сообразительности, я всегда старался не играть против команды, в составе которой был Коля Николаев. По этой причине, когда "делились" в мальчишеской компании на команды, я, зачастую будучи капитаном одной из двух команд, в первую очередь в свой состав выкликивал Николая.
Так оказалось и в тот июльский день на песчаной футбольной поляне пляжа на берегу Дона. Мы с Колей играл вдвоём в одной команде против трёх человек в другой: Морозика, Толика и Вовки Николаевых.
В какой-то момент, явно спортивного телосложения парень, постарше нас, на прикидку, лет на пять-шесть, с правильными чертами лица, черноглазый, с чёрными, слегка вьющимися волосами на голове и такими же чёрными густыми бровями, загорелый, невысокого роста, коренастый, с накаченными икра-ножными мышцами и такой же накаченной грудью с мышечными продольными кубиками на животе, окликнул нас и попросился погонять с нами в футбол.
Нас, играющих в "дыр-дыр", было пятеро и мы, для уравнивания составов, с удовольствием приняли его в игру. Однако, этот парень отказался от игры в равных составах и оставил в своей команде лишь одного игрока, Вовку Николаева, как мы поняли, для защиты ворот. В нашей команде оказалось четверо остальных пацанов из нашей компании. Такое унизительно-снисходительное отношение к нашей команде нас только раззадорило. А неизвестный спортсмен явно решил покрасоваться перед своей девушкой, с которой он пришёл на пляж. В его симпатичной и стройной девушке в купальнике, расположившейся неподалёку на покрывале, и с любопытством наблюдавшей за игрой своего парня, мы узнали нашу общую знакомую, которая училась в нашей школе несколькими годами постарше нас, а сейчас, мы это знали, она была студенткой пединститута города Ростова-на-Дону.
Итак, как ошибочно подумал тогда неизвестный нам парень, игра началась. Ошибка его состояла в том, что игра, как таковая, началась только для него, а для нас же, багаевских пацанов, вспыхнула самая что ни на есть непримиримая борьба за победу в этом футбольном поединке, во что бы то ни стало!
Парень оказался очень техничным футболистом. Он раз за разом, говоря футбольным сленгом, "обувал" всю нашу команду, заставлял нас то и дело пластаться на песке. Атлетичный и техничный парень, играючи, стремительно оббегал или перепрыгивал через нас, распластавшихся в подкате, пробрасывал сам себе мяч вперёд и раз за разом забивал и забивал голы в наши ворота.
Продолжалось это "избиение младенцев", правда, недолго. В какой-то момент Коля Николаев не поддался на очередной финт коварного футболиста-незнакомца и жёстко поставил свою ногу впереди его, стремящейся пробить по мячу, ноги. Со всей "дури" атлетичный футболист-незнакомец пробил не в мяч, а в пятку правой ноги Николая, который на мгновение ранее простелился на песке в изящном подкате и на долю секунды опередил соперника, сыграв, при этом, точно в мяч. Раздался гулкий и ужасающий хруст, за ним душераздирающий вопль "бля…". И, только что техничный и грозный голеодор, ловко "подкованный" Николаем, кулем рухнул на песок. Коля тут же, рядом с повизгивающим и корчившемся от боли незнакомцем, присел на песок и слегка помассировал свою пятку, которая стала в этот момент, этого, правда, тогда никто ещё не знал, "легендарной"!
О том, что пятка Николая стала "легендарной" мы узнали чуть позже. А пока же, мы с Колей подхватили под руки и под ноги этого довыпендривавшегося перед своей подругой парня и отволокли его к ней на покрывало. Тут-то наш горе-футболист, то и дело кривясь от боли, и поведал нам свою историю.
Оказалось, что он профессиональный футболист (в СССР, правда, профессионализм футболистов, даже игравших в командах высшего дивизиона страны, тогда официально не признавали, но все понимали, что таковыми они и являются, – Автор) и зовут его Виталий Шевченко. Он форвард из футбольного клуба "Динамо" Киев и сборной СССР. Виталий на завтра, 13 июля, должен был проходить "смотрины" в расположении футбольного клуба "Черноморец" Одесса, который в тот день играл в гостях с футбольным клубом "СКА" Ростов-на-Дону. После тех "смотрин" Виталий Шевченко официально должен был перейти в состав Одесского "Черноморца".
По ходу этого рассказа пятка Николая становилась всё "легендарнее" и "легендарнее". Выходило так, что при непосредственном участии его пятки был травмирован не какой-то там мимо проходивший и не по делу зазвездившийся парень, а выдающийся футболист и блестящий форвард того времени, игрок "Динамо" Киев и сборной СССР, Виталий Викторович Шевченко.
Вскоре мы, вместе с его подругой, сопроводили сильно припадавшего на травмированную ногу футболиста до речной пристани станицы Багаевской и на ближайшем рейсе скоростного теплохода на подводных крыльях "Ракета" отправили Виталия в Ростов-на-Дону.
Сами же мы, стремглав устремились ко мне домой. Дело в том, что мой старший брат Виктор на протяжении нескольких лет собирал и делал подшивки спортивного еженедельника "Футбол – Хоккей". Когда он уехал учиться в Ригу, подшивки спортивного еженедельника оставил дома. Нам не терпелось найти на страницах этой газеты фотографию футболиста Виталия Шевченко и воотчую убедиться в том, что Коля Николаев действительно травмировал этого форварда и что тот парень, на пляже, не обманул нас, назвавшись именем известного футболиста.
Вскоре такую фотографию мы нашли и узнали на ней недавно получившего травму, в ходе пляжного футбольного поединка на острове Буяне, форварда "Динамо" Киев и сборной СССР, Виталия Шевченко. Отныне, уже официально и навсегда, пятка Коли Николаева стала "блистательной" и "легендарной"!
Уверен, что в станице Багаевской до селя не было случая, а теперь уже и вовсе не будет никогда, чтобы кому-то из наших парней довелось играть в футбол на равных с выдающимся форвардом футбольного клуба "Динамо" Киев и сборной СССР.
Не повторится такое никогда! Нет уже, к величайшему сожалению, великого СССР, а спортсмены футбольного клуб "Динамо" Киев радуют своей игрой болельщиков теперь уже совсем другого, не нашего, государства.
В заключении, для полноты картины к этому рассказу, несколько слов о выдающемся футболисте Виталии Викторовиче Шевченко.
Мастер спорта СССР международного класса Виталий Викторович Шевченко родился 2 октября 1951 года в Баку (Азербайджанская ССР, СССР). Рост – 177 см. Этот нападающий выступал за команды "Нефтчи" Баку (1968–1971 гг.), "Динамо" Киев (1972–1975 гг.), "Черноморец" Одесса (1975-1982 гг.)и "Локомотив" Москва (1982–1983 гг.). В составе сборной СССР провёл 13 матчей, в которых забил 4 мяча.
С 1975 по 1982 год Виталий Шевченко защищал цвета одесского "Черноморца" (это было уже после полученной им травмы на острове Буяне "стараниями" неуступчивого Коли Николаева, – Автор). Несмотря на то, что его "смотрины" в Ростове-на-Дону 13 июля 1975 года, по известной нам причине сорвались, со второго круга чемпионата СССР (того же августа 1975 года, – Автор) Виталий Шевченко был всё же заявлен за команду одесского "Черноморца".
Виталий в новой команде заиграл на очень приличном уровне (возможно, на это возрождение выдающегося форварда повлияла и та его незабываемая тренировочная игра в "дыр-дыр" с Багаевскими мальчишками на острове Буян, – Автор.), в короткие сроки он стал лидером нападения "Черноморца".
В те годы одесситы были "грозой авторитетов", в составе которых особенно выделялся своей игрой форвард Виталий Шевченко. За одесситов Виталий сыграл 163 матча и забил 34 гола в чемпионатах страны (1975-1981 гг.). Заканчивал свою игровую карьеру Виталий Шевченко уже в составе команды московского "Локомотива" (1982-1983 гг.). "Железнодорожники" выступали на тот момент в первой лиге. После окончания Высшей школы тренеров в Москве, Виталий Викторович Шевченко остался в "Локомотиве". Являясь начальником команды (1986-1991 гг.), он работал с ещё одной легендой Советского и Российского футбола, главным тренером футбольного клуба "Локомотив", Юрием Павловичем Сёминым.

Такие вот дела! Мальчишки у нас, как вы теперь уже знаете, в футбол любят играть и, главное, умеют играть достойно!


УТИНАЯ ОХОТА

В плавнях шорох, и легавая застыла чутко.
Ай да выстрел! Только повезло опять не мне.
Вечереет. И над озером летают утки.
Разжирели. Утка осенью в большой цене.

Александр Розенбаум, "Утиная охота".

Во времена Леонида Ильича Брежнева  признаком дурного тона считалось неумение охотиться. Сам генсек предавался этому пристрастию с ранней осени до весны, в основном – в "Завидово" . В этой связи, подражая своему лидеру, практически все руководители и работники аппаратов Коммунистической партии Советского Союза, от Центрального, до – районного, приобрели охотничьи ружья и объединились в охотничьи группы по месту работы и жительства.
Не избежал этой участи и мой отец, когда в 1968 году его пригласили на работу в аппарат Багаевского районного комитета КПСС, на должность заведующего отделом пропаганды и агитации, он так же вступил в охотничье общество и купил ружьё.
Запомнилось, как мама снаряжала отца на зимнюю охоту. "Гриша, надевай тёплые носки и обувай валенки, – говорила мама отцу, – шарф плотнее завязывай и застёгивайся на все пуговки, не забудь термос с горячим чаем. Да, и главное, ружьё не забудь взять и патроны".
Возвращался отец с охоты затемно и, практически всегда, без трофеев.
"Галя, да как я мог в него стрелять!? – оправдывался отец перед мамой, возвращаясь с охоты раз за разом с пустыми руками, – Зайчишка выскочил на меня и замер, ушки прижал, серо-карими глазками на меня смотрит, дрожит весь, от кончика хвоста, до ушек, а я целюсь в него из ружья… А потом я убрал ружьё, кыш ему говорю, беги отсюда, ушастый, прячься… Ну зайчишка и дал стрекоча!" С широкой улыбкой и искрящейся теплотой в глазах, с нескрываемой радостью за спасшегося зайчишку, завершил отец свой короткий охотничий рассказ.
Написал выше, что практически, а не всегда отец возвращался с охоты без добычи, так как, однажды, поняв, что же это за "охотник" без устали бродит с ними по заснеженным полям зимой и болотистым заводям – осенью, его товарищи по оружию стали раз за разом делиться с ним своими трофеями, и тогда отец возвращался домой с дичью.
Не помню, правда, чтобы отец приносил домой тушки зайчиков, по-видимому, от подобных подарков охотников он категорически отказывался, а вот презентованных ему диких уток, он порой приносил, и эту дичь к семейным обедам мама их готовила просто замечательно.
Не трудно, думаю, представить, как завороженно я слушал рассказы отца об охоте, о его маленьких приключениях на этом древнем мужском досуге и как стремился я однажды вместе с ним отправиться на добычу дичи.
Как-то, в осень, когда мене было уже 16 лет , я выпросился с отцом на утиную охоту. Он не отказал мне, и сказал, чтобы я пораньше ложился спать и поставил на утро будильник, дабы мы не проспали раннюю зорьку открытия охотничьего сезона на водоплавающую птицу.
Ехать на утиную охоту мы решили в урочище Артуган на нашем тяжёлом мотоцикле М-62  с коляской. Я, конечно, за рулём. Вождение этого отцовского мотоцикла я успешно освоил ещё в возрасте 14-ти лет. Теперь же, я не только мог уверенно водить тяжёлый мотоцикл по станичным улицам, но ещё и исполнять на нём пару незамысловатых трюков: ездил на двух колёсах с задранной вверх коляской и уверенно проезжал в таком же положении на нём по узкой доске, имитирующей мостик через овраг. Словом, вождением тяжёлого мотоцикла я владел достаточно хорошо.
Будильник по какой-то причине не сработал и раннюю зорьку мы с отцом успешно проспали. На охоту выехали с первыми лучами яркого, но уже не жаркого сентябрьского солнца.
По прибытии на озеро Артуган, где находилась и контора одного из рыбоводческих хозяйств района, нас встретил давний товарищ отца –  председатель рыбколхоза. Он тут же увлёк отца в небольшую колхозную столовую. Там их уже ждал обеденный стол, который был накрыт горячими и заразительно вкусно пахнущими, различными блюдами из пернатой дичи, которую оперативно приготовили охотники из первых своих трофеев.
Непосредственно к озеру, с заряженным двуствольным охотничьим ружьём, я отправился уже в одиночестве.
Осторожно пробираясь по скользкой глинистой, едва заметной дорожке вдоль берега озера, плотно поросшего камышом и чака;ном , я нашёл, наконец, уютную и довольно скрытую прогалину. Здесь я остановился, затаился и изготовился для стрельбы по диким пернатым. Чистая озёрная вода, повинуясь мягкому дуновению лёгкого, чуть прохладного утреннего ветерка, едва рябила. Ждать прилёта дичи пришлось не долго.   
Чу! … и на гладь озера, еле слышно, плавно плюхнулись две красивые водоплавающие птички. Они были чуть меньше утки, с тонкими белесыми шеями и удлинёнными прямыми клювами. Спинки их были буровато-рыжие, животики, шеи и головы – белые. Ничего не подозревая, они приблизились ко мне на расстояние ружейного выстрела.
 Охотничий азарт затмил мой ум, душу сковала холодная жестокость, глаза затянулись пеленой непреклонности, мне было не до красот и жалости, на короткой мушке охотничьего ружья цель, рука тверда, указательный палец непроизвольно тянется к курку: грянул выстрел!
Что тут началось!!! Сначала я услышал пронзительный птичий крик. Я решил, что это крик раненой мной птицы… Ещё через мгновение рассеялась дымовая завеса от выстрела и перед моими глазами предстала душераздирающая картина… Поражённая мною птица была на плаву, её длинношеяя головка поникла и упала в воду, но она ещё продолжала судорожно перебирать тонкими лапками, что заставило её тельце кружить на одном месте.
Вторая птица с гортанными криками: "корр!", "куа!", "круа!", то и дело стремительно подплывала к поражённой выстрелом птице, хватала клювом её шею и поднимала над водой. Затем она бросала шейку партнёра и, стремясь увлечь его к разбегу, а, затем, и к взлёту, разгонялась по водной глади озера размахивая крыльями. Но, тщетно, голова поражённой птички вновь плюхалась в воду, и она оставалась на месте. Увидев, что за нею никто не бежит, вторая птица резко тормозила, вздымая водную гладь и вновь возвращалась к уже затихшему партнёру. Всё начиналось сначала: призывные крики, подъём шеи и разбег. И так продолжалось раз за разом.
От увиденного, удушливые слёзы стали заливать мои глаза. Душа моя разрывалась от досады на самого себя, от бессилия что-то исправить, вернуть назад, от ужаса содеянного. "Что делать?! Что делать?!" – гулко стучало в висках. И я не придумал ничего лучшего, как радикально прекратить страдания мечущейся птицы: я вновь вскинул ружьё и прицелился в неё. Раздался выстрел. Промах. Птица за мгновение до выстрела успела нырнуть и тем самым увернуться от поражения дробью. Но пыл её несколько поугас, и она отплыла от меня подалее.
С радостью я осознал, что промахнулся и птичка жива, а патронов у меня больше нет. Положив ружьё на плечо, я полез в воду за добытым трофеем. Нет, у меня и мысли не было, что вот я сейчас достану эту птицу и затем кто-то её приготовит, а я её съем. У меня было только одно желание, чтобы быстрее закончился весь этот кошмар. Но он всё не заканчивался. Подойдя к птице, я с изумлением увидел, что она всё ещё жива и продолжает подрыгиваться. Холодный пот устремился вниз по хребтине моей и без того мокрой спине. И опять: "Что делать?! Что делать?!" – гулко стучит в висках. Я схватил птицу и понёс её к берегу. Уже на берегу прикладом ружья добил её. Это был кромешный ужас…
Затем, найдя неподалёку неглубокую рытвину, углубил её, тут же найденным обломком толстой ветки, и закопал убитую мной птицу.
Вернувшись к рыбацкой конторе, я сказал любопытствующим, что добыть ничего не удалось. Не стал я рассказывать отцу о своих злосчастных приключениях и позже, очень уж стыдно и обидно было за произошедшее.

Так прошла первая и последняя охота в моей жизни, больше я охотничье ружьё в руки не брал никогда.
Отзвуком той злосчастной охоты в моём сознании стали мои сны о ней, которые приходили ко мне кромешными ночами, после того случая, ещё несколько лет.

Послесловие.
Значительно позже я узнал, что убитая мной птица называется Чомгой и что она относится к категории моногамных птиц, которые формируют семейные пары один раз и на всю жизнь. Знал бы я об этом тогда, на охоте, никогда бы не позволил себе произвести тот роковой для семейной пары птиц выстрел. Да и вряд ли бы я вообще оказался на той злополучной охоте.
Отцовское ружьё ещё долго пылилось и ржавело в сельском доме родителей. А после смерти отца я с превеликим удовольствием сдал это ружьё в районный отдел полиции, ведь я точно знаю, что в нашей семье охотников не было и никогда не будет. Это моё мнение искренне поддерживают и два моих уже взрослых сына. И это, не скрою, мне очень приятно.

МОИ УНИВЕРСИТЕТЫ

"Университеты нуждаются именно в таких парнях, каков я".
Максим Горький. "Мои университеты".


Громкоговоритель аэропорта "Борисполь" противным гнусавым голосом не видимого диктора прохрипел в третий раз: "Пассажиров, опаздывающих на рейс Киев – Рига, просим пройти на посадку".
"Ну, что, сынок, решай!", – сказал отец.
"Нет, в Ригу мы не летим… Поехали домой", – сказал я.
Отец сдал билеты до Риги, заплатив, при этом значительную комиссию, и взял билеты на ближайший рейс обратно, домой, в Ростов-на-Дону.
Это наше с отцом решение, касающееся моего будущего, с высоты прожитых лет, я мог бы сравнить со ставшим уже историческим событием, которое журналисты конца 90-х годов прошлого века метко назвали "Разворот над Атлантикой", или "Петля Примакова" .
Да, наш "разворот" не носил государственного и, тем более, мирового масштаба, однако, он так же стал судьбоносным, пусть и в рамках только одной человеческой жизни.
Впрочем, всё по порядку. Скажу сразу, в школе я учился на хорошо и отлично по всем предметам, общеобразовательные знания получил достаточные и ровные. От того и поступить с успехом мог, как в гуманитарное высшее учебное заведение, так и в техническое. Однако, к окончанию десятилетки со мною не случилось главного: я не решил для себя, кем же я хочу стать в будущем, какое получить образование и, соответственно, какую профессию. Потому, наверное, и произошло со мной то, что произошло.
В течение двух лет, после окончания средней школы, документы на поступление я сдавал в восемь высших учебных заведений страны: непосредственно сдавал экзамены – в четырёх из них, был зачислен – в три, два из них – добровольно оставил, закончил – одно.
Итак, мои Университеты.
Первым высшим учебным заведением, в которое я решил поступать после окончания средней школы стало Харьковское высшее военное авиационное училище лётчиков. И надо же было такому случиться, что в зиму перед поступлением в лётное училище я тяжело заболел двухсторонним воспалением лёгких, а следом – и ангиной, в придачу. Боль от серии болючих уколов, лёжа на спине и оголив зад, я преодолевал, сжимая в руках книгу Николая Островского "Как закалялась сталь", которую я с упоением читал, будучи тяжело больным. Герои этого, безусловно блистательного романа поддерживали меня и помогли преодолеть болезнь. Мама, со своим медицинским образованием, в домашних условиях, вылечила меня от опасного недуга и подняла на ноги в кратчайшие сроки. Последовавшая через некоторое время, после воспаления лёгких, ангина, была вылечена бабушкой Дуней с её квасцами в три дня. Таким образом, к весенней областной военной медицинской комиссии, предваряющей непосредственную отправку на сдачу вступительных экзаменов в лётное училище, я уже был абсолютно здоров. Лор-врач, при осмотре, восхитился состоянием моего горла и сказал: "Да вы, юноша, как я погляжу, ангиной в жизни не болели!". На что я с радостью, в знак согласия, затрепал своей головой вверх-вниз с широко раскрытым ртом и издал гортанный звук, типа, ага. Мои лёгкие, как показал рентген, так же оказались чистейшими. Неудача в прохождении медкомиссии ждала меня совсем не там, где я её ожидал. "Засада" случилась у врача офтальмолога. Зрение моё оказалось отличным, а вот с проверкой на дальтонизм, в результате просмотра "Таблицы Рабкина" , случилась незадача. Эти таблицы я видел впервые и мне казалось, что я должен был высмотреть в них что-нибудь такое, что обязательно пытаются скрыть от меня. Результатом моего сверх старания увидеть в этих таблицах что-нибудь "этакое" стали многочисленные ошибки, которые, в конечном итоге, поставили жирный крест на моей лётной медицинской комиссии и, соответственно, на допуске к вступительным экзаменам в Харьковское высшее военное авиационное училище лётчиков.
В дальнейшем, на различных медкомиссиях, меня не раз проверяли на дальтонизм с помощью просмотра всё той же "Таблицы Рабкина" и ошибок я более не допустил ни одной. Досадно, обидно, да ладно!
Следующим ВУЗом, и тоже военным, который я пытался штурмовать, стало Киевское высшее военно-морское политическое училище . Вернувшись домой, после неудачного прохождения военной медицинской комиссии в лётное училище, я отправился в военкомат и написал там заявление на поступление в Киевское высшее военно-морское политическое училище. Однако, в военкомате мне сказали, что уже поздно и они не успеют мои документы переслать в Киев, там уже вот-вот начнутся вступительные экзамены. К тому же, для поступления в Киевское высшее военно-морское политическое училище необходимо получить соответствующее направление от Багаевского районного комитета ВЛКСМ, что тоже потребует времени. Так что, если удастся быстро получить направление в райкоме комсомола, ещё можно попытаться самостоятельно отвезти документы в училище, мы их вам выдадим на руки.
Из военкомата я опрометью помчался в райком комсомола. Там меня, как комсомольца, прекрасно знали и встретили доброжелательно, и с пониманием. Направление Багаевского райкома комсомола для поступления в Киевское высшее военно-морское политическое училище я получил быстро и без проблем. Вскоре и военкоматские документы были у меня на руках.
Ожидаемо, одного меня в столь дальнюю поездку родители не отпустили. Со мной, по решению семейного совета, был откомандирован, взявший отгулы на работе , отец. Папа с энтузиазмом принял решение семейного совета и с огромнейшим удовольствием отправился со мной в Киев. Он рассматривал эту поездку к военно-морским курсантам, в том числе, и как некое путешествие в свою юность. В 1946 году, в возрасте 16 лет, с группой таких же пацанов, каким и был он сам, отец отправился в город Севастополь. Там он поступил в двухгодичную школу Юнгов Черноморского флота, по окончании которой отдал службе в Военно-Морском флоте ещё пять лучших своих юношеских лет.
Наша поездка в Киев оказалась замечательной. Мы много говорили о жизни и моей, возможной, предстоящей учёбе. Отец вспоминал и рассказывал о своей учёбе в школе Юнгов города Севастополя, а затем службе на крейсере "Ворошилов" Черноморского Военно-Морского флота. До этой поездки мы с отцом не были так долго вместе и никогда так много не общались один на один, когда никто не мешает своим присутствием. Я много нового узнал об отце, о его не простой жизни, о том, как он много и самозабвенно трудился и учился, пробиваясь в этой жизни к определённому уровню, где теперь ему интересно работать и комфортно жить. Почему мало общались с отцом раньше? Ответ простой: отец много работал. Зачастую я ложился спать, когда он ещё не пришёл с работы, а просыпался, когда отец на работу уже ушёл.
В Киеве, а точнее, в его пригороде, где в окружении хвойного бора с высочайшими красавицами-соснами, у берегов прекрасного ярко-голубого озера, размещались казармы военно-морского политического училища, нас постигло разочарование: приём документов на поступление в училище был завершён и, к тому же, абитуриенты  уже сдали первый экзамен.
Нам с отцом ничего не оставалось более, как ни с чем вернуться домой. На этом, как мне тогда казалось, мои злоключения по соисканию военного образования закончены. Жизнь, однако, распорядилась иначе. Но, об этом позже. Пока же, помыкавшись с поступлениями в военные ВУЗы, пришло время заняться мне гражданскими институтами.
Первым из них стал для меня Новочеркасский политехнический институт. Так уж хотел ли я туда поступать? Вряд ли. Но, между тем, свои документы на "Энергетический" факультет института я сдал, и на бесплатные подготовительные курсы абитуриентов записался.
Через некоторое время я стал замечать, что несколько человек, из моих знакомых абитуриентов, помимо бесплатных подготовительных курсов, ходят ещё и на индивидуальные занятия к некоторым действующим преподавателям политехнического института. Поразмыслив, ко мне пришло понимание, что эти ребята поступают в институт посредством "скрытой" взятки. При таком раскладе дел, моё поступление в институт становилось не очевидным и могло состояться лишь по остаточному принципу. Это не честно и не справедливо!
Забираю свои документы из Новочеркасского политехнического института, и еле успеваю сдать их в приёмную комиссию Киевского институт инженеров гражданской авиации, филиал которого находился в Ростове-на-Дону. На следующий день первый экзамен – математика письменно.
Сильно волновался. Даже выпросил у мамы какую-то успокоительную таблетку. После принятия которой наступило полное спокойствие, но, похоже, концентрация внимания над решением предложенных математических заданий, значительно снизилась. Тем не менее, с первыми четырьмя заданиями я справился скоро, а вот пятое – математическая задача, мне никак не давалась. Пришлось сдать листы с одним не решённым заданием. По этому поводу я особо не расстраивался, так как тогда конкурс на поступление в Киевский институт инженеров гражданской авиации был не велик и мне с лихвой хватило бы даже тройки на экзамене по письменной математике, однако, я был уверен, что получу четвёрку.
Вопреки моим радужным ожиданиям, всё произошло не так, как думалось. Вывешенные на следующий день на доске объявлений списки с оценками по первому экзамену, стали для меня громом средь ясного неба! В строке, напротив моей фамилии, красовалась жирная двойка.
Не может быть! И вот я уже смотрю на свою работу по письменной математике в присутствии членов конфликтной комиссии. Мне поясняют, что мною выполнены четыре из пяти заданий. Первые два задания решены верно, в третьем – вы не написали ответ, что расценивается как не завершённое решение и влечёт за собой отрицательную отметку. Четвёртое задание выполнено не верно, а пятое – вы и вовсе не стали решать. Таким образом, резюмировал председатель комиссии, оценивая каждое выполненное вами задание в один балл, вы и получили свою законную двойку. Возразить комиссии было нечем, оставалось ни с чем возвращаться домой.
Впереди меня ждал, теперь уже, на следующий учебный год, новый этап поступления в ещё так и не выбранное мною высшее учебное заведение. А пока, решил для себя, пора искать работу и получить первую запись в свою трудовую книжку. Наступило время новой, доселе неведомой мне, трудовой жизни.
Не стану скрывать, что первой строчкой в моей трудовой книжке, при моём отце – высокопоставленном партийном работнике районного масштаба, вполне могла стать запись о работе в тепле и уюте, на должности инструктора райкома комсомола. И такое предложение мне поступило. Однако, подобное трудоустройство "по блату"  я счёл для себя не приемлемым, и прямиком отправился в контору Багаевского консервного завода, где и был принят на работу в механический цех завода, в качестве ученика слесаря.
Быстро пролетели полгода работы на консервном заводе, где за это время вырос до слесаря второго разряда. В мае 1977 года оставил работу и сосредоточился исключительно на подготовке к поступлению в ВУЗ.
Вновь решил поступать в военное учебное заведение. На этот раз таковым стало Рижское высшее военно-политическое Краснознамённое училище имени Маршала Советского Союза С.С. Бирюзова .
Экзамены в это военное училище в 1977 году сдавались не в Риге, а здесь, у нас, на Дону, в условиях военного полевого лагеря, что расположился на правом берегу Дона, близ казачьего хутора Калинин. До станицы Багаевской оттуда рукой подать, она, правда, стоит на левом берегу Дона.
В том году конкурс на поступление в Рижское высшее военно-политическое Краснознамённое училище имени Маршала Советского Союза С.С. Бирюзова, на момент сдачи первого экзамена, составлял 8 человек на одно место. После сдачи всех четырёх вступительных экзаменов, число кандидатов на зачисление в курсанты составило два человека на место, то есть 200 человек на 100 мест. Среди тех, кто ожидал зачисления оказался и я. Всех нас построили на плацу и объявили фамилии тех, кто зачислен в военной училище и стал его курсантом. Среди 100 человек, ставшими курсантами, прозвучала и моя фамилия. Было одновременно радостно и грустно. Радостно было от победы в этом не лёгком состязании интеллекта и выдержки среди более чем 800 человек. Грустно – от наступившего расставания с гражданской жизнью в столь юном возрасте, к тому же, как тогда казалось, навсегда.
Традиционная стрижка под "ноль", исколотые иголками в кровь пальцы, во время самостоятельного пришивания погон и эмблем к курсантской форме, двухсуточная поездка на поезде в Ригу, с сухим армейским пайком, песни под гитару новоиспечённых курсантов, деление на учебные роты и заселение в казармы – всё это стало ярким впечатлением от первых дней моего пребывания в военном училище. До начала занятий оставался месяц. А пока, курсантам было предложено пройти, так называемый, курс молодого бойца, в завершении которого нас ждала процедура торжественного принятия воинской Присяги.
Помимо практически ежедневной, доходящей до шести часов муштры на плацах военного училища, с первых же дней курсантов стали приучать к строгому хранению будущей военной тайны, которую мы обязательно узнаем в ходе дальнейшей своей учёбы. Не знаю, подобными ли методами было рекомендовано офицерским составом училища приучать курсантов к хранению военной тайны, которые взял за основу сержант нашей учебной роты Степан Ковальчук. Как бы там ни было, но назначенный на должность старшины учебной роты сержант Ковальчук взял за правило ежедневно проверять содержимое персональных прикроватных тумбочек, а, также, карманов гимнастёрок и брюк курсантов. Это было неприятно и противно, но, казалось, что, наверное, так надо для общего дела, и курсанты терпели это унижение.
Однажды, в кармане моей гимнастёрки сержант обнаружил "неуставной" тетрадный листок, на котором я записал одно из своих стихотворений. Он тут же, противно осклабившись, стал зачитывать перед строем написанное мною, глубоко личное, стихотворение. Этот его поступок стал для меня просто невыносим и омерзителен. Я вышел из строя, вырвал у него мой тетрадный листок и покинул казарму. За это деяние я получил два наряда вне очереди на кухонные работы. Там, на кухне, чистя картошку, я и принял окончательное решение уйти из училища: нет, не по причине случившегося, я просто решил, что военное дело – это, похоже, не для меня.
Да, чуть не забыл рассказать, был у меня и ещё один "шок" от моего без малого месячного пребывание в курсантской форме Рижского высшего военно-политического училища. Дело в том, что ни один офицер нашей учебной роты, включая парторга , не мог сказать курсантам ни единой фразы, не снабдив её ядрёным, доходящем до трёх этажей матом. Для меня, ещё не окрепшего духовно юноши, не слышавшего никогда ранее подобных слов из уст коммуниста, такое общение стало просто шокирующими. Отец мой – настоящий коммунист, партийный работник, никогда не позволял себе использовать нецензурную брань ни в общении со своими подчинёнными, ни в семье, тем более, в присутствии детей.
Словом, накипело. Освободившись от наряда кухне, я не пошёл, а просто помчался на почтовое отделение училища. В одной руке я сжимал мелочь, чтобы заплатить за почтовую марку, во второй – конверт с письмом для родителей. В письме я сообщал им, что пишу рапорт, бросаю учёбу в училище и отправляюсь домой.
От чрезмерной спешки я неловко оступился и распластался прямо на середине плаца училища. Поднявшись, я отряхнулся от пыли и начал искать выскочившие, при падении, и разлетевшиеся по плацу монеты. Ползая по плацу, чуть ли ни на четвереньках, я неожиданно наткнулся на чьи-то, начищенные до блеска туфли. Переведя взгляд чуть выше, увидел военные форменные брюки с генеральскими лампасами. Я вскочил, вытянулся, как учили, во фрунт , и приложил, в приветствии, правую руку к своей, немного сбившейся набок, форменной пилотке. На меня смотрел, чуть прищурившись, едва сдерживая улыбку, седовласый начальник училища генерал-майор  Михайлов Виктор Михайлович. За его спиной стояла ещё группа старших офицеров, с погонами от майорских, до полковничьих.
"Что случилось, курсант?" – мягко поинтересовался Виктор Михайлович.
"Да, вот, на почту бежал, товарищ генерал, письмо отправить родителям, а монеты выскочили из руки и вот ищу их," – без запинки доложил я начальнику училища.
"Сколько монеток то не хватает, курсант? " – поинтересовался Виктор Михайлович.
"Две копейки  не хватает, товарищ генерал!" – Отрапортовал я, оставаясь стоять по стойке смирно.
Генерал полез в карман своих брюк, пошарил там чуток, и извлёк 5 копеек.
"Держи, курсант, пятачок, без сдачи," – сказал Виктор Михайлович и передал мне пять копеек.
"Беги на почту, а то она скоро закроется," – добавил генерал.
Я взял пять копеек, сказал спасибо, развернулся и помчался далее на почту. Бегу, а сам думаю: эх, знали бы вы, товарищ генерал, на какое дело вы дали курсанту 5 копеек!
Был мой рапорт, были беседы, с командиром роты и парторгом, о причинах оставления мною училища. Ничто не повлияло на принятое мною решение. И, всё же, меня не уволили тут же из военного училища, а дали краткосрочный отпуск, и даже предложили ехать домой в курсантской форме.
"Ничего, – сказал парторг, провожая меня до рейсового автобуса, – домой явишься, отец мигом вернёт тебя в училище".
Как показали будущие события, парторг оказался не далёк от своего предположения. Впрочем, всё по порядку.
Я наотрез отказался от поездки домой в курсантской форме, хотя и имел на руках соответствующее военное командировочное удостоверение о предоставлении мне краткосрочного отпуска, позволявшее перемещаться по стране в военной форме. Я снял с себя полное курсантское обмундирование, включая, извиняюсь, даже нижнее бельё и носки. Тем самым, я как бы, подчеркнул, что ничего не хочу быть должен этому училищу, в котором я получил не только моральную травму, но и полное разочарование в любой военной службе вообще. Затем надел на голое тело спортивный костюм и кеды, без носков, взял свой практически пустой чемодан, с болтающейся в нём лишь коробкой с электробритвой, и отправился за ворота училища, далее – в аэропорт.
Милицейская охрана аэропорта "Рига" встретила меня – лысого, в синем спортивном костюме с белыми полосками, в кедах без носков и небольшим чемоданчиком, весьма настороженно. Видя многочисленные "косые" взгляды от милиционеров в мою сторону, я решил, что привлекаю их внимание своей лысостью. В этой связи я купил, продававшуюся в одном из киосков аэропорта, солнцезащитную кепку с нарисованным на ней по кругу силуэтом столицы Латвии и надписью Рига. Козырёк у кепки был прозрачным, из тонкого синего пластика. В этой кепке я стал чувствовать себя увереннее. Милиционеров же она, напротив, ещё пуще насторожила. Как только объявили посадку на мой рейс, и я подошёл к пункту контроля, рядом со мной тут же оказалось сразу три милиционера, которые потребовали открыть чемодан. С ещё большим изумлением они обнаружили в моём чемодане лишь одну вещь – электробритву. Напряжение нарастало. Мне пришлось в очень краткой форме изложить историю моего появления в таком необычном виде в международном аэропорту города Риги.
Моему рассказу и предъявленным документам, милиционеры поверили и, одни – посочувствовав, другие – поприветствовав, позволили отправиться на посадку в самолёт.
Благополучно добравшись до Ростова-на-Дону, а затем – домой, в станицу Багаевскую, я тепло, хотя и со слезами был встречен и, конечно же, сразу же плотно накормлен мамой. Встреча с отцом ещё предстояла, он был на работе.
В ожидании отца, я решил пройтись по улице Степана Разина, на которой мы жили, до станичного парка. И надо же было такому случиться, на пересечении улиц Степана Разина и Ленина, я, практически, в упор встретил с проезжающей мимо райкомовской "Волгой". Машина резко затормозила, открылась задняя дверь: на меня молча смотрел бледный отец. Ещё через секунду дверь "Волги" захлопнулась, и машина рванула с места.
Понимая, что ничего хорошего от скорой встречи с отцом меня не ждёт, я помчался домой и начал судорожно собирать свой чемодан, бросая в него какую-то одежду, документы, тетради, ручки и учебники. Я решил сейчас же уехать из дома в Ростов-на-Дону и попробовать поступить в какой-нибудь институт, пусть даже на заочное отделение. В любом случае, вступительные экзамены и даже зачисление на очное отделение в высшие учебные заведения уже завершены, впереди меня ждала служба в армии. Календарь отсчитывает последние дни июля 1977 года. Два с половиной месяца назад я достиг призывного возраста, мне исполнилось 18 лет.
"Где этот дурак!", – раздался грозный голос отца в подворье.
"Я здесь, батя", – отозвался я, выходя с чемоданчиком на ступеньки нашего дома.
"Куда собрался!?", – всё ещё "кипятясь", спросил отец.
"В Ростов поеду, поступлю куда-нибудь, пусть и на заочно, а то в армии по голове что-нибудь прилетит и как потом поступать на учёбу!?" – полу в шутку, полу всерьёз, ответил я отцу.
Такой мой пессимистический ответ, с ноткой юмора, похоже, охолонул отца.
"Чеши, чеши!! – сказал он уже с некой ноткой примирения со случившимся, и добавил, – Набирайся ума-разума!".
Мама тут же отреагировала на слова отца и, со словами, меня подожди, сынок, помчалась в хату переодеться и взять деньги на дорогу.
Жалеючи мать и отца, с навернувшимися на глаза непрошенными слезами, но полный решимости, я не стал ждать маму, а заторопился на речную пристань. До отхода последней "Ракеты"  на Ростов оставались считанные минуты. Я уже на борту "Ракеты", стою на верхней палубе, высматриваю маму. И вот она, бежит! Дежуривший на берегу матрос тем временем отцепляет от причальной тумбы "Ракету" и толстый плетёный парковочный канат бросает на её борт.  "Ракета" плавно отходит от пристани, водное пространство между нею и причалом увеличивается с каждой секундой. Вот расстояние между судном и пристанью достигает уже более метра, оно становится критическим. Мама не останавливается, и с разбегу просто влетает на палубу отчаливающего судна, я ловлю её и крепко прижимаю к себе.
"Сынок, я с тобой!", – глубоко дыша от быстрого бега, сказала она.
Прибыв в Ростов, мы отправились на ночёвку к нашим родственникам, родной сестре маминого отца – бабушке Нине, так как идти в какой-либо институт было уже поздно.
На следующий день, по моему предложению, мы с мамой напрямую отправились в главный корпус Ростовского государственного университета.
В фойе университета было тихо и умиротворённо, повсюду валялись какие-то листы и клочки исписанной бумаги. В приёмной комиссии нам пояснили, что всё уже закончилось и те, кто поступил в университет, отправились в учебные аудитории, кто не поступил – домой. Табель с моими оценками (его я предварительно взял в канцелярии военного училища ещё в Риге), полученными на вступительных экзаменах в военный ВУЗ, принять в качестве вступительных экзаменов на какой бы то ни было факультет университета, нам было отказано.
Далее мы отправились в Новочеркасск. Я решил поступить в Новочеркасский политехнический институт (НПИ), куда уже сдавал в прошлом году свои документы и где учился, уже на втором курсе, мой одноклассник по школе и лучший друг детства – Митя Козобродов.
В Новочеркасске я сдал все необходимые документы для поступления в НПИ. Здесь, в приёмной комиссии, мне зачли в качестве оценок за вступительные экзамены три из четырёх предметов: русский язык (сочинение), английский язык и математику. Мне осталось сдать только физику. Физику, к сдаче экзамена по которой я, в общем-то, целенаправленно и не готовился, мне удалось сдать на базе остаточных знаний от школьной программы. Я получил по этому предмету твёрдую "троечку". Этого оказалось достаточно для зачисления меня студентом на "Механический" факультет, отделение "Металлорежущие станки и инструменты", заочного отделения Новочеркасского политехнического института.
Всё, "пар спущен"! Прошло лишь чуть больше недели, как я уехал из Риги, а я уже стал, пусть и заочником на этот раз, но всё же, как не крути, студентом второго за сезон ВУЗа.
С поступлением в НПИ, я что-то доказал себе и отцу, но накатила тоска. Отец усадил меня напротив себя и завёл разговор о возвращении, пока не поздно, в Ригу, в военное училище. Памятуя о неизбежности вскоре оказаться в армейских сапогах на долгие два года срочной службы, я смалодушничал и согласился на возвращение в Рижское военно-политическое училище.
Такси мчит нас от речного вокзала в аэропорт Ростова-на-Дону. У отца в кармане два билета на авиарейс до Риги, с почти десятичасовой пересадкой в Киеве. Неожиданно раздаётся неприятный хлопок, машину подбрасывает, таксист жмёт на тормоза и плавно паркует "Волгу" к обочине. "Шина лопнула", – поясняет водитель, – надо менять колесо". Мы с отцом выходим из машины, смотрим на противоположную сторону улицы и видим главный корпус Ростовского государственного университета.
"Да, дела", – говорю я отцу и продолжаю, – похоже, что никуда ехать не надо, здесь будет, в конечном итоге, моё место учёбы". Отец ничего не сказал в ответ на моё "пророчество", а только поторопил меня усесться в такси, колесо в котором водитель уже оперативно поменял.
Самолёт из аэропорта Ростова-на-Дону вылетел вовремя, и вот мы уже в Киеве. В этом прекрасном, красивейшем городе нашей страны, гуляя по тенистым каштановым аллеям, мы пробыли, практически, весь световой день. Отец отвёл меня в какой-то дорогой ресторан, где досыта накормил всякими вкусными блюдами. Затем мы отправились на футбол. На центральном стадионе имени Ленина в рамках первенства страны по футболу встречались киевское "Динамо" и одесский "Черноморец". Матч закончился с разгромным счётом для одесситов – 8:1. 
Во время пребывания в Киеве, гуляя ли по каменным мостовым древнего города, кушая ли в ресторане, смотря ли футбол, мы с отцом всё беседовали, беседовали и беседовали…. Обсуждали моё решение оставить военное училище, рассуждали на тему призыва в армию, говорили о том, что я буду делать, куда поступлю учиться, после возвращения со срочной службы. При выходе со стадиона по окончания матч, я увидел и обратил внимание отца, как офицеры отправили роту курсантов какого-то военного училища справить нужду в уличном туалете.
"Оправиться, на всё про всё даю пять минут!", – громким командным голосом прогремел сопровождающий курсантов офицер.
Курсанты, на ходу расстёгивая ширинки брюк, на глазах покидающей стадион публики, включая девушек, женщин и детей, бросились кто-куда: кто в кирпичный многоместный туалет, кто за его помещение.
"Кошмар, разве можно так поступать с людьми, словно со скотом!?", – задал я самому себе и, одновременно, отцу риторический вопрос.
И вот мы уже в аэропорту города Киева.
  Громкоговоритель аэропорта "Борисполь" противным гнусавым голосом, не видимого диктора, прохрипел в третий раз: "Пассажиров, опаздывающих на рейс Киев – Рига, просим пройти на посадку".
"Ну, что, сынок, решай!", – сказал отец.
"Нет, в Ригу мы не летим… Поехали домой", – сказал я.

Вскоре состоялась, так называемая, установочная сессия для студентов-заочников Новочеркасского политехнического института, а в наш дом, в станице Багаевской, в мой адрес, пришла повестка из военкомата. Меня призвали на срочную службу в ряды Советской Армии. Местом моей службы стали авиационные войска Группы советских войск в Германии (ГСВГ).
Домой, в родительский дом, с воинской службы я вернулся ближе к полуночи, 19 октября 1979-го года. Это было день в день, от начала моей службы в рядах Советской армии в октябре 1977 года .
На следующий же день, 20-го октября, я уже сидел в комфортном кресле самолёта, который летел в Москву. В столице нашей родины я намеревался сдать документы на "Рабфак"  факультета журналистики Московского государственного университета (МГУ).
Документы мои были приняты, и следующие две недели я провёл в Москве. Жил я со студентами – первокурсниками, в одной из комнат студенческого общежития Московского государственного университета, в так называемом "Доме аспиранта и стажёра" (ДАС). Место жительства было предоставлено мне совершенно бесплатно. "ДАС" располагался в Академическом районе города Москвы, на пересечении Большой Черёмушкинской улицы и улицы Шверника.
За две недели я успешно прошёл вступительные собеседования по трём предметам: история, русский язык и литература (устно), английский язык.
Кроме этого, принял участие в одном компьютерном нововведении, оно было применено, к поступающим на "Рабфак", впервые. Будущим рабфаковцам было предложено побеседовать с электронной машиной, которая заносила на перфорированную бумажную ленту наши ответы на её многочисленные вопросы. С этим заданием я тоже справился быстро и, как казалось мне тогда, без проблем. Лишь в одном месте я как-то засомневался с правильностью моего ответа. Машина задала вопрос: "Учились ли вы ранее в высшем учебном заведении?". Этот вопрос заставил меня задуматься. Написать "нет", значит, соврать и, к тому же, продемонстрировать, что я, мол, настолько тупой, что к своим 20-ти годам отроду, так и не поступил ни в один ВУЗ. Не сочтут ли за дурака? И я, "умный", написал "Да". Последовал следующий вопрос: "В скольких высших учебных заведениях вы учились, и в каких именно?". Здесь я вновь на какое-то время задумался. Стал размышлять: написать правду, что учился в двух ВУЗах, сочтут за несерьёзного человека. Решил остановиться на полуправде и упомянул лишь одно высшее учебное заведение, где я учился – Рижское высшее военно-политическое Краснознамённое училище имени Маршала Советского Союза С.С. Бирюзова, написал я в ответ на заданный мне вопрос электронной машиной.
После завершения всех вступительных испытаний оставалось только ждать зачисления в слушатели "Рабфака" и приступать к занятиям. Приближались Ноябрьские праздники , зачисление должно было состояться сразу после их завершения.
Пробыв дома, после возращения из армии и отъезда в Москву, считанные часы, я затосковал, мне страшно захотелось в Багаевскую, повидаться с родителями и друзьями, хотя бы на пару дней.
Я улетел домой, поручив своим появившимся новым друзьям, из числа первокурсников факультета журналистики МГУ, отследить вывеску списка принятых на "Рабфак" и телеграфировать мне домой о моём зачислении (адрес своего места жительства я им оставил).
Праздничные дни пролетели быстро. И вот пришла телеграмма. Мои друзья мне сообщали, что в списке слушателей, зачисленных на "Рабфак", моей фамилии нет. Хотел было, в горечах, полететь в Москву и на месте разобраться в причине моего не зачисления на учёбу, но, поразмыслив, охолонул. Во-первых, решил я, хватит метаться по стране, в Ростовском государственном университете тоже есть отделение журналистики и "Рабфак" имеется. Во-вторых, жалко стало родительских денег. Они-то мне никогда и ни в чём не отказывали, нашли бы деньги (могли даже занять, на время, у многочисленных родственников) и на эту поездку. Но, нет, хватит тратить деньги семь, тем более, когда это ещё сам начну зарабатывать, решил я, и отправил телеграмму в приёмную комиссию МГУ с просьбой выслать мои документы на указанный мною адрес.
Документы из МГУ пришли быстро, и вскоре я стал слушателем "Рабфака" отделения журналистики филологического факультета Ростовского государственного университета.
Не обошлось, правда, и здесь без маленького курьёза, который так же мог в корне изменить мою жизнь. Дело в том, что, приехав в приёмную комиссию "Рабфака", я по невнимательности забрёл в аудиторию, где принимались документы для поступления на юридический факультет. Я сдал там свои документы и написал соответствующее заявление с просьбой принять меня на учёбу слушателем отделения журналистики филологического факультета.
Члены приёмной комиссии с одобрительным, чуть приглушённым, гулом рассматривали мои документы. Аттестат о среднем образовании без троек, по основным гуманитарным предметам – отличные оценки. С уважением они отметили и факт моего кандидатства в члены КПСС  (кандидатом в члены КПСС я был принят в армии). И только прочитав моё заявление с просьбой о приёме на "Рабфака", у членов приёмной комиссии произошла заминка.
"Молодой человек, – обратился ко мне председатель приёмной комиссии, – с вашими документами всё отлично, а вот заявление надо бы переписать. Вы тут пишите про отделение журналистики, а это, товарищ, юридический факультет. Так что, перепишите своё заявление, и вы будете приняты слушателем на подготовительное отделение юридического факультета РГУ".
На это, вроде как лестное, предложение представителя юридического факультета, я незамедлительно ответил отказом. Извинился за свою ошибку и, забрав свои документы, откланялся. Дело в том, что с отцом мы уже, однажды, обсуждали возможность моего поступления на юридический факультет какого-либо вуза. Тогда мы пришли к выводу, что быть юристом, решать человеческие судьбы, будь то в должности прокурора, судьи или адвоката, дело очень ответственное. Такая работа требует максимальной нервной нагрузки и душевной отдачи. С моим же экспрессивным характером холерика , работать в этой сфере, не нанеся своему здоровью непоправимый вред, будет очень сложно, практически невозможно. 
Таким образом, добросовестно отучившись учебный года на "Рабфаке", мною успешно были сданы выпускные экзамены, по результатам которых я и был зачислен в 1980 году на первый курс отделения журналистики филологического факультет Ростовского государственного университета.
В 1985 году, защитив диплом и успешно сдав государственные выпускные экзамены, я закончил обучение в Ростовском государственном университете, получив, наконец, долгожданное высшее образование в сфере журналистики.
На этом и завершились "Мои университеты"!

Да, не рассказал ещё об одном важном эпизоде из "Моих университетов". Вы помните, конечно, что я был не принят на подготовительное отделение факультета журналистики Московского государственного университета, по неизвестной мне причине. Так вот, в декабре всё того же 1979 года, в то время, когда я уже учился на "Рабфаке" Ростовского госуниверситета, отец мой оказался в служебной командировке в Москве. В этой связи он не преминул пойти в приёмную комиссию "Рабфака" Московского государственного университета и поинтересоваться, по какой такой причине его сын не был принят на подготовительное отделение факультета журналистики. Познакомившись с отцом, и поняв цель его визита, председатель приёмной комиссии приняла его с распростёртыми руками.
"Григорий Филиппович, – сказала она, –  у вас прекрасный сын. Сразу после ноябрьских праздников мы искали Серёжу по всему студенческому общежитию, чтобы пригласить на повторное прохождение собеседования с компьютером, и не смогли найти. Компьютер, эта бездушная железка, отказал вашему сыну в приёме на обучения на "Рабфаке" на основании того, что в его программе заложено положение, согласно которому человек, учившийся ранее в высшем учебном заведении, способен без помощи "Рабфака" поступить в Московский государственный университет, так как он способен самостоятельно преодолеть психологический барьер вступительных экзаменов. Такая вот безмозглая машина и вершит судьбами людей".
Отец поблагодарил председателя приёмной комиссии за её внимательное отношение к его сыну и сообщил ей, что я уже учусь на "Рабфаке" в Ростовском госуниверситете.
И такое, вот, случается! Не часто, но, как видите, случается!

ДАН ПРИКАЗА ЕМУ НА ЗАПАД…

Из своих 729-ти дней службы в вооружённых силах СССР, обособленно залёг в моей памяти первый день пребывания в Группе советских войск в Германии.
Наш гражданский авиалайнер ИЛ-86, под завязку набитый новобранцами, спустя три с половиной часа полёта из аэропорта города Минеральные Воды, совершил мягкую посадку на одном из лесных военных аэродромов на территории Германской Демократической республики (ГДР).
Вскоре был подан трапп, и мы начали спускаться по нему, как нам совершенно справедливо тогда казалось, в неизвестность...
Вдруг, откуда-то снизу, где в загадочно-тревожном молчании, словно маленькое море, волновалась серо-шинельная масса дембелей, с нетерпением ожидавших наш выход и свою посадку в только что прибывший с Родины воздушный лайнер, раздался громкий возглас.
"Витёк! Братишка!" – кто-то закричал, из ожидавшей нашего выхода из самолёта, толпы солдат. Ещё мгновение, и два парня: один – наш, новобранец, второй – из дембелей, крепко обнялись.
Раздались аплодисменты всех тех, кто наблюдал за этим, безусловно выдающимся случаем. Два родных брата встретились, когда один, отдав дань Родине, отслужив два положенных года в вооружённых силах страны, возвращался домой, а второй – только-только начинал отсчитывать первые дни службы Отечеству. Всего несколько минут длилась эта встреча, и братьям пришлось расстаться. Прошло всё почти так, как в известной песне "Прощальная комсомольская". В нашем случае, несколько переиначив слова, дембель мог бы пропеть: "Дан приказ: ему на Запад, мне – в другую сторону…".
Построившись по команде, новобранцы отправились строем в лесной палаточный лагерь, а дембеля – в самолёт, и – домой.
Вдоль песчаной дороги, ведущей к военному палаточному городку, по обеим её сторонам, выстроились шеренги дембелей, которые негромким улюлюканьем и с беззлобным подтруниванием сопровождали движение нашей колоны.
Не обошлось, правда, и без одиночных, прямых унижений и оскорблений. Так, в какой-то момент, один из дембелей протянул в мою сторону руку с узким брезентовым брючным ремнём, зажатым в кулаке, и сказал: "На, бери!". "Зачем он мне, у меня свой есть?", – несколько озадаченно, сказал я в ответ. Непроизвольно, всё же, потянув руку к ремню. "Зачем-зачем!? – осклабился дембель и грубо, с противным хохотом, прохрипел, – вешайся, салага!". В ответ на эту грубость, я с отвращением одёрнул руку и, отвернувшись от хама, теснее смыкая ряды, зашагал с товарищами к новому месту дислокации.
В палаточном городке, в сосновом лесу, мы пробыли трое суток. На четвёртый день, уже в сформированных командах, мы разъехались в места назначения, по воинским подразделениям.
Тот самый Витёк, который встретился с родным братом у трапа самолёта, при ближайшем знакомстве, оказался Виктором Минеевым. С ним вместе мне довелось прослужить все два года в Группе советских войск в Германии: четыре месяца в учебной роте радистов в городе Гроссенхайне и ещё двадцать – в отдельном батальоне связи в городе Виттенберге Лютерштадт. Витёк отлично служил. Для вооружённых сил страны он стал высококлассным радистом и хорошим солдатом. Для меня – преданным сослуживцем и добрым товарищем.
А ещё, возможно, именно тот случай в сосновом лесу с брючным ремнём, сделал так, что более, за все два года службы в Группе Советских войск в Германии, мне ни разу не довелось встретиться с подобным хамством и грубостью со стороны более старших по призыву товарищей. И, в свою очередь, став сержантом, командиром отделения, а затем и дембелем, я никогда не позволял себе ни унижения, ни малейшего оскорбления, как в общении со своими подчинёнными, так и в отношении более молодых по призыву сослуживцев.
Что же касается взаимоотношений с местным немецким населением, то и здесь тоже всё прошло по-доброму, я бы даже сказал, тепло и сердечно. Советские солдаты, в их числе и я, совершенно неформально играли в футбол с немецкими мальчишками на полянах, где штангами служили их школьные портфели. Участвовали в совместных спортивных состязаниях и в соревнованиях по армейской выучке с солдатами Национальной народной армии и курсантами военных училищ Германской демократической республики. Бывали в гостях в немецких военных училищах. Немецкие военные курсанты, в свою очередь, – в наших воинских подразделениях. Пили крепкий кофе в курсантских кафе, а затем сами, в свою очередь, угощали немцев – в наших армейских столовых. Не раз со вниманием и теплотой приветствовали в своей воинской части детскосадовские концерты немецкой детворы: принимали трогательные подарки – самоделки от девочек и мальчиков, дарили им в ответ – армейские значки и праздничные открытки.
Не легко, а, порой, даже и очень трудно служилось. Например, боевые дежурства радистов ежесуточно, в ритме: 6 – через 6. Что означает: 6 часов боевого дежурства в радиосети, затем – другие 6 часов, в которые входят: переезд с места дежурства в воинскую часть, обед, отдых, подъём и опять переезд на точку боевого дежурства. Непрерывный сон, как правило, длился 3-4 часа. И так изо дня в день, в праздники и выходные. И ничего, молодые организмы быстро привыкали к такому ритму несения службы. Ещё тяжелее было во время учений, когда одна из двух смен радистов в полном составе выезжала на боевое дежурство в поле. Тогда – без сна – сутками. Нам объясняли командиры: "Понимаем, что трудно, но надо терпеть, у нас ограниченный контингент войск в Германии, от того, например, и смен радистов не хватает".
Кто служил в Германии, тот знает, что это значит – проходить воинскую службу в составе ограниченного контингента.
Но, всё же, как бы там ни было, служить в Группе советских войск в Германии было здорово!

ПОД ВЕЧНУЮ МЕЛОДИЮ СТРАННИКА

Вагон поезда "Сухуми – Ленинград" мягко покачивался под методично выстукиваемую колёсными парами по стальным рельсам вечную мелодию странника: ту-дух, ту-дух, ту-дух, ту-дух... Я медленно возвращался из мягких объятий безмятежного сна праведника . Яркий солнечный луч прицепился к окну купе и устроил гонку за чьей-то тенью по моим уже не спящим, но всё ещё прикрытыми веками глазам.
Трое товарищей – студентов-первокурсников: Володя Рогальский, Володя Лях и я, возвращались в Ростов-на-Дону из увлекательнейшего путешествия в Абхазию. Целую неделю мы гостили на родине нашего общего друга и однокурсника Гурама Джопуа. Просыпаться не хотелось, и в полудрёме я погрузился в приятнейшие воспоминания о нашей поездке и о том, что ей предшествовало.

Всё началось в тот день, когда на четвёртый этаж студенческого общежития №2, что на ул. Андрея Сладкого в Ростове-на-Дону, поступило радостное известие о том, что рабфаковцы по итогам выпускных экзаменов зачислены на первый курс отделения журналистики филологического факультета Ростовского государственного университета.
На этаже началась радостная кутерьма и сопутствующая ей предпраздничная суета – рабфаковцы готовились отметить это важное в жизни каждого из них событие. И только четверо из наших: Володя Рогальский, Тоня Переходченко, Нина Голосная и Володя Лях ходили по коридору общежития мрачнее тучи. Их не оказалось в списке зачисленных. Узнав об этой вопиющей несправедливости, я был не просто возмущён – я был взбешён.
Оба Володи – земляки и товарищи. Они были из города Миллерово, учились в одной школе. До поступления на рабфак вместе отслужили два года срочной службы в одном из подразделений в Группе Советских войск в Германии. После демобилизации, до поступления на рабфак, опять же вместе, работали на одном из заводов в городе Дружковке Донецкой области. Тоня – в Ростовской области, Нина – в Ставропольском крае до поступления на рабфак по году отработали на производстве.
Учились все они на рабфаке пусть и не лучше, но и не хуже других. Выпускные рабфаковские экзамены, они же – вступительные в университет, сдали успешно. И вот, мы – студенты, а они – нет. Почему!? С этим вопросом я стал приставать по одному практически к каждому из новоиспечённых студентов. Ответы были разные: от безразличного подёргивания плечами и невнятного – "Не знаю" – до изощрённого и выверенного: "Понимаешь, старик, это естественный отбор: умные, сильные и удачливые идут вперёд, не соответствующие этим критериям – отбрасываются назад". Оказался среди опрошенных и один конкретный советчик: "Ты это – брось бузить, Сергей, – прошипел он мне прямо в ухо, – Смотри, как бы и твоё поступление не пересмотрели. Творческий-то конкурс ты со скрипом прошёл". Совершенно неожиданная для меня новость про творческий конкурс "со скрипом" вкупе с весьма подозрительной осведомлённостью "советчика" о перипетиях нашего зачисления на первый курс университета окончательно убедили меня в том, что здесь что-то не чисто и бузить-то как раз и надо.
Вскоре по моей инициативе, искренне поддержанной секретарём комсомольской организации нашей группы Аликом Абдулгамидовым и старостой Ромой Ибрагимовым, недавние рабфаковцы, а ныне – студенты журфака собрались в одной из комнат общежития. Все были в курсе происходящего и потому, без всяких обиняков, в своей короткой речи я предложил коллегам в знак протеста против несправедливого решения руководства университета отказаться от собственного зачисления и поступать в университет на общих основаниях, повторно сдав вступительные экзамены. Поднялся шум и гвалт. Одни утверждали, что ничего мы этим протестом не добьёмся, ведь решение уже принято на самом высоком уровне, и вряд ли мы сможем что-то изменить, другие – и вовсе не собирались что-то менять в своей так удачно складывавшейся жизни. В итоге напрямую моё предложение не поддержал никто. Моя инициатива оказалась провальной. Ставить её на голосование было бессмысленно. Тогда-то на выручку и пришли старшие из нас по возрасту, наиболее умудрённые жизненным опытом и рассудительные Алик Абдулгамидов и Рома Ибрагимов. Они предложили отложить принятие радикального решения до вечера и отправились искать правду в ректорат университета.
Спустя несколько часов Рома и Алик вернулись улыбающимися и счастливыми. Они сообщили, что нашли правду и завтра ректором будет подписан соответствующий приказ. Так и случилось. На следующий день Володя Рогальский, Тоня Переходченко, Нина Голосная и Володя Лях официально были зачислены на первый курс отделения журналистики филологического факультета РГУ.

Тогда мы так и не узнали точной причины изначального не зачисления четырёх наших товарищей по рабфаку на учёбу в университет.
Позже, правда, всё тот же "посвящённый" "конкретный советчик" проговорился как-то, что виною тому была так называемая "аморалка". Дело в том, что во время учёбы на рабфаке между комсомольцем Володей Рогальским и кандидатом в члены КПСС Тоней Переходченко, а также комсомольцем Володей Лях и кандидатом в члены КПСС Ниной Голосной возникли глубокие чувства, которые, впрочем, они ни от кого и не скрывали. Влюблённые, они с лёгкостью совмещали прилежность в учёбе с искренними романтическими отношениями. Тем не менее кто-то из "блюстителей нравственности" не преминул донести партийному руководству филологического факультета об этой, с его точки зрения, "вопиющей аморалке", и, как результат, была сделана попытка не зачислить влюблённых на первый курс университета.
И только личное вмешательство в создавшуюся ситуацию выдающегося учёного и блистательного руководителя, профессора, декана филологического факультета Якова Романовича Симкина позволило восстановить справедливость – зачислить наших товарищей на первый курс университета.

Мужской половиной новоиспечённых студентов тут же было решено незамедлительно отметить это важное событие по кружечке-другой "Жигулёвского" в ближайшей пивной точке "У дяди Миши". И вот уже наша дружная троица, весело переговариваясь, то и дело подтрунивая друг над другом, торопливой походкой, чуть ли не в припрыжку, отправилась к "дяде Мише". Правда, это просто так красиво говорится: "По кружечке-другой". На самом деле, порой всё бывало несколько иначе. Ну а уж в этот раз и сам повод был настолько "могучий", что изначально никто и не сомневался в том, что сегодня-то кружечкой-другой дело точно не закончится. Так оно и получилось.
После третьей кружки пенного напитка, вдоволь наговорившись о перипетиях учёбы на рабфаке и, как водится, о "подвигах" на предшествовавшей учёбе армейской службе, друзья всерьёз озадачились перспективой организации совместного отдыха на первых в их жизни студенческих летних каникулах, а по сути – первого длительного отдыха за последние несколько лет. Хотелось так всё организовать и так отдохнуть, чтобы не было обидно, как казалось нам тогда, за бесцельно прожитую юность в армейских сапогах! Так как же и где отдохнуть-то "на всю катушку", когда в кармане сегодня нет "ни шиша", а в перспективе – лишь сорокарублёвая месячная стипендия?
"Ответ" сам подошёл к нашему столу с четырьмя кружками пива в руках. "Ребята, а чего это вы меня-то не позвали? – с некоторой укоризной в голосе спросил Гурам Джопуа, расстанавливая перед каждым из нас по кружке пива и оставив себе одну. И продолжил: – Я вас ищу-ищу... Хорошо, что хоть девчонки подсказали, где вас можно найти".
Мы, не сговариваясь, переглянулись: похоже, что одновременно у каждого из нас в мыслях нарисовалась чарующая картина пальмово-галечного Черноморского побережья Кавказа, и ярким прожектором вспыхнула одна и та же идея: "А не махнуть ли нам в гости к Гураму, на его родину – в Абхазию?!". "А что?! – развивалась идея далее, – поездка в эту южную солнечную республику в качестве гостей могла бы оказаться не только увлекательной, но, что немаловажно, а в нашем случае это, пожалуй, главное – малозатратной". Мы совершенно справедливо полагали, что гостевой статус избавит нас, по меньшей мере, от двух основных наиболее затратных финансовых статей: оплаты проживания и питания.
Далее разговор пошёл только вокруг воспоминаний об учёбе на рабфаке. Причём, каждое воспоминание двух Володь или моё начиналось в разных вариациях, но почему-то с одной и той же фразы: "А помнишь, Гурам, как я помог тебе?". Далее перечислялись случаи из учёбы, которые, впрочем, никто уже толком и не помнил – то ли были они, то ли нет: с написанием сочинения, как "прикрыл" на занятиях по истории или литературе. И так далее, и тому подобное. Друзья явно хотели выпятить свои якобы заслуги в том, что во многом благодаря именно их помощи Гурам Джопуа стал студентом.
Из врождённой скромности Гурам не напоминал друзьям о тех эпизодах, когда, в свою очередь, и он "помогал" и "прикрывал" каждого из нас. Он лишь тихо соглашался с тем, что ему помогали с учёбой его товарищи и с готовностью, раз за разом, бегал к пивному крану дяди Миши наполнять свой и наши бокалы всё новыми и новыми порциями золотистого пенного напитка. Гурам Джопуа с удовольствием проставлялся!
Но мы-то хотели большего, мы-то жаждали главного – приглашения в гости к нему на родину. И вот, наконец, когда уже было выпито достаточно большое количество кружек пива и воспоминания едва ли не пошли по второму-третьему кругу, я спросил прямо: "Гурам, а не пригласить ли тебе нас на недельку к себе домой в гости?" К чести Гурама, этот, как нам казалось, сложнейший вопрос, не только не отправил его в ступор, а, напротив, искренне обрадовал. "Я и сам хотел пригласить вас, – с радостью сказал он, – да вот боялся, что вы откажетесь. Родители будут очень рады видеть моих друзей в гостях у нас дома в любое удобное для вас время". Тут же договорились, что "удобное для нас время" будет послезавтра, когда получим стипендию. И, "дабы не тратить лишнее время на дорогу", решили ехать не поездом, а лететь в Сухуми самолётом, тем же рейсом, билет на который Гурам купил себе чуть ранее.
Пацаны сказали – пацаны сделали! В гости к Гураму мы летели с одной парой ласт, с одной маской и дыхательной трубкой для подводного плавания, и ружьём для подводной охоты. Ружьё – на всякий случай, вдруг что-то пойдёт не так и пропитание придётся добывать в море самостоятельно.
В аэропорту Сухуми нас встретили влажная жара и один из многочисленных родственников Гурама на стареньком, видавшем виды "Москвиче - 412".
Разместившись в поданном автотранспорте, наша дружная четвёрка во главе с водителем отправилась далее к месту назначения, на родину нашего однокурсника, в одно из сел Очамчырского района Абхазии.
Смеркалось, духота и повышенная влажность делали своё мерзкое дело – нас мутило и укачивало, врывающийся горячий ветер через настежь раскрытые окна "Москвича" лишь слегка помогал справляться с этим субтропическим кошмаром.
Через какой-то "паршивый" час "Москвич" наконец-то затормозил на пыльной дороге и остановился у подворья родителей Гурама, утопающего в бурной субтропической древесно-кустарной растительности.
Для сна и отдыха друзьям Гурама был отведён первый этаж отдельно стоящего, ещё недостроенного двухэтажного деревянного здания.
– Этот дом, – пояснил Гурам, – отец строит для меня.
– Главной ценностью для абхазов является их семья, – продолжил он, – наш народ чтит родственные узы. Многие молодые пары после свадьбы остаются жить вместе с родителями. Затем появляется новое поколение, и семья становится ещё больше. Это совершенно нормально, и даже в современной Абхазии можно встретить семьи из трёх-четырёх поколений, что живут под одной крышей.
Здорово, решили мы. Гурам ещё только-только поступил учиться в университет, а ему родители уже дом строят!
Прямо возле строящегося для Гурама дома рос высоченный инжир – древнейшее из упоминаемых историей плодовое дерево. Его развесистые ветки провисали от множества плодов. Но, увы – созреть они должны были только в конце лета или начале осени, и полакомиться ими нам было не суждено…
Позавтракав традиционными бутербродами с крепким пахучим чаем, мы, как правило, отправлялись к морю. Добирались до него на заезженном автобусе, служившем общественным транспортом, минут за 15-20. Накупавшись и нанырявшись вдоволь в чистом и лучезарном Чёрном море, прожарившись, лёжа на гальке под палящим южным солнцем, довольные, но весьма проголодавшиеся, возвращались домой к Гураму.
Здесь нас ждал традиционный абхазский ужин: абыста (мамалыга – кукурузная каша) и большущая чаша овощного салата из томатов, огурцов и болгарского перца, залитого растительным маслом и вздобренного внушительной порцией острого перца.
Острый овощной салат очень понравился Володе Рогальскому. С той памятной поездки в гости к Гураму он уже больше никогда не смог притронуться к овощному салату без присутствия в нём острого перца.
Мне очень понравилась абыста, которую я здесь пробовал впервые. Готовила её низенькая и щупленькая, тихая и незаметная бабушка Гурама. Она не говорила на русском языке, но всё понимала, что говорили ей. Бабушка была очень довольна, просто счастлива, когда узнала, что среди гостей есть истинный ценитель её непревзойдённого кулинарного таланта.
К большому сожалению, тогда мы ещё не знали, что у абхазов к абысте, вареной говядине и соусу из фасоли допускается прикасаться лишь руками. Всеми этими сказочными на вкус блюдами нас угощала хлебосольная семья Джопуа. Ели же мы всё ложками и вилками, а хозяева, из природной скромности, не делали нам по этому поводу каких-либо замечаний.
Эх, как здорово было бы приехать ещё разок в Абхазию и поесть вдоволь, как принято там, чисто вымытыми руками, абысту, варёную говядину и соус из фасоли!
Спиртного родители Гурама нам ни разу не предложили. Не принято это у абхазов – детям спиртные напитки предлагать. А ведь мы для них тогда были детьми, а бабушке Гурама – даже внуками.
И вот однажды, прогуливаясь по газонной части обширного подворья семьи Джопуа, Володя Лях споткнулся обо что-то твёрдое, круглое и блестящее, едва заметно выступавшее над газоном. Это "что-то" на поверку оказалось стальной закручивающейся пробкой. Открутив, из любопытства, пробку, мы обнаружили на её внутренней стороне припаянную медную цепочку с прикреплённой к ней металлической кружкой с длинной ручкой. Эта кружка-ковш свободно выходила и заходила в горловину, как мы уже поняли, какой-то ёмкости, зарытой в землю. Дальнейшее исследование столь неожиданной находки показало, что ёмкость заполнена лёгким, великолепным на вкус, виноградным вином. Кружечка нырнула в ёмкость трижды, по разу для каждого из нас, и настроение наше стало просто великолепным! О своей находке мы решили не распространяться среди принимающей гостей стороны, тем самым сделав её нашей небольшой, но такой тонизирующей и приятной на вкус тайной. Решили также особо не злоупотреблять находкой, дабы, как говорится, "и волки были сыты, и овцы – целы". И мы не злоупотребляли. "Ныряли" в ёмкость только по вечерам, после ужина, на сон грядущий, и не более, чем по разу на каждого.
Денег у нас было в обрез, оставалась сумма только на билеты на обратную дорогу. Но, как правильно говорят: "Голод не тётка, пирожка не поднесёт". Да ещё этот "треклятый" шашлычный дымок, что дурманящим запахом накрывал нас раз за разом на галечном черноморском пляже. И однажды мы не выдержали. Решили тогда, что потом как-то выкрутимся, а сейчас сытно и вкусно поедим. Взяли и купили шашлычка по шампурчику на каждого. Вкусно и сытно, конечно, было, но приобрести на обратную дорогу теперь мы могли только два билета.
Стремительно пролетела запланированная нами неделя отдыха в Абхазии. Злоупотреблять гостеприимством семьи Джопуа мы не стали. И вот уже мчит нас на железнодорожный вокзал в Сухуми всё тот же раздолбанный "Москвич". За рулём всё тот же родственник Гурама. Всё та же влажность и духота. И только мы другие: отдохнувшие, загорелые, счастливые! Мы возвращаемся домой!
 Из лучших, думаю, побуждений, в дорогу Гурам дал нам добытую им где-то пол-литровую бутылку чачи. Налита она была в зеленоватую бутылку с весёлой наклейкой, на которой был изображён улыбающийся Буратино с двухсотграммовым стаканом в вытянутой руке.
Лучше бы он нам её не давал!..
Как мы и предполагали, на оставшиеся у нас деньги, мы смогли купить два билета в купейный вагон (в плацкартный вагон билетов не оказалось). За оставшиеся деньги, отданные проводнику, нам позволили вселить в наше купе ещё одного из нас – безбилетника. Кто именно из нас безбилетник понять было нельзя, ведь в пору СССР проездные билеты на поезда продавались без указания фамилии его обладателя.
В купе, помимо нас троих, оказалась тихая и седовласая пожилая семейная пара. Они возвращались с отдыха на Черноморском побережье в Ригу, с заездом на пару дней в Ленинград. Так они нам сказали при принятом в совместной поездке в купе знакомстве. Мы, естественно, представились студентами из Ростова-на-Дону, возвращающимися из недельного отдыха у товарища.
Два Володи разместились на нижней полке, улегшись вальтом , я – на верхней. Вагон слегка покачивало под методичный стук колёс. Я углубился в чтение увлекательной книги братьев Аркадия и Георгия Вайнеров "Я, следователь…". 
При "внедрении" безбилетника в наше купе нам удалось сэкономить небольшую сумму, которой, по нашим подсчётам, должно было хватить на три кусочка хлеба и три тарелки борща в вагоне-ресторане. Решили, что до посещения ресторана будем тянуть как можно дольше, чтобы лечь спать сытыми: лучше часов до восьми вечера. Время тянулось удивительно долго, кишки начинали предательски попискивать в животе, очень хотелось кушать. Сначала через полчаса, а затем – через каждые 10-15 минут кто-то из нас уточнял время. Смогли продержаться только до шести часов вечера. Всё. Надо идти кушать. Это решение пришло каждому из нас практически одновременно. Встали и пошли, не забыв захватить с собой, "для аппетита", чачу и для развлечения – мой кассетный магнитофон-диктофон "Спутник 403". Этот магнитофон с функцией диктофона купили мне родители в подарок, в связи с моим поступлением на отделение журналистики Ростовского госуниверситета, чтобы я мог интервью брать у героев моих будущих публикаций в СМИ.
Именно бутылка чачи и мой магнитофон стали главными "виновниками" развернувшихся чуть позже в поезде событий, которые запросто могли бы круто изменить судьбу каждого из друзей-студентов, возвращавшихся с отдыха на черноморском побережье в столицу Тихого Дона.
Мы выбрали столик в середине вагона-ресторана и уселись за него. Володя Лях установил чачу в бутылкодержатель на столе. Здесь мы мысленно поблагодарили Гурама за то, что его чача оказалась в бутылке из-под лимонада. Нам не пришлось её прятать от официантки. Лимонад, как говорится, он и в ресторане лимонад, какой за него может быть спрос? Здесь же, на обеденном столе, я разместил и свой магнитофон.
К нам тут же подошла молодая, симпатичная и стройная официантка с блокнотом и карандашом в руке.
– Слушаю вас, – сказала она мягким, приветливым голосом и приготовилась записывать наш заказ.
– Три кусочка чёрного хлеба, три полные порции борща и три пустых стакана для нашего лимонада, – заказал я за всех.
– И всё!? – спросила официантка и её тонкие, ухоженные брови в удивлении вздыбились шалашиком на её красивом лице.
– Всё! – сказал, как отрезал, я.
– Пить, мальчики, что-нибудь, будете? – не унималась симпатичная официантка.
– Нет, нет, нет! – торопливо загалдели мы в три голоса.
Официантка спрятала карандаш и блокнот в свой белый фартук-передник, элегантно развернулась, пренебрежительно фыркнула и, явно недовольная столь незначительным заказом, неторопливо, виляя аппетитными бёдрами, затянутыми в узкую чёрную юбку, отправилась на кухню.
Вскоре перед нами на столе появились три пустых гранёных двухсотграммовых стакана, тарелочка с тремя кусочками чёрного хлеба и три миски горячего, издающего чарующий аромат борща.
– Ну, что, по первой, для аппетита!? – предложил Володя Лях.
Мы согласно закивали головами, прожёвывая хлеб и дуя в ложки с горячим борщом, остужая его.
Володя налил в наши стаканы "лимонада" – по чуть-чуть. И тут же сказал: "Серёга, ставь "Птицу"!" "Птицей", для краткости, мы называли популярный тогда в Советском Союзе вокально-инструментальный ансамбль "Синяя птица".
Я передвинул клавишу магнитофона в позицию "воспроизведение", из его динамика зазвучало мелодичное и лиричное:
"На-на-на-на-на, на-на-на-на-на, на-на-на-на-на-на.
На-на-на-на-на, на-на-на-на-на, на-на-на-на-на-на.
Ты мне не снишься вот уж неделю,
Сны пролетают белой метелью.
Сны пролетают синею птицей,
В облаке тают, как небылицы.
Ты мне не снишься, я тебе тоже
И ничего мы сделать не можем.
Словно чужими стали друг другу
И между нами, и между нами белая вьюга…"
Пока звучала эта трёхминутная песня и мы уплетали борщ, Володя Лях успел ещё пару раз налить нам чачи по "чуть-чуть". Закончилась песня, с нею – борщ и чача. Пора было отправляться в своё купе. Разочарованные столь скоротечным пребыванием в ресторане, мы решили слегка расслабиться и ещё чуток посидеть в этом гастрономическом приюте, послушать хотя бы музыку. Только собрались включить магнитофон, как к нашему столику подошёл какой-то юноша, младше нас, на прикидку – года на два.
– Ребята, – обратился он к нам, – поставьте, пожалуйста, ещё раз песню "Ты мне не снишься". Нашим девочкам она очень понравилась, – и он указал на расположенный недалеко от нас столик, за которым сидели две девушки и ещё один юноша.
– Конечно, поставим. Нет проблем, – сказал я и потянулся к клавише на магнитофоне. Мою руку тут же остановил Володя Лях.
– Проблем, конечно, нет, – сказал он, придерживая мою руку, – но, давайте договоримся так: бутылка вина – ваша, песня – наша!
– Конечно, конечно! – торопливо согласился культурный юноша и, быстренько смотавшись к своему столику, вернулся с непочатой бутылкой сухого белого вина "Рислинг" и водрузил её на наш столик.
Я нажал клавишу диктофона и из его динамика вновь зазвучала песня "Ты мне не снишься".
Наша бутылка оказалась пустой, когда песня дошла до слов:
"Ты мне не снишься, кто ж тут виновен
Если ошибку звали любовью?
Сами назвали, сами решили
Не понимая, что поспе…".
Володя Лях нажал на клавишу диктофона "стоп". Песня оборвалась на полуслове. Ещё через десяток секунд всё тот же юноша с бутылкой "Рислинга" вновь стоял у нашего столика. Песня зазвучала вновь. Так повторилось ещё раз. Наконец, в очередной, третий, приход юноши c бутылкой "Рислинга", Володя Рогальский "пожалел" юношу.
– Ну, что ты ходишь и ходишь? Устал уже, наверное. Давай мы просто пересядем за ваш столик, и тогда никуда ходить тебе не придётся. – От такого "железного" аргумента Володи Рогальского юноша отказываться даже и не подумал.
И вот мы уже всемером сидим в вагоне-ресторане за общим столиком: со стороны принимающей стороны закуски вкусной и разнообразной валом, вино льётся рекою, с нашей – безостановочно звучат песни ВИА "Синяя птица". Идёт задушевный разговор-знакомство на тему: кто и откуда, куда и зачем? Знакомство идёт размеренно, никто никого не утомляет излишними деталями.
И только когда подошла очередь представиться юноше, который таскал нам бутылки с вином, произошла некая заминка.
– Зовут меня Егор, а как фамилия – не скажу! – заявил Егор, отправив тем самым всех присутствующих в некоторый вопросительно-восклицательный ступор.
– Как это так, мы, так сказать, открыто, всей душой. А ты…? – читалось на лицах компаньонов Егора.
– Нет, так не пойдёт! – решительно возразил Володя Рогальский, –  и "строго" добавил, – А ну, говори свою фамилию!
– Не скажу! – упрямился Егор, и тут же, смягчившись, пояснил: – Потому что смеяться будете!
– Смеяться не будем! – твёрдо пообещали присутствовавшие. Шесть пар глаз с нескрываемым любопытством пялились на Егора.
– Ладно, – с глубоким вздохом, сказал Егор, – Верблюд моя фамилия.
Все за столом буквально покатились от хохота…
– Ну, я же говорил, – мрачно сказал Егор и шмыгнул обиженно носом.
Все быстро успокоились, извинились перед Егором за свою несдержанность, и разговор перешёл в плавное и тихое русло. Как оказалось, наши попутчики из разных ВУЗов Москвы, все студенты второго курса и возвращаются на учёбу. Девушки – из педагогического университета, а Егор Верблюд и его товарищ – из института Советской торговли. Девушек звали Лиза и Соня, друга Егора – Иваном. Как не трудно догадаться, за финансовую составляющую нашего, теперь уже общего, стола в ресторане отвечали Егор и Иван.
Через некоторое время девушки попросились отлучится, как было понятно без лишних слов, "припудрить носик". Лизы и Сони какое-то время не было. Затем вернулась одна, чем-то расстроенная, Соня. На наше: "Что случилось!?" – она ответила: "У Лизы украли фирменные джинсы, и она плачет".
Что значили для молодого человека в 1980 году фирменные джинсы!? Это поймёт только тот, кто имел в те годы эти заграничные штаны! Джинсы для советского человека были не просто одеждой. Это был символ свободы и успеха. Джинсы в СССР 70-х – 80-х годов – это модно, это стильно, это круто, это просто отпад!
Какая неприятность! Какая подлая кража! У нашей прекрасной, ставшей нам уже такой родной и близкой, Лизы украли самое дорогое, что у неё было – импортные джинсы!
В изрядно захмелевших головах друзей-студентов беспорядочно замельтешили мысли: надо что-то делать…, надо искать вора…, надо вернуть джинсы плачущей девушке…
"А как бы поступил в подобном случае инспектор уголовного розыска капитан Тихонов ?" –  спросил я сам себя. И тут же дал себе, как мне тогда казалось, твёрдый, решительный и единственно верный ответ: капитан милиции Тихонов организовал бы и лично возглавил расследование этого вопиющего преступления, нашёл бы вора и вернул джинсы плачущей Лизе!
– За то время, как мы узнали о пропаже джинсов у Лизы, поезд не делал ни одной остановки, вор мог всё ещё находиться в вагоне и его можно найти, задержать и вернуть пропажу девушке. И это сделаем мы, инспектора уголовного розыска: старший лейтенант (как жаль, что не могу представиться капитаном, по возрасту не подходит звание-то…) Левченко и лейтенанты Рогальский и Лях, – коротко проинструктировал я своих товарищей.
Оба Володи с готовностью согласились с моими доводами, но у них возник один, на их взгляд, наиважнейший вопрос: "А если народ потребует удостоверение, что им тогда предъявлять?" Вопрос не застал меня врасплох, проблема с удостоверениями была решена быстро и кардинально: Володе Рогальскому я вручил своё изрядно потрёпанное из тонкой бумаги удостоверение слушателя подготовительного отделения Ростовского государственного университета с моей фотографией в армейской форме в нём, а Володе Ляху – кусочек серой картонки – пропуск в студенческое общежитие, вовсе без какой-либо фотографии. Парни остались довольны. Володя Лях для "строгости" и подчёркнутой официальности решил ещё надеть модные в то время солнцезащитные очки со сменяющимися пластиковыми линзами.
Действовать решили так. Обыск в купе, где разместились девушки, самостоятельно не производить, а предложить пассажирам добровольно открыть свои чемоданы и предъявить их содержимое. Подозрительных же лиц было решено доставлять в сопровождении "лейтенантов" в наше купе, где я, следователь – "старший лейтенант", под запись в блокноте, буду производить их опрос.
На том и порешили. Я остался в нашем купе поджидать привода подозреваемых, а мои товарищи отправились на место преступления в вагон, где ехали наши новые знакомые девушки Лиза и Соня.
Дислокация вагонов, где ехали мы и девушки, была такова, что между нашим и их вагонами находился вагон-ресторан. Таким образом, подозреваемых лейтенанты Рогальский и Лях водили ко мне через вагон-ресторан.
Время приближалось к полуночи, когда молодые "инспектора уголовного розыска" приступили к следственным действиям. Перепуганных соседей по нашему купе – старичков я, как мог, успокоил и вежливо предупредил, чтобы они лежали на своих местах смирно и не мешали следственным действиям. Старики решили вместе перебраться на верхнюю полку купе и вскоре там затихли. Сам я сел за купейный столик, открыл блокнот и положил рядом с ним авторучку.
"Лейтенантов" долго не было. Через некоторое время меня стало непреодолимо клонить ко сну. Решил взбодриться и вышел из купе. И тут же, в конце вагона увидел Володю Ляха, сопровождавшего какого-то юношу. Подозреваемый, догадался я.
Решив, что солиднее будет встретить подозреваемого в купе, я резко развернулся и, юркнув в приоткрытую дверь, закрыл её и уселся за столиком.
В дверь купе раздался стук и тут же она приоткрылась. Физиономия Володи Ляха в солнцезащитных очках просунулась в приоткрытую дверь и стала выискивать меня в полутёмном купе подслеповатым взглядом крота.
– Товарищ старший лейтенант, разрешите ввести подозреваемого? – обратился во тьму купе Володя Лях.
– Вводите, товарищ лейтенант! – незамедлительно ответил я ему.
В купе, чуть сконфузившись, вошёл юноша лет 17-18, кавказской внешности.
– Присаживайтесь, – сказал я ему. Лейтенанта я попросил подождать подозреваемого за дверью купе.
– Итак, молодой человек, – начал я допрос, – фамилия, имя, отчество, сколько вам лет, где прописаны, где живёте на постоянной основе, где находились в момент пропажи джинсовых брюк девушки!?
Все эти вопросы я задавал подозреваемому быстро, почти скороговоркой, пологая, что тем самым я не даю возможности допрашиваему задуматься, что-то придумать и соврать.
К чести допрашиваемого, он так же быстро давал свои ответы: "Ашот Аванесович Петросян, 17 лет, прописан и живу в Сухуми. Где находился в момент кражи сказать не могу, так как не знаю, когда кража произошла", –  ответил подозреваемый на все мои вопросы без единой запинки и, как я решил, честно. Но всё же напоследок я припас самый каверзный вопрос.
– А ты комсомолец? – спросил я его без обиняков. Далее я собирался взять с Ашота честное комсомольское слово в том, что он ничего не воровал и ничего не видел, и на этом расстаться с ним. Ответ Ашота озадачил меня. Он стал для меня полной неожиданностью.
– Нет, я не комсомолец, – не моргнув глазом, сказал Ашот.
Ничего себе! Да, дела! Ведь, какую же клятву или обещание брать с не комсомольца, я и не знаю. На какую-то секунду я растерялся, но тут же нашёлся и придумал.
– Знаешь, Ашот, а это очень плохо, что ты до сих пор не комсомолец, – сказал я. – Пообещай мне вступить в комсомол в ближайшее же время!
– Обещаю! – несколько торопливо, но, как показалось мне, искренне и твёрдо заверил меня Ашот.
На этом мы с ним и распрощались, пожав друг-другу руки.
Ашот вышел из купе и тут же в дверь просунулась голова Володи Рогальского.
– Товарищ старший лейтенант, подозреваемая по вашему приказанию доставлена! Разрешите ввести? – отрапортовал он.   
– Отлично, товарищ лейтенант! – похвалил я "опера" и разрешил ввести подозреваемую.
"Подозреваемой" оказалась стройная, весьма привлекательной внешности, жгучая брюнетка с правильными чертами лица и стройной фигурой девушка лет 18-ти. Она несколько развязано, без моего приглашения уселась напротив меня, закинула фривольно ногу на ногу и тут же атаковала меня потоком претензий.
– На каком основании меня обыскивают, задерживают и допрашивают!? – возмущённо затараторила она. – Поясните мне, товарищ старший лейтенант!
Сказанное ею "товарищ старший лейтенант" весьма потешило моё самолюбие и тут же настроило на миролюбивый и лирический лад.
– А давайте познакомимся, девушка. Никто вас не обыскивал, вы сами предъявили свой багаж… вы не подозреваемая и никто вас не задерживал… вы свидетель и вас просто опрашивают… а чем занимаетесь по жизни? … а далеко ли вы следуете? ...
Выяснив, что девушку зовут Татьяна, что она студентка, что она ничего не видела, не знает и знать не хочет ни про какую кражу джинсовых штанов, что она выходит в Краснодаре через каких-то полчаса, я тут же потерял к ней всякий интерес и по-быстрому попрощался.
Шёл третий час ночи. Поток подозреваемых иссяк… "Лейтенанты" куда-то запропастились… "Старлея" разморило и вновь неудержимо потянуло ко сну. Он прилёг, "только на секундочку", на нижней полочке, лишь "на чуток" прикрыл глаза и тут же забылся глубоким и безмятежным сном.
А между тем, на верхней полке купе, плотно прижавшись друг к другу худенькими тельцами, замерев, боясь лишний раз шелохнуться, теснилась пожилая седовласая пара рижан. Их подслеповатые бессонные стариковские глаза со страхом и непроходящей тревогой смотрели на отходящего ко сну молодого, так уставшего "старшего лейтенанта"…

Вагон поезда "Сухуми – Ленинград" мягко покачивался под мелодичный выстук железными колесами по металлическим рельсам вечной мелодии странника. Я медленно возвращался из мягких объятий безмятежного сна праведника. Яркий солнечный луч прицепился к окну купе и устроил гонку за чьей-то тенью, по моим уже не спящим, но ещё прикрытым веками глазам.

Наконец я открыл глаза и, не вставая с постели, широко зевнул и с удовольствием потянулся во весь рост, окончательно пробуждаясь.  Взглянул на часы. Было около 6 часов утра. Скоро Ростов-на-Дону. Надо успеть умыться и привести себя в порядок. В 7.20 утра нам выходить.
Я встал, взял полотенце, мыло, зубные щётку и пасту и выбрался из купе. Накинув белое вафельное полотенце на плечо, уверенной походкой направился в туалетную комнату.
Практически во всех купе уже были приоткрыты двери. Проходя мимо них, я обратил внимание, что многие пассажиры смотрят на меня каким-то настороженным, тревожно-любопытным взглядом.
– Странно как-то, – подумал я, – чего это они вылупляются, будто знают меня и хотят что-то сказать.
Вернувшись в купе, я застал Рогальского и Ляха, торопливо рассовывавших свои вещи по дорожным сумкам. Стал собираться и я.
– А где колпачок от моей авторучки? И одна пластиковая линза от твоих очков, Володя? – задался я актуальными, на мой взгляд, вопросами пассажира, готовящегося к выходу из поезда.
Парни уже стояли у выхода из купе. Их сумки – на моей нижней полке.
– Эх, Серёга, какой колпачок, какая линза!? Да мы чуть головы здесь не потеряли! – заметно нервничая, ответил Лях. 
– А что было-то, ребята? – спросил я своих друзей, сразу же вспомнив тревожные взгляды в мою сторону со стороны пассажиров нашего вагона.
– Всё нормально было, – успокоил меня Рогальский. – Просто нам с Ляхом надо сейчас раствориться среди пассажиров и незаметно покинуть поезд, как только он остановится в Ростове. А ты с нашими сумками спокойно выходи. Ты ничего не делал плохого. Тебе ничего не будет. На вокзале встретимся.
Парни вышли из купе и отправились по вагону в разные стороны.
Через несколько минут поезд стал притормаживать, вскоре он медленно и мягко втянул своё многовагонное тело на перрон железнодорожного вокзала Ростов-Главный.
Обвешанный дорожными сумками, с подводным ружьём в чехле, я стал пробираться к выходу из вагона. На этот раз пассажиры, продолжая рассматривать меня, уже не молчали, а о чём-то перешёптывались.
– Ишь ты, смотри, главный их пошёл. Эк, как вышагивает чинно! – прошипела мне вслед одна из пассажирок. – И кто только оружие таким доверяет!?
– А где же твои друзья? – спросила меня на прощание проводница уже на перроне Ростовского ж/д вокзала, и добавила: – Ну, вы, парни, и даёте, нашего Гогу чуть до инфаркта не довели! Спасибо должны нам сказать, что мы вас в милицию в Краснодаре не сдали!
Сконфуженно улыбаясь, я озадаченно промямлил в ответ что-то типа "извиняемся" и "спасибо" и торопливо покинул перрон, а затем и железнодорожный вокзал.
Уже на трамвайной остановке ко мне присоединились мои друзья – Рогальский и Лях. Парни подхватили свои сумки и вошли в подошедший трамвай. Среди других пассажиров ехали молча. Через несколько минут мы вышли у Центрального рынка и направились по проспекту Будённого вниз, к Дону. На набережной Дона нашли лавочку и сели на неё, передохнуть, отдышаться и обсудить произошедшее.
Был понедельник, около 8 утра. У пирса, на ласковой донской волне мирно покачивались, отработав напряжённые выходные дни, два прогулочных теплохода типа "Москва".
– Эх, пивка бы для разговора, – мечтательно высказался Володя Лях.
– Да, уж! – согласились с глубокими вздохами мы с Володей Рогальским.
В эту же минуту со стороны Дона, с палубы одного из теплоходов "Москва", раздался залихватский свист и громкий оклик: "Серёга! Ты, что ли!?"
Присмотревшись к кричавшему морячку, я с радостью понял, что тот самый "Серёга" – это я! К нам приближался плотно сложенный, коренастый, широколицый морячок с кудрявой рыжеватой шевелюрой – мой давний друг и одноклассник Тимка Филипчук!
Мы обнялись с Тимкой и потрясли друг друга, поочерёдно слегка приподнимая над мостовой то он меня, то я его.
Я представил своего одноклассника своим студенческим друзьям. Уже через пару минут общения с Тимофеем в наш незатейливый разговор вклинился с вполне резонным на тот момент вопросом Володя Рогальский.
– А что, Тима!? Пиво на вашей каравелле есть?! – скорее утвердительно, чем вопросительно, с нескрываемой надеждой в голосе спросил он.
– Конечно, есть! – подскочил с лавочки Тимофей. – Сейчас принесу.
Ещё через пару минут друзья-студенты, сидя на лавочке на набережной Дона, с наслаждением потягивали прямо из бутылок прохладное классическое жигулёвское пиво. Тимофей пить пиво не стал.
– Служба, – пояснил он.
Ещё через какое-то время Тима Филипчук распрощался с нами и отправился на службу, на свой катер.
А мы, попивая пивко, приступили к обсуждению поездки в поезде из Сухуми в Ростов-на-Дону и затеянного нами расследования пропажи джинсов у Лизы.
– А что было-то, ребята? – повторил я свой вопрос, ответ на который пытался получить ещё в нашем купе.
И ребята, дополняя друг друга, рассказали, что же произошло в поезде в ходе нашего расследования.
Сначала всё шло по плану. Как мы и договорились, "лейтенанты" –  Рогальский и Лях – отправились в вагон, где ехали Лиза и Соня. Там они должны были попросить соседей пострадавшей предъявить свои вещи, а затем пригласить их ко мне на допрос.
Первая неожиданность случилась, когда "лейтенанты" обнаружили, что вагон, в котором ехали Лиза и Соня оказался не купейным, а плацкартным. В этом случае подозреваемых в краже штанов оказывалось не двое соседей по купе Сони и Лизы, как мы предполагали, – их становилось свыше полусотни. Плацкартный, 54-х местный, вагон был забит пассажирами до отказа.
Сообразив, к счастью, что более полусотни подозреваемых нам не осилить, Рогальский и Лях решили ограничиться опросом и проверкой вещей только в одной секции плацкартного вагона, в которой разместились, помимо Лизы и Сони, ещё 4 пассажира.
Уверенный вид "лейтенантов" в штатском и искренние слёзы Лизы, плюс не терпящее возражений предложение "милиционеров" предъявить личные вещи для изучения наличия среди них пропавших джинсов, сделали своё дело. Ближайшие соседи потерпевшей, ворча и тихо поругиваясь, всё же выволокли свои чемоданы и сумки, раскрыли их и продемонстрировали отсутствие наличия среди их вещей пропавших импортных штанов.
Как предварительно мы и договаривались, Рогальский и Лях не прикоснулись ни к одному из чемоданов и тем более – ни к одной из вещей в них.
Первый этап расследования, пусть пока и без успеха, был завершён. Далее "лейтенанты" пригласили первых двух подозреваемых следовать с ними в соседний вагон на беседу со "следователем", то есть, со мной. Первые два подозреваемых, как вы уже знаете, были доставлены к "следователю" и допрошены им, без особых затруднений и происшествий.
Далее всё вновь пошло не так, как предполагалось. Напомню, что подозреваемых "лейтенанты" Рогальский и Лях водили в наше купе через вагон-ресторан.
Так вот, когда они водили в наше купе подозреваемых, время было уже глубоко за полночь. В эти часы повар вагона-ресторана, он же по совместительству – сторож, громадный по росту и ширине, с густо поросшей волосами внушительной грудью грузин, подставив пару стульев между двумя застольными лавочками, расположился поперёк вагона, намереваясь, таким образом, коротать ночь. Но не тут-то было. "Лейтенанты" делали своё дело. В первых двух случаях доставки подозреваемых к следователю Гиви ворчал, но поднимался со своего лежбища и пропускал их.
Когда же пришла очередь пропускать "лейтенантов" в третий и четвёртый раз, Гиви взбунтовался. Он отказался вставать со своего ложа.
"На нэт и суда нэт", – сказал "лейтенант" Рогальский и взобрался на Гиви, как на пригорок, наступив одной, а потом и второй нагой на громадный живот грузина. Затем он, тут же соскочив с него, элегантно предложил руку следовавшей за ним "подозреваемой" девушке, с тем, чтобы и она последовала его примеру.
Гиви взревел от такой наглости "лейтенанта" и, вскочив на ноги, тут же попытался отвесить Володе Рогальскому увесистую оплеуху. Не ожидая подобной прыти от грузного грузина, Володя, тем не менее, успел отпрянуть от волосатого кулачища и, поднырнув под руку нападавшего, зарядил ему серию стремительных ударов с обеих рук в его жирное пузо (выше достать он не мог). Пузо грузина затряслось, как студень.
Сам обладатель этого пузища неуклюже развернулся и рванул от Рогальского, опрокидывая всё на своём пути, по вагону-ресторану, а затем и по нашему вагону, в самый его конец, где в специально отведённом купе отдыхала смена проводниц поезда.
Володя, войдя в раж преследователя, мчался за ним и настиг его, когда тот уже с криками и воплями ворвался в купе отдыхающих проводниц и, наступая на спящих женщин, карабкался на верхнюю полку.
Поднялся неистовый женский визг! Для острастки Володя ещё разок отдубасил волосатого грузина, на этот раз по его жирной попе – всё остальное тот предусмотрительно спрятал под ватным матрасом, зарывшись в него с головой.
Закончив короткую экзекуцию, "лейтенант" Рогальский оставил грузина в покое, вежливо извинился перед проводницами за предоставленные им неудобства и, откланявшись, покинул их купе.
Возможно, на этом бы инцидент и был исчерпан, однако среди проводниц, выслушавших жалобы поверженного громилы-повара, возникло желание сдать ретивых "лейтенантов" куда следует на ближайшей станции, в городе Краснодаре. Об этом своём решении они, по недоумию, громогласно и сообщили стоявшим у своего купе "лейтенантам".
Ясное дело, что в планы "лейтенантов", а тем более – их мирно спящего товарища, "старшего лейтенанта", не входило досрочное прерывание путешествия с моря домой. Потому Рогальский и Лях, вспомнив свою совместную службу в ГСВГ, решили, что русские не сдаются и своих не бросают. В число своих, которых не бросают, очевидно, они зачислили и мирно спящего меня.
Как только поезд стал притормаживать у железнодорожного вокзала Краснодара, оба Володи приступили к блокировке купе проводников, вместе со спрятавшимся там за бабскими юбками грузином. Навалившись на ручку двери купе, "лейтенанты" не позволили выйти из него никому до самой отправки поезда из Краснодара.
Ночь приближалась к концу. После остановки поезда в Краснодаре уже не было никакого смысла искать пропавшие джинсы, так как весьма вероятно, что укравший их уже покинул поезд.
"Лейтенанты" ещё раз извинились перед проводницами, разъяснили им вкратце, что они ничего не хотели плохого, а только – всего доброго и хорошего. А оно, мол, вон как всё получилось. Наконец, понятые и прощённые широкой и доброй душой русских женщин, оба Володи отправились в своё купе вздремнуть оставшиеся пару часов перед выходом на ж/д станции в Ростове-на-Дону.
– Что было далее, Серёга, ты уже знаешь, – завершили рассказ о своих злоключениях в поезде "Сухуми – Ленинград" Рогальский и Лях.
– Да, уж, дела! – сказал я.
– За успех будущих мероприятий! – произнёс наш традиционный тост Володя Рогальский.
Звонко стукнувшись бутылками "Жигулёвского" мы со со смаком допили пиво и, подхватив свои сумки с вещами, отправились в свою студенческую общагу, теперь уже в ту, что стояла на проспекте Октября, где он пересекается с улицей Турмалиновской.
Впереди нас ждала полная приключений, радости и грусти, находок и потерь, любви и разочарований, самая прекрасная и неповторимая пятилетка жизни в СССР и совместной учёбы на отделении журналистики филологического факультета Ростовского госуниверситета.


Посвящается дорогой жене Ирине
и нашим сыновьям: Грише и Серёже.

КАК Я ВСТРЕТИЛ ВАШУ МАМУ!

"Пустил стрелу Иван-царевич –
полетела его стрела прямо в топкое болото,
и подняла её лягушка-квакушка…".
 
"Царевна-лягушка" –
русская народная сказка.

Февраль 1982 года выдался в Ростове-на-Дону слабо морозным, с оттепелями, но снежным. От того и снежки тогда лепились отличные и потому были они – дальне лётные.
Как-то, правда, есть точная дата – 11 февраля 1982 года, в четверг, я со своими друзьями-студентами возвращался с занятий на военной кафедре в родное студенческое общежитие. Дружной гурьбой, весело балагуря, ещё не поздним, но уже тёмным вечером, мы шли с автобусной остановки в студенческое общежитие Ростовского государственного университета, где мы жили в красно-каменной пятиэтажке, что стояла на пересечении проспекта Октября и улицы Турмалиновской.
Подходя к восточному торцу п-образного здания общежития, по моему предложению, решили мы с ребятами подшутить, и попробовать забросить свои снежки в открытую форточку окна угловой комнаты общежития на 5 этаже, что светилось ярким светом электрической лампочки. Мы знали, что там живут девчонки-филологини с 1-го курса и надеялись устроить им девичий переполох, в случае точного попадания наших снежков в форточку.
 Снежки полетели: они ударялись, то в стену, не долетая до окна, то в раму, то в само окно, но никак не попадали в цель – в открытую форточку.
И вот, один из запущенных мною снежков достиг цели: прямёхонько влетел в форточку и тут же, в комнате раздался девичий визг, одёрнулась оконная занавеска и три пары девичьих глаз устремились в мою сторону. Кто-то из девчонок узнала меня и оттуда донёсся её крик: "Это Сергей Левченко…, Левченко – дурачок!". И все три студентки "грозно" замахали в мою сторону кулачками.
 Обидно не было! Было весело! Цель-то достигнута! Девичий переполох состоялся! А слово "дурачок" из уст симпатичных молоденьких первокурсниц звучал как песня, как заслуженная награда, как начало чего-то тёплого и романтичного! Так оно потом и было: c девушками, проживавшими тогда в той комнате, у меня сложились тёплые и дружеские отношения не только на время совместной учёбы, но и на протяжении всей моей жизни.
О том же, что в действительности произошло в девичьей комнате на 5 этаже студенческого общежития в тот момент, когда мой снежок влетел в форточку, почему там начался переполох и кипело нескрываемое возмущение, мне довелось узнать лишь спустя несколько лет. И рассказала мне об этом непосредственная участница тех событий – моя жена Ирина, тогдашняя первокурсница филологического факультета РГУ.
А было вот что. У первокурсницы филфака Ирины Болдыревой в тот день был День рождения, причём не простой, очередной, а что ни на есть главный – День совершеннолетия! Ирине Болдыревой исполнилось 18 лет!
По случаю своего совершеннолетия Ирина купила в известном кондитерском торговом центре "Колос" большущий торт, которым она намеревалась угостить своих друзей, приглашённых в День её рождения на чаепитие. Да вот, незадача, чтобы всё было красиво и ладно, под торт нужна большая и красивая тарелка, а где такую найти в общежитии? Подружки подсказали, что такая тарелка есть у девочек из комнаты №137.
В эту комнату и отправилась именинница за тарелкой под торт. Однокурсницы ей не отказали, и вот увесистая, фарфоровая тарелка с прекрасной цветочной росписью уже у неё в руках… В этот самый момент в форточку влетает запущенный мною снежок и попадает прямёхонько за пазуху лёгкого халатика именинницы! Ирина, от неожиданности, взвизгивает, всплёскивает руками, большая и красивая тарелка со всего маха падает на пол и разлетается вдребезги! Визжать начинают и все остальные обитатели комнаты.
В девичьей студенческой комнате визг и переполох! Девчонки – хозяйки комнаты, бросились к окну и, высмотрев кого-то на улице, стали наперебой кричать: "Это Сергей Левченко…, Левченко – дурачок!".
Так впервые Ирина Болдырева и узнала, что есть некий юноша – студент 2-го курса отделения журналистики Сергей Левченко, который, сам не ведая того, совершенно бестактно вмешался в проведение чаепития по случаю её совершеннолетия, поспособствовав уничтожению тарелки под торт, да ещё и снежок ей сходу за пазуху запустил.
Тогда-то Ирина и решила посмотреть на Сергея поближе, просто так, из девичьего любопытства. Как уж там смотрели на него её умные, большие и красивые глаза, что примечали, на чём акцентировали внимание, остаётся её тайной и по сей день. Как бы там ни было, но свой решительный шаг навстречу Сергею она сделала ровно через 2 месяца. 
А было это так.
В воскресный день 11 апреля 1982 года возбуждённой и шумной, многоголосой гурьбой студенты университета буквально высыпали из Дворца культуры Железнодорожников и столпились на трамвайной остановке, в ожидании рельсового общественного транспорта. Не смотря на поздний час, время приближалось к 22 часам, когда интервал движения общественного транспорта значительно увеличивался, студенты решили дожидаться трамвая. Благо, им было чем скоротать время. Только что завершился фестиваль художественной самодеятельности учащихся РГУ "Студенческая Весна – 82" и студенты наперебой обсуждали яркие сценки и репризы, которые показали на сцене их однокашники – самодеятельные артисты.
Был поздний тёплый весенний вечер. На город опускался яркий полумесяц Луны и звёздная ночь. После прошедшего кратковременного весеннего дождика, воздух был чист и свеж. Страшно не хотелось влезать в трамвай и ехать по городу в духоте, толкотне и несмолкаемом гомоне. Хотелось идти и глубоко дышать, хотелось петь и танцевать, хотелось радоваться жизни и вот этому замечательному звёздному небу, и вот этой громадной, загадочно улыбающейся Луне, которая вызывающе смотрит прямо на меня!
В эти минуты мне вспомнился известный в те времена мультфильм "Я подарю тебе звезду!". Сам себе широко улыбаясь в темноте, я тут же сделал несколько шагов вперёд, выйдя из толпы товарищей, ожидавших трамвай, и стал перед ними лицом. В мыслях крутилась запомнившаяся фраза из мультфильма: "Любимая, я тебя поведу к самому краю Вселенной! Я подарю тебе эту звезду, светом нетленным будет она озарять нам путь в бесконечность…". В слух же, во всеуслышание, я тогда сказал: "А ну его, этот трамвай! Посмотрите, какая замечательная звёздная ночь спустилась на город! Я иду в общагу пешком! Кто готов пойти со мной!?".
От неожиданности моего громогласного заявления, на какое-то мгновение гомон студентов затих… По началу, никто не тронулся с места… И, вдруг, из толпы выступила невысокого роста девушка: с длинными, густыми и красивыми, распущенными до талии волосами. Из-под ровно подстриженной чёлки на меня смотрели большие и красивые глаза. Невысокую девичью грудь нежно очерчивала скромная демисезонная курточка, приталенность которой, в то же время, выгодно подчёркивала и её стройную фигуру.
Я её сразу же узнал, это была первокурсница филфака Ира Болдырева, что жила в студенческом общежитии, в одной комнате с двумя моими однокурсницами. Как-то, совсем недавно, я забегал к ним в комнату, чтобы вернуть одалживаемый ранее учебник. После моего стука в дверь, её открыла какая-то незнакомая мне девушка. Она предстала передо мной в скромном цветастом домашнем халатике, худенькой, бледнолицей, с большущими, во всё лицо, глазами, прыщавой девчонкой. Она прижала к груди какую-то, довольно толстую, в твёрдом переплёте, книжку и с нескрываемым любопытством впялилась на меня. Однокурсниц дома не оказалось. Мы познакомились, и я отдал учебник Ирине.
Забежал на секунду, а пробыл там, наверное, с добрый час, который, впрочем, пролетел для меня как мгновенье. Тогда-то я впервые и обратил на неё внимание: её большие и красивые глаза, высокоинтеллектуальный ум и оригинальное мышление буквально пленили меня. Поинтересовавшись, из приличия, что за книжку она читает, ответ её меня удивил. Оказалось, что она увлекается чтением мистических произведений о неизведанном и загадочном, которые и я очень любил читать. А ещё, меня поразило, всплывшее в ходе разговора, сообщение о том, что Ирина, будучи всего лишь первокурсницей, уже задумывается над темой своей будущей выпускной дипломной работы. Предполагаемая ею тема диплома, меня и вовсе ошарашила! Эта юная, хрупкая девушка собиралась писать и защищать диплом на тему происхождения ненормативной лексики и её применения в художественной литературе! Сообщив об этом, она ничтоже сумняшеся продемонстрировала мне свои наработки в нескольких школьных тетрадках, исписанных ею красивым, приятным взгляду, почерком, от корочки до корочки.
И вот, Ирина Болдырева стоит передо мной и, на глазах многочисленных студенческих однокашников, громко заявляет: "Я пойду с тобой!"
Поражённый её смелым и решительным поступком, я подошёл вплотную к Ирине, взял её руку в свою, и тихо сказал: "Пошли!". И мы отправился с Ириной вдвоём в путешествие по уже погружающемуся в ночь, затихающему, но всё ещё не спящему городу Ростову-на-Дону.
В то время мы ещё не знали, да и не могли даже предположить, что за руки мы взялись тогда не просто ради прогулки по ночному городу, а на всю нашу жизнь, раз и навсегда!
Мы не спеша шли по отполированным обувью ростовчан до блеска тротуарам, в которых ярким разноцветием отражались световые отблески витрин магазинов и окон жилых домов. Взявшись за руки, мы стремительно перебегали улицы и проспекты, с предупредительно подмигивающими нам в след жёлтыми сигналами светофоров. Мы без устали шли по городу, минуя квартал за кварталом и всё без умолку говорили, говорили, говорили…
Добрались к своему общежитию глубоко за полночь. Запертую на ночь дверь, на наш стук, с грозным видом, открыла не терпящая не порядок, всеми уважаемая вахтёр тётя Сима. Она, похоже, уже была готова прочесть в наш адрес традиционную в подобных случаях грозную нотацию. Однако, увидев нас, раскрасневшихся от продолжительной ходьбы и уставших, продолжавших держаться за руки, таких красивых и счастливых, ругать нас тётя Сима передумала. Она не стала, как обычно делала в подобных случаях: отчитывать нарушителей режима и грозить сообщить о нас коменданту.

Впрочем, за её, по сути, материнскими угрозами, почти никогда не следовало практических действий. У тёти Симы было большое, доброе сердце и широкая мягкая душа русской женщины.
Не раз мне довелось видеть плачущих девчонок за её вахтёрской крашенной деревянной загородкой. Тётя Сима успокаивающе поглаживала девочек по их хрупким, подёргивающимися от плача, спинкам и трогательно торчащим под халатиками худеньким плечикам, мягко прижимала к себе уткнувшуюся в её грудь, вздрагивающую от рыданий головку девчушки, и что-то тихо ей нашёптывала. Молоденькие студентки, с несчастной любовью или другими различными девичьими проблемами, шли к тёте Симе. Они изливали ей свою душу, делились с ней самым сокровенным и всегда находил у тёти Симы глубокое понимание, мудрый совет и так необходимые им в трудные для них моменты жизни, тёплые материнские слова утешения.
Помню, как однажды, тётя Сима наделала переполоха в общежитии. На одном из этажей здания, в результате перегрузки, задымился силовой электрощит. В одной половине общежития погас свет. Во второй половине – свет не выключился и лампочки в коридорах и комнатах продолжали светить.
О случившемся девчонки оперативно доложили дежурившей в тот день на вахте тёте Симе. Она действовала незамедлительно, решительно и чётко. Набрав экстренный номер пожарной службы 01, тётя Сима сходу заявила: "Приезжайте срочно! Пол общежития горит, а вторая половина – потухла!".
Спустя считанные минуты, вой сирен сразу нескольких пожарных машин поднял на ноги всех обитателей студенческой общаги. Увесистые двери кирпичного здания общежития с грохотом распахнулись во всю ширь и пожарные, в полной экипировке, раскручивая на ходу брезентовые пожарные рукава, с закреплёнными на них брандспойтами, ворвались в холл общежития. Они тут же попытались промчаться мимо вахты и ринуться на этажи! Но, не тут-то было. На их пути грудью встала тётя Сима.
"Вы куда это, в таком обличии? Да ещё грязь за собой тащите!" – грозно окликнула пожарных тётя Сима.
"Как куда, мамаша? Ведь кто-то же позвонил отсюда и сообщил, что, половина общежития горит, а вторая половина – потухла!?" – с удивлением и нескрываемым раздражением заявил, очевидно, старший из пожарников.
Наблюдавшие эту сцену студенты, среди которых довелось оказаться и мне, просто повалились со смеху, и наперебой стали разъяснять пожарным суть произошедшего в общежитии. 
Когда пожарные разобрались в случившимся, их дружный и могучий гогот высоким тенором потряс холл студенческого общежития.

Провожаемые тёплым взглядом всё понявшей про нас тёти Симы, мы с Ириной миновали вахту и поднялись по широким каменным ступеням лестницы на 5-й этаж, где находились наши студенческие комнаты. Постояли ещё немного на площадке последнего этажа, и я проводил Ирину до её комнаты. Ещё чуток постояли у двери её комнаты, не желая расставаться. И, всё же, сумев каким-то образом преодолеть не желание расстаться, мы попрощались и отправились каждый в свою комнату, уставшие и счастливые, досыпать остаток ночи.
 И, совершенно естественно, что за той памятной полуночной прогулкой, наполненной счастьем общения со ставшим в одночасье дорогим мне человеком, последовали и другие наши встречи с Ириной.
Мы обошли, держась за руки, все без исключения парки города Ростову-на-Дону, посетили все его театры и кинотеатры. Однажды, сидя на лавочке на площадке летней эстрады, в парке имени Горького, в ожидании сеанса в кинотеатре "Россия", мы славно отужинали жаренной мойвой, купленной в магазине "Океан". Мойву мы, по очереди, извлекали из промасленного бумажного кулька прямо руками, и ели её с чёрным хлебом вприкуску. Было невероятно вкусно!
А однажды, мы с Ириной совершили своего рода однодневный киномарафон, посетив все кинотеатры города Ростова-на-Дону за один день. Тогда, весной 1982 года, в городе транслировались в один день сразу все серии многосерийного увлекательного приключенческого шпионского фильма-сериала "Ошибка резидента". Устроители киномарафона спланировали показ сериала в Ростове-на-Дону таким образом, чтобы желающие посмотреть все серии этого фильма в один день, могли бы, перемещаясь по городу в общественном транспорте, поспеть к началу трансляции, каждой из последующих серий, в другом кинотеатра. Мы с Ирой справились с этим киношным квестом успешно и были этому очень рады! Хотя, по правде говоря, голова гудела ещё долго после этого киномарафона, как у меня, так и у Ирины.
Потом была совместная поездка по реке Дон на скоростном теплоходе "Ракета", с большим коллективом моих студенческих друзей, на остров Буян, что расположен близ станицы Багаевской. На этом легендарном острове, на протяжении всех лет учёбы, мы традиционно, на первомайские праздники, устраивали студенческий палаточный городок и проживали в нём, отдыхая, по три – четыре дня.
Затем, на День Победы, мы с Ирой совершили увлекательную поездку на поезде с друзьями – Тоней Переходченко и Вовой Рогальским, в Москву.
А уже в сентябре, всё того же 1982 года, на моей малой Родине, в станице Багаевской, пела во все сто голосов и выплясывала в двести ног, поднимая пыль столбом, до самых до небес, наша большая студенческая свадьба!
На той свадьбе, помимо многочисленных родственников и близких друзей, как со стороны жениха, так и невесты, побывали десятки наших однокашников по учёбе в университете. Были гости-студенты не только из числа официально приглашённых, но и те, кого мы мало или вовсе не знали. Так получилось, что дни празднования нашей свадьбы совпали с продолжавшимся трудовом семестром, который традиционно проходил для студентов РГУ на Багаевском консервном заводе. Студенты, знавшие о месте проведения нашей свадьбы, просто шли со смены консервного завода и запросто заходили к нам на свадьбу. Благо подворье родителей находилось на той же улице Степана Разина, где находилась и заводская проходная. Калитка родительского подворья была открыта настежь. Каждый студент, в неё входящий, был обласкан вниманием моих родителей и родственников, за стол усажен, накормлен и, даже, по желанию, и в зависимости от возраста, сто граммами напоен.
И звучали тогда от родственников, друзей и студентов, в адрес нашей с Ириной молодой семьи, многочисленные искренние поздравления, пожелания добра и счастья на долгие годы!
Так и родилась наша с мамой Ирой взаимная большая и неповторимая любовь, которая в согласии и мире длится вот уже более 40 лет!
Словом, мальчишки, учитесь лепить снежки и, главное, точно их бросать, пусть даже ещё и не в намеченную заранее цель! И будет вам счастье!

ПЕРВАЯ БРАЧНАЯ НОЧЬ

Много ли русская или советская, да и мировая литература в целом, знают случаев описания первой брачной ночи?! Пожалуй, что нет, не много. Тем более не выдуманных, а реальных, взаправдашних первых ночей молодожёнов.
Прежде, чем приступлю к детальному описанию нашей с Ириной первой брачной ночи, позволю себе напомнить читателю о том, что всё то, что ей предшествовало, подробно описано в рассказе "Как я встретил вашу маму!".
Итак, к первой брачной ночи! Хотя нет, ещё один момент, вначале представлю её главных действующих лиц и исполнителей.
Были на нашей свадьбе среди приглашённых родителями гостей давние друзья нашей семьи тётя Шура Козобродова (она была одна, так как её муж, Николай Андреевич, находился в эти дни в санатории) и её дети: мой лучший друг детства и одноклассник Митя (он, несмотря на то, что был уже женат, тоже был один, так как супруга его осталась дома в Ростове-на-Дону с их, не так давно родившемся, первенцем) и его сестра Ленка (младше своего брата на 10 лет).
Среди приглашённых была и очень симпатичная нашей семье парочка с украинского в то время Донецка, состоявшая из давнего друга отца по воинской службе на Черноморском флоте, ныне известного математика, доцента Донецкого государственного университета Сергея Савенко и его совершенно замечательной и шебутной супруги по имени Дина.
Всё, теперь к брачной ночи!
Время весёлого и шумного свадебного застолья, давно переросшего в неорганизованную пьянку, приближалось к полуночи, когда, наконец, главный сват и распорядитель свадьбы, мой троюродный брат, Сергей Ильин, напомнил "гуляющим" свадьбу, что брачующимся пора в опочивальню.
С трудом установив какое-то подобие тишины, под тут же зазвучавшую казачью песню "Земляничка-ягодка", лихо наяривающего её мелодию подвыпившего баяниста и неровный хор тётушек-казачек, сват взял носовой платочек за один уголок, мы с Ириной, по его команде, взялись ещё за два из трёх его свободных уголков и пошли, как на поводке, за ним. Таким образом, наш "пеше – свадебный кортеж", во главе со сватом, и отправился в опочивальню.
Мы подошли к ступеням родительской хаты, затем, через коридорчик и "комнатку", прошли ко входу в просторный зал. Там, по заверению моей мамы, нас ждала с любовью выстланная ею для нас кровать: с высокой и мягчайшей, набитой пуховыми перьями домашней птицы, периной, с такими же высокими и взбитыми пуховыми подушками, да накрахмаленными до хруста, сияющими белизной простынями и наволочками.
Первым, при входе в зал, как вкопанный, остановился сват, мы с Ириной, от неожиданности, навалились на него сзади и, увидев представшую перед нашими глазами картину, тоже замерли. На нашей свадебной постели в измятой верхней одежде, скинув только тут же в беспорядке валявшуюся обувь, в обнимочку, мирно похрапывали наши донецкие гости: дядя Серёжа и тётя Дина Савенко.
"Что там, что там такое случилось, – раздался позади нас взволнованный голос мамы, – чего встали!?". Она протиснулась между нами, и, всплеснув руками запричитала: "Да что же это такое творится! Только на минуту хату не запертой оставила и вот уже, на те вам, пожалуйста! И тут же, подскочив к мирно нежившейся на пуховой перине и накрахмаленных простынях, чете Савенко, начала тормошить оказавшуюся крайней тётю Дину.
"А ну, вставайте, быстро вставайте с кровати детей! Чего это вы на неё ввалились!", – приговаривала мама, тормоша незадачливых гостей свадьбы. Всё было бесполезно, гости были, как говорят в подобных случаях, просто "никакие". Единственной реакцией на мамино яростное тормошение незваных, в данном случае, гостей стало мало внятное тёти Динино: "Ну что это такое?! Прекратите, пожалуйста! Оставьте нас в покое! Я хочу с Серёженькой!". Ей, очевидно, сквозь пьяную дремоту, чудилось, что кто-то хочет стащить её с кровати и занять только её законное место рядом с возлюбленным ею Серёженькой!
Обидно не было, а такая трогательная любовная картина, представленная нам уже давно живущими в счастливом браке, очень добрыми и милыми, но вот такими вот незадачливыми людьми, нас только позабавила.
Маме, правда, было не до забав, она серьёзно расстроилась: "Куда же вам теперь идти то, дорогие мои деточки!?", – приговаривала мама, выходя из дома вслед за ретировавшимися оттуда женихом и невестой.
Во дворе, заподозрившая что-то не ладное, тётя Шура Козобродова подошла к маме. Узнав от неё какой казус случился со свадебным ложем для молодых, тётя Шура тут же предложила отдать в распоряжение новобрачных отдельно стоящее здание кухни в своём подворье.
Услышав это предложение, я сразу же с ним согласился, и мы с Ириной, чтобы не потревожить продолжавших "гулять" свадьбу гостей, потихонечку покинули наш двор и отправились за тётей Шурой в её кухню. С нами пошла и её Ленка.
Пока мы "куёвдались", (нередко, именно этим красочным словом, точно определяла возню своих внуков на кроватях перед их засыпанием моя, малороссийского происхождения, бабушка Паша, – Автор.) с подвыпившей четой Савенко, время стремительно приближалось к полуночи. И по этой причине, совсем уж потихонечку уйти к Козобродовым нам не удалось. Точнее, мы то ушли тихо, а вот вывалившая, через короткое время, в след за нами, за калитку родительского подворья группа студентов изрядно наделала шума. По приглашению моих родителей, они плотно и вкусно покушали за свадебным столом и теперь, сытые и очень довольные, отправлялись на работу в ночную смену на Багаевский консервный завод. Их смена начиналась в полночь.
Студенты сгруппировались и, чуть ли не маршируя, отправились к проходной завода. Тут же, на ходу, они придумали короткую кричалку, и теперь радостно и с воодушевлением, нарушая полуночную тишину мирно спящей казачьей станицы, во все глотки, орали: "Сергей! Ирина! Университет!". Причём им даже удавалось, порой, разделять голоса на низкие –  мужские и высокие – женские. Парни, баритоном, в вперемежку с басом, начинали – Сергей! Девушки, с использованием сопрано и контральто, продолжали – Ирина! И потом, все вместе, звонкоголосым хором, – университет!
Практически на всём пути к кухне Козобродовых, который лежал для нас вниз по улице Степана Разина, в то время как студенты двигались в противоположную сторону, к началу улицы, на проходную БКЗ, мы слышали этот, направленный в наш адрес, простой и искромётный, такой приятный для нас с Ириной студенческий речитатив наших товарищей.

Помещение кухни Козобродовых было мне очень знакомо. О многочисленных пребываниях в ней, у меня навсегда сохранилось чувство тепла и уюта, доброты и хлебосольства её хозяев. В наши с Митькой юношеские годы эта кухня была неким приютом для нас, а что лично до меня, так после проведения в ней своей первой брачной ночи, она стала просто вторым родным домом.
Пока мы с Ириной шли за тётей Шурой в её кухню, на меня нахлынули воспоминания, связанные с различными ситуациями, моего нахождения в этом простейшем домовом сооружении – кухне Козобродовых.

Именно в этой, выложенной из красного кирпича, с шиферной, шалашеобразной крышей, аккуратной, довольно просторной, отдельно стоящей на подворье Козобродовых кухне, мы, однажды, провели с Митькой выдающийся шахматный турнир, который навсегда стал для нас "матчем столетия". Тогда мы представили для себя, что кухня Козобродовых – это столица Исландии Рейкьявик. И наш с Митькой собственный шахматный турнир мы начали одновременно с турниром за звание чемпиона Мира по шахматам между Борисом Спасским и Робертом Фишером, который проходил, по совпадению (хе-хе-хе, – Автор), так же в столице Исландии Рейкьявике. Мы бились с Митькой за шахматной доской целыми днями и, порой, ночами. Доходило до того, что моим и Митькиным родителям приходилось разгонять нас по домам из этой самой кухни-Рейкьявика уже ближе к рассвету.
Напомню, что матч за звание чемпиона мира по шахматам 1972 года между Робертом Фишером и Борисом Спасским проходил в Рейкьявике (Исландия) с 11 июля по 1 сентября 1972 года, то есть 32 дня и завершился победой Фишера со счётом 12;5:8;5. Это значит, что на том турнире была сыграна 21 партия претендентов на шахматную корону.
Наш же турнир с Митькой продлился, не могу точно припомнить сколько дней или месяцев, но сыграли мы с ним тогда, в итоге, свыше 200 шахматных партий, не завершив, при этом, ни одной из них вничью.
По утверждению Митьки, победу тогда, со счётом 105:103, одержал именно он. По моим же подсчётам, а у меня память хорошая, с тем же счётом 105:103, победил я. Да разве это теперь важно, кто победил, а кто проиграл!? Главное, что мы крепко дружили тогда и страстно любили шахматы!

В той же кухне был случай, когда мы с Митькой впервые, а было нам тогда лет по 13-14, попробовали элитный армянский "коньяк". А было это так.
В пору моего с Митькой детства наши отцы входили в состав так называемой партийно-номенклатурной элиты Багаевского района. Митькин отец был заведующим Районным отделом народного образования (РОНО), а мой – заведующим отделом пропаганды и агитации Багаевского РК КПСС. Из известных нам с Митькой семей, в которых были дети нашего с ним возраста, в эту же самую когорту "номенклатурщиков" входила ещё и семья нашего одноклассника, Игоря Ежова (по прозвищу Гоша, – Автор). Его отец был тогда председателем Районного исполнительного комитета (Райисполкома) Багаевского района. В районную элиту входили ещё второй и третий секретари райкома партии, заведующий организационным отделом РК КПСС, а также, главный врач районной больницы. Их детей мы не знали. То ли они были постарше нас, или, напротив, значительно младше. Первый секретарь РК КПСС никогда не приглашался на подобные посиделки "номенклатурщиков" районного масштаба. Связано это было, как я полагаю, с тем, что первые секретари в районах были, как правило, из числа так называемых "привозных", за глаза их ещё называли "временщиками". Они приезжали к нам и усаживались на место руководителя района не на долго, чтобы лишь пересидеть чуток, для анкеты, а затем отправлялись на учёбу в Москву, в Высшую партийную школу при ЦК КПСС и далее, на более высокие должности в областных, или республиканских комитетах КПСС страны.
Так вот, эта самая местная Багаевская "номенклатура" как-то там сорганизовалась, и решила завести традицию отмечать наиболее значимые советские праздники вместе, по-семейному. Установили и очерёдность проведения застолий, которые тогда являлись обязательным атрибутом завершения советских праздников. Проводили такие застолья "номенклатурщики" районного масштаба начала 70-х годов прошлого века в своих домах или квартирах, за обеденными столами, накрытыми отборными, зачастую дефицитными продуктами, как-то: поросёнок молочный и угорь запечённые в духовке, запечённый сазан, фаршированный икрой и капустой, жареная рыба по-казачьи (смотрите "Мамин рецепт: жарим рыбу по-казачьи", на моей странице "Простые люди" в VK video, ссылка: https://vkvideo.ru/video-235855356_456239022?t=43s , - Автор.), язык говяжий отварной, жульен, нарезки из буженины, окорока и сырокопчёной колбасы, холодец с хреном из свинины или домашней птицы, заливное из осетрины или судака, грибочки жаренные и малосолёные, бутерброды с чёрной и красной икрой, гренки с сардинами, бутерброды со шпротами рижского производства, рыбная нарезка – обычно состояла из копчёной рыбы, как правило, красной – лососёвых и осетровых пород, а также классические салаты "Шуба", "Оливье" и "Мимоза", картофель отварной или пюре, картофель жареный соломкой или по-деревенски, хлеб белый и тёмный, нарезанный треугольниками, были и другие вкусные и питательные продукты. Обязательным было наличие на таких столах спиртных напитков, непременно высокого качества.
Пришла, как-то, такая очередь, собрать товарищей за столом в их небольшом, но уютном доме, и для семьи Козобродовых. Они начали готовиться к этому ответственному событию.
Мы с Митькой, однажды, топчась по своим мальчишеским делам во дворе Козобродовых, заметили, что его отец заносит в кухню ящик с какими-то бутылками. Эти бутылки были наполнены красиво искрящейся на солнце и вязко переливающейся, светло-коричневой жидкостью. Наше внимание так же привлекли красочные, золотистого цвета, этикетки на них. Заинтересовавшись этими бутылками, мы решили, при случае, рассмотреть их золочёные этикетки поближе.
Это самое "при случае", наступило скоро, уже на следующий день. После окончания занятий в школе мы отправились к Козоброду домой вместе, зная, что его родители в это время были ещё на работе. Без труда найдя в кухне прикрытый какой-то старой тряпицей ящик с заинтересовавшим нас напитком, мы вытащили из него по бутылке и стали изучать этикетки. Это оказался пятизвёздочный коньяк армянского производства.
В 70-е годы прошлого столетия бутылки с коньяком в СССР закупоривали, ставшей теперь легендарной, пробкой "бескозырка". Она была изготовлена из мягкой алюминиевой фольги и снабжена небольшой ленточкой из той же фольги, за которую пробку легко можно было снять.
В какой-то момент мы с Митькой припомнили разговоры родителей о восхитительных качествах армянского коньяка и решили непременно, прямо сейчас, попробовать этот напиток, так нравившийся взрослым. Но вот, незадача, нам эту пробку снимать ни в коем случае нельзя, назад её не наденешь. Но как же, тогда, нам попробовать этот, наверно, замечательный, а, может быть, даже умопомрачительно вкусный коньяк не заметно для Митькиных родителей? И здесь мне в голову пришла, на мой взгляд, замечательная идея. Я предложил набрать коньяк в рюмки, не открывая пробки на бутылках.
Сделать это я предполагал следующим, ниже описываемым, образом. По моему предложению необходимо было аккуратно проколоть пробки в нескольких бутылках тоненькой иглой медицинского шприца в незаметном для глаз месте. Этими местами, например, могли стать те или иные потёртости на алюминиевых поверхностях пробок. Затем, было необходимо аккуратно проткнуть пробку в выбранном месте, проникнуть иглой во внутрь бутылки и набрать коньяк в шприц. Далее я предлагал снять шприц, не вынимая его иглы из "бескозырки", и слить из него коньяк в рюмку. Потом, набрав в шприц остуженную чайную заварку, вновь одеть его на торчащую в пробке иглу и влить через неё содержимое шприца в бутылку. Объём отобранного коньяка должен строго соответствовать объёму влитой в бутылку чайной заварки, заключил я свой рассказ о моём проекте изъятия коньяка из бутылки без традиционного открывания её пробки "бескозырки".
Митьке мой проект понравился, и он тут же, с энтузиазмом, согласился его реализовать. Я помчался домой за шприцом с иголкой (напомню, моя мама была медицинской сестрой и у нас дома этого добра хватало, – Автор). А Митя принялся заваривать индийский чай. Чайник с приготовленной заваркой ему следовало затем охладить в холодной воде.
Операцию по изъятию элитного армянского коньяка из бутылок, без снятия пробок "бескозырок", мы с Митькой тогда провели просто блестяще. Наши затёртости проколов медицинской иглы в естественных потёртостях пробок "бескозырок" на бутылках с коньяком никто так и не заметил.
Сам же коньяк, на пробу, а мы выпили граммов по 40, нам не понравился. Было противно горько и не вкусно, просто "беее", отвратительно! И что там могло нравиться нашим родителям, рассказывавшим друг другу, причмокивая, о прелестях этого спиртного напитка, мы тогда так и не поняли.
В дальнейшем мы с Митькой порадовались тому, что на праздновании какой-то там годовщины Октябрьской революции, собравшиеся у Козобродовых представители партийно-номенклатурной элиты Багаевского района, разбавленности коньяка так и не заметил. Или сделали вид, что не заметили? Истину уже мы не узнаем никогда!

Запомнилось нахождение в кухне Козобродовых и ещё одним "ярким", правда, с отрицательной стороны, событием.
В станице Багаевской, 8 марта 1975 года, широко и шумно праздновали одновременно три праздника: Масленицу, проводы Русской зимы и Женский День. Было это в субботу, остров Буян всё ещё был завален снегом и народу на празднике было просто тьмуща. На острове от снега были расчищены только основные дороги и дорожки, приводящие отдыхающих багаевцев к различным аттракционам, концертным площадкам и пунктам горячего питания. Мы с Митькой учились тогда в 9 классе. Ему уже было 16 лет, а мне – 15. Тогда мы с ним постреляли из пневматических винтовок на призы, в организованном здесь же, на одной из полянок, тире. Затем поучаствовали в каких-то состязаниях по меткости бросания снежков и покатались на санках с крутого берега замёрзшего Тихого озера.
И вот теперь, уставшие и проголодавшиеся, плелись домой. На своём пути мы повстречали шумную, состоящую только из женщин, компанию. В этой компании оказались и наши мамы. Женщины теснились вокруг расстеленного у их ног, прямо на снегу, небольшого, квадратной формы, брезента. На нём было мало еды и много бутылок с выпивкой, в основном, уточняю, с водкой. Заметив нас с Митькой наши мамы тут же позвали нас к столу перекусить чего-нибудь. Сами же наши мамы тут же, увлечённо, то и дело взрываясь смехом, о чём-то стали переговариваться со своими подругами. На нас с Митей никто не обращал внимание. Отметив для себя нечаянную свободу действий за праздничным столом под открытым небом, мы, слегка подмёрзшие, переглянулись и, не сговариваясь, решили не заметно для наших родителей, подражая тому, как это зачастую делали взрослы, согреться рюмашкой – другой водки. Так и сделали. Незаметно опрокинув в себя по паре рюмочек водки и, слегка закусив, мы поспешили ретироваться от этого шумного женского веселья.
Пошли мы с Митькой к нему домой. Он предложил посидеть в кухне и согреться там чаем, приправленным мёдом. Митин папа, Николай Андреевич, серьёзно занимался пчеловодством в небольших, любительских масштабах. В этой связи мёд у Козобродовых всегда был общедоступным лакомством и, зачастую, запросто стоял в их кухне, в большом, сорокалитровом бидоне.
Митя заварил свежий чай, и мы с удовольствием стали пить его, вдоволь заправляя мёдом. И вдруг, в начале у меня, а затем и у Митьки, в глазах всё закружилось, кухня пошла ходуном и её содержимое стала терять чёткость очертаний, к горлу поднялась неудержимая тошнота. Я выскочил из кухни и тут же, у низкой огородной оградки, перевалившись через неё головой, стал безудержно изрыгать содержимое своего желудка. Вслед за мной это же проделал и Козоброд. Откуда не возьмись, появилась дюже вредная, малолетняя сестричка Митьки, Ленка. Она, подбоченившись, стала неподалёку и заявила, что всё расскажет про нас маме и папе. Пришлось Митьке, за её молчание, подкупить Ленку. Он дал ей целый железный рубль и велел молчать о том, что она видела. Ленка, пообещав молчать, тут же куда-то убежала. Надо отметить, что слово она своё сдержала и о нашем казусе никто из родителей, ни Митькиных, ни моих, тогда так и не узнал. Это стало понятно позже.
А сейчас, мы с Митькой вернулись в кухню и, кое-как умостившись вдвоём на одной кровати, заснули беспробудным сном.
До самого вечера наш сон никто не потревожил. Проснулись мы, когда уже звёзды появились и на небе взошла Луна. Выйдя из кухни, изрядно помятые и измученные пережитым, мы, поклялись тогда друг-другу в том, что больше никогда в жизни не притронемся хотя бы к маленькому стаканчику с этой противной водкой! На том и разошлись по домам, ночь досыпать.
Направляясь домой, я подумал тогда, слегка улыбнувшись своим воспоминаниям, что кухня Козобродовых – это вовсе и не Рейкьявик там какой-то, а самая, что ни на есть, настоящая Рига!

"Вот, Серёжа и Ирочка, проходите в кухню. Стелитесь на кровати и отдыхайте, – прервала мои воспоминая тётя Шура, – если что, вот чайничек, чайку заварите и медок, вон целый бидон его в углу стоит, кушайте сколько душа пожелает, а мы с Леночкой в дом пойдём, спать укладываться", – провела краткий инструктаж для молодожёнов о правилах нахождения в своей кухне тётя Шура Козобродова. На том и разошлись.
Это мы с Ириной, наивные, так подумали, что "на том и разошлись", а на самом деле в нашем всенощном общении с семьёй Козобродовых, всё только начиналось.
Первой, спустя, наверно, около получаса, после нашего расставания, в дверь постучала Ленка. "Серёжа, мать послала узнать, не с вами ли Митька?", – прозвучал за дверью, несколько удививший меня, её вопрос. Нет, отвечаю, Митьки у нас нет. "Понятно", – сказала Лена и её мягкие шаги, по-видимому в комнатных тапочка, удалились от кухни и вскоре затихли вовсе.
Спустя, наверно, ещё около получаса, в дверь вновь тихонько постучали. Это опять была Ленка, и на этот раз сославшись на маму, она была всё с тем же вопросом, о месте нахождения Митьки. Получив в ответ всё то же твёрдое "нет", она опять ушла в дом.
Время приближалось к трём часам ночи, когда в дверь кухни опять кто-то настойчиво и требовательно постучал. На этот раз это была сама тётя Шура. "Серёжка, Митька там не у вас?" – раздался за дверью её несколько встревоженный голос.
"Да нет, тётя Шура, – отвечаю я, – он не у нас. И не переживайте вы так за него. Он, наверно, с ребятами, моим студенческими товарищами, где-то гуляет, станицу им показывает и Дон. Всё будет хорошо, идите уже и спокойно отдыхайте. Митя скоро придёт". Вряд ли мои слова как-то успокоили тётю Шуру, но она всё же ушла в дом и больше, за эту ночь, к нам в кухню не стучалась.
Зато, ещё через какое-то время, когда уже забрезжил рассвет и пропели первые петухи, к нам постучался Митька. До сих пор, нам с Ириной так и не удалось заснуть ни на минутку. Я открыл ему дверь. Войдя в кухню, взъерошенный и несколько суетливый, Митька сразу же, с порога, заявил: "Если что, Серёга, я был с вами всю ночь!".
Тут же, от одновременно охватившего нас с Ириной безудержного хохота, мы просто повалились на кровать. Нами одолевал молодой, звонкий и искренний смех сразу над всей цепью тех парадоксальных событий, которые случились с нами в нашу первую брачной ночь!

На казачьих свадьбах, наутро после венца, то есть "бешеного утра", в нашем случае – после "бешенной ночи", пели песню "Не будите молоду". "Сыграли", как говорят казаки, эту песню для нас с Ириной и наши казачки-тётушки, когда мы с ней вернулись домой после бессонной ночи, проведённой в кухне Козобродовых. Казачки пели:
"Не будите молоду
Раным-рано по утру.
Разбудите молоду,
Когда солнышко взойдёт".

Мы с Ириной, по поводу этих слов в задорной казачьей песенке, заговорщицки переглянулись и потихонечку хихикнули. Только мы вдвоём с ней знали, что наша первая брачная ночь прошла без какого бы то ни было сна, хотя бы на минуточку. Какое уж там, в нашем случае: "Не будите молоду раным-рано по утру"! Будили молодую, ещё как будили, и заснуть не давали вовсе, всю ночь!
Также, по казачьему обычаю, обязательным элементом свадебной церемонии считалось шествие новобрачных на утро после первой брачной ночи, в сопровождении друзей и подруг, с распеванием различных, не особенно пристойных, но задорных песенок во время ношения по улицам ветки какого-либо дерева, символизирующего "Калину". В обычае казачьей свадьбы ношение по улицам наряженной ветки калины означало символ непорочности и чести невесты. Для донских казаков обычай носить калину был чрезвычайно значим, поскольку большое значение придавалось невинности, целомудрию, сохранению девичьей чести – "честности" вступающей в брак девушки.
И на нашей с Ириной, большой казачье свадьбе, 19 сентября 1982 года, яростно вздымая ввысь дорожную пыль в безудержной пляске, звонко, во всеуслышание, распевая казачьи песни и задорные частушки в сотню голосов, ряженые и весёлые сказочные персонажи, а также красиво наряженные гости, поднимали высоко над головами и с гордостью несли по улицам станицы Багаевской ярко-красную, красивую и прекрасную калину!

Да, и ещё, в заключение! После той бессонной первой брачной ночи, что мы провели с Ириной в кухне Козобродовых, за этим, отдельно стоящим на их подворье зданием,  теперь уже навсегда, закрепилось, как в том известном анекдоте, очень ёмкое и точное название – "Хер сон!".


РОСТОВ-ПАПА, ИЛИ "НА ДНЕ"

Посвящается памяти лучшего друга – Володи Рогальского!

"Каталы" в Советском Союзе зарабатывали десятки тысяч рублей за сезон, в современном понимании они были миллионерами ...
… Поступало предложение сыграть "разок" в карты. Клиент со временем разогревался, входил в раж, и в конечном итоге спускал всё, что имел" .

В начале 80-х годов прошлого века одним из популярнейших мест любителей пива в Ростове-на-Дону являлся, как это ни странно будет звучать для ушей не посвящённого, местный академический театр драмы имени Максима Горького.  Не редко, после завершения последней учебной пары, студенческая молодежь города с энтузиазмом отправлялась "прочитать", как шутили тогда, томик – другой пьесы М. Горького "На дне", в театр имени автора этого бессмертного произведения.
Добравшись до одного из символов города – грандиозного строения эпохи конструктивизма в виде гигантского трактора, пивные "театралы", минуя парадный вход учреждения культуры, устремлялись к восточной его части, где и исчезали за дверью одного из двух пивных залов. Здесь дым табачный стоял коромыслом. Многоголосый гомон любителей пива, ласкающее слух глухое позвякивание наполненных золотистым напитком пол-литровых кружек с пенными шапками, терпко-липкий запах пива и лаврово-укропный аромат варящихся креветок, заполняли каждый уголок этого очага "иной культуры". Пиво здесь потребляли, как правило, студенты в первые дни после получения стипендии, и люди интеллигентные, с твёрдой заработной платой, ибо ресторанная наценка в 2-е копейки (кружка пива стоила 25 копеек) и на закуску – не дешёвые отварные креветки по 35 копеек за 100 грамм, были далеко не всем по карману. Помимо интеллигентной части любителей пива, как магнитом притягивало в это заведение мошенников и обманщиков всех мастей. Об одной такой встрече, с профессиональным карточным "каталой", в пору моей студенческой юности, я сейчас вам и расскажу.
В тот вечер "На дне" мы оказались вдвоем с моим однокурсником и лучшим другом Володей Бухарским.
  Взяв по паре кружек пива и по порции отварных креветок, мы заняли круглый стол-стойку, за которой и повели в полголоса мирную беседу о том, о сём, сопровождая её поглотковым поглощением живительного пенного напитка в прикуску, пусть и с мелкими, но с очень сочными креветками. Через какое-то время Володя отлучился на пару-тройку минут по "важному" делу. В его отсутствии к нашему столику с кружкой пива в руке подошёл худощавый, среднего роста, с ничем не примечательными, правильными чертами лица, с аккуратной причёской, чисто выбритый, интеллигентного вида парень, лет 30-ти. Он был без головного убора, в стильном, ладно сидевшем на нём укороченном шерстяном демисезонном пальто. Расстегнув его, он оказался в тёмно-синем в мелкую полоску костюме, ослепительно белой рубашке и модном, в мелкую белую крапинку, тёмно-синем галстуке. Словом, ни дать, ни взять, подошёл интеллигентный человек, всем своим видом внушающий безусловное доверие и даже некую симпатию.
"Разрешите", – спросил меня незнакомец и, не дожидаясь моего ответа, тут же поставил свою кружку с пивом на стол.
"Пожалуйста", – не скрывая своего неудовольствия, буркнул я.
А куда тут денешься, заведение ведь общественное!? Володя всё не возвращался. Незнакомец, тем временем, начал ничем ни примечательный разговор, который очень скоро, как бы невзначай, повёлся вокруг различных карточных игр и моей причастности к ним. Володи всё не было. И вот в тот самый момент, когда незнакомец достал колоду карт и предложил мне сыграть "разок", подошёл Володя. Он решительно и жёстко, в то же время не грубо, подхватил парня под руку и со словами: "Разрешите вас на минуточку", – отвёл его в сторону. Там он стал что-то быстро ему говорить, неприязненно и жёстко, исподлобья, сверля собеседника холодным и пронзительным взглядом своих серо-голубых глаз. Казалось, что ни к чему хорошему для незнакомца эта беседа не приведёт. Однако, спустя минуту – другую, Володя, слегка ухмыльнувшись, похлопал незнакомца по плечу, и они вместе вернулись к столу.
 "Знакомься, Серёга, – сказал Володя, – это Николай, известный в Ростове карточный шулер и катала. Он будет показывать сегодня нам с тобой изнаночную сторону жизни нашего любимого Ростова – Папы, как бы его "Дно". А мы с тобой, будущие журналисты, напишем потом книгу об этом! Согласен!?".
"Конечно согласен!", – ни секунды, не сомневаясь в правильности нашего, теперь уже общего, решения, сказал я.
Позже Володя рассказал мне, что он давно вернулся из туалета и какое-то время стоял чуть в стороне, наблюдая как незнакомец пытается втянуть меня в карточную игру. Он быстро разглядел в моем собеседнике "каталу" и ему пришла в голову идея с его помощью, под предлогом сбора материалов для написания книги о жизни воров Ростова, совершить некую экскурсию по подпольно-криминальным уголкам Южной столицы.
Итак, решено, быстро допив остатки пива и доев креветки, мы отправляемся с нашим новым знакомым на "малину", в ближайший воровской притон! Криминальная экскурсия по городу Ростову-на-Дону началась!
"Катала" Николай, как только мы вышли из пивной, спросил: "Вы, студенты, наверное, кушать хотите?". И, тут же, прервав наше секундное молчаливое замешательство, добавил: "Айда в ресторан! Я вас накормлю!". Через 5-7 минут мы уже входили в шикарный по тем временам ресторан гостиницы "Интурист". 
Оставив верхнюю одежду в гардеробной мы с Володей, несколько смущенные, прошли в помещение ресторана за нашим "проводником" и тут же, буквально с головой, окунулись в яркий свет, громкую "живую" музыку, хрустальный звон бокалов и очаровательные запахи высокой кухни.
Как только мы вошли в зал, встречающий посетителей работник ресторана проводил нас к свободному столику, за которым мы уютно и расположились.
Со знанием дела Николай заказал три порции солянки, три фирменных блюда 80-х годов ресторана "Интурист" – котлеты по-киевски, салаты из свежих овощей, порезанный лимончик и бутылочку пятизвёздочного армянского коньяка. Такого угощения мы никак не ожидали, но с превеликим удовольствием стали его поглощать, время от времени опрокидывая в рот, под всякого рода тосты, стопочки с коньяком.
"Каталу" переполняло ощущение собственной значимости, его просто несло. За ужином он продемонстрировал нам то, как выглядит кроплёная колода карт. Дал пощупать её и рассмотреть на свет едва заметные, сделанные тончайшей иголочкой, дырочки на картах. Затем он раздал нам карты и тут же попросил показать ему кто, что получил на руки. У Володи оказались четыре дамы, у меня – четыре короля, а у раздававшего карты "каталы" – три туза и джокер. Мы попросили его ещё несколько раз раздать карты. При этом мы внимательно следили за его руками и тем, как он тасует, а затем раздаёт карты. И каждый раз он раздавал их так, что у кого-то оказывались четыре короля, у другого – четыре дамы, а у третьего – три туза с джокером. На вопрос как он это делает, пояснений мы, естественно, не получили. Профессиональная тайна!
Вкусно, сытно и, одновременно, познавательно отужинав, мы покинули ресторан и отправились на ранее обещанную "воровскую малину".
Спустившись по одному из переулков от улицы Энгельса (ныне – Большая Садовая) к Дону, мы вскоре, через какие-то скрипучие, проржавевшие железные ворота, зашли в маленький захламлённый дворик старого двухэтажного деревянного здания, покрытого давно не крашенным железом крышей. Окна светились только на втором этаже и туда вела некрашеная, так же проржавевшая от старости железная лестница.
"Подождите меня здесь", – сказал Николай и, поднявшись по лестнице, постучал в дверь, похоже, условным стуком.
Через какое-то время дверь открылась, и он скрылся за ней. Прошло ещё несколько минут, и Николай появился на лестничной площадке у открытой двери. "Поднимайтесь, студенты!", – пригласил он нас. Мы с Володей поднялись по лестнице и, пройдя через малюсенький коридорчик, вошли в освещённую тусклой лампочкой, весящей под потолком без какого-либо абажурчика, небольшую комнату. В ней оказалось три мужика, на вид им было лет по 40, или чуть более того.
Двое из них сидели на низких табуретках за небольшим и таким же низким столиком, величиной с журнальный, грубо сколоченным из неотесанных досок. Они играли в шахматы.
Мужик, который не принимал участие в игре, лениво встал, подошёл к обеденному столу и молча начал нарезать перочинным ножом шмотки сала. На столе уже стояли: белая, без всяких рисунков, керамическая тарелка с серым хлебом, нарезанным крупными ломтями, две открытые банки консервов из кильки в томатном соусе и уже открытый трёхлитровый баллон с мочёными огурцами. Центральное место в этой немудрёной закусочной экспозиции, по праву, заняли початая бутылка-чебурашка водки марки "Русская" и три пустых двухсотграммовых гранённых стакана. Бутылка водки была прикрыта уже подёрнутой пробкой-бескозыркой. Валявшаяся здесь же открытая пачка Беломора и стоявшая "пепельница", под которую, ожидаемо, была приспособлена пустая консервная банка всё из-под той же кильки, с затушенными в ней окурками, завершали этот своеобразный натюрморт холостяцкого мужицкого застолья.
Нашему появлению обитатели "малины" явно не обрадовались, хотя и враждебности тоже никак не проявили. Володя Бухарский, любитель шахмат, понаблюдал какое-то время за ходом молчаливого поединка двух татуированных "шахматистов", перекинулся с ними несколькими фразами о ходе их игры, и подошёл ко мне.
"Да, не разговорчивые эти мужики, вряд ли они вот так с ходу что-то интересное нам расскажут", – сказал он.
"А кто говорил, что будет легко?", – оптимистично заключил свой краткий спич Володя, и тут же предложил: "Ну, что, Коля, двинем дальше?".
"Вы выходите, я сейчас вас догоню, сказал Николай и, прошептав что-то на ухо "дежурному" по столу бывшему урке, полез во внутренний карман своего пиджака. Похоже, что за наш визит на "малину" он что-то заплатил бывшим уркаганам.
Николай вскоре присоединился к нам и по его предложению мы отправились ещё в одно место сборища бывших сидельцев.
Поплутав какое-то время по мало освещенным переулкам одноэтажного, практически уже ночного Ростова, мы остановились около погружённого во мрак приземистого, в три окна на улицу, слегка покосившегося, старинного кирпичного домишки. Легонько постучав в одно из окон, Николай прислушался, подождал, ещё раз постучал, опять прислушался и, наконец, заключил: "Здесь, похоже, никого нет".  И тут же продолжил: "Тогда погнали на "Северный" , на "Шайбу" . Там сегодня "стрелка" назначена. Две группировки что-то там не поделили. Посмотрите, как это происходит".
 Мы поднялись к улице Энгельса. Там Николай "поймал" свободное такси и, рассевшись в "Волге", катала впереди, мы с Володей – сзади, наша тройка помчалась в поисках новых приключений, на "Северный".
С улицы Энгельса таксист повернул на право, на проспект Ворошиловский. Вскоре многолюдный центр города с ярко освещёнными витринами магазинов сменился полумраком "Студенческого" парка слева и кромешным мраком "Братского кладбища" – справа. Вынырнув из-под сдвоенного железнодорожно-автомобильного моста, мы промчались по проспекту Октября мимо двух, практически никогда не засыпающих, зданий с ярко освещёнными окнами. Это были студенческие общежития сразу двух ведущих вузов Ростова-на-Дону: старое, пятиэтажное, из красного кирпича, п-образное – Ростовского госуниверситета (там, в те времена, обитали и мы с Володей), и современное, из белого кирпича, девятиэтажное – музыкального педагогического института.
Вскоре мы промчались мимо зазывающего яркими огнями витрины комплекса ресторанов высотного здания гостиницы "Турист". Быстро, на зелёный свет светофора, миновало площадь Ленина, затем, погружённые уже в глубокий сон, комплекс зданий и казарм военного ракетного училища, проходную "Роствертола", и нырнули в полумрак частного сектора.
Спустя ещё несколько минут, перед нами, словно футуристическое видение, возник со своими высотками модерный красавец – "Северный жилой массив" города. Так прозвали ростовчане новый район города Ростова-на-Дону, который, на самом деле, официально назывался Ворошиловским.
При въезде в Ворошиловский район города, на одной из десятиэтажек, нас приветствовали два ярко светящихся неоновым светом лозунга: "Слава труду!" и "СССР – оплот мира!".

В начале 90-х годов, прощаясь с СССР, а заодно и с КПСС, городское начальство дало команду убрать эти призывы, выражающие, по их мнению, руководящую идею коммунистической партии, и их убрали. Однако, по всей видимости, кому-то из непосредственных "ликвидаторов" этих лозунгов, уж очень дорого было имя Ирина. И рука его дрогнула: три буквы "ИРА" так и остались стоять на крыше здания ещё на долгие годы.
Не скрою, это, дорогое и для меня имя, пусть и не светящееся ночью, но отчётливо читающееся днём, я ещё долго наблюдал к моему превеликому удовольствию!

Лозунги с крыш убрали позже. А сейчас, не сбавляя скорость, наше такси быстро переезжает небольшой мост через Темерник  и мчится по ярко освещённому уличными фонарями широкому проспекту Космонавтов. Мы едем вдоль выстроившихся в ряд жилых новостроек и многочисленных магазинов.
Отблеск светящихся всеми цветами радуги реклам и многочисленных окон жилых зданий, никогда до конца не засыпающего города, сопровождают нас на всё протяжении нашего пути.
Вот и "Шайба" – известное в городе кафе на "Северном", получившее своё хоккейное прозвище за необычную, круглую форму двухэтажного здания из красного кирпича.
Такси остановилось, Николай расплатился с водителем, мы вышли из машины и зашли в кафе.
В ресторации громко звучала какая-то иностранная эстрадная музыка. Официант встретил нашего нового знакомого, как старого завсегдатая этого питейно-закусочного заведения. Он вежливо пригласил нас занять удобный, по своему размещению, столик и предложил меню. Ещё не проголодавшиеся после ресторанного угощения "кидалы", мы с Володей ограничились заказом по бифштексу с гарниром из пюре и овощному салату. Николай заказал себе то же самое.
"Ну, ребята, внимательно смотрите, сейчас начнётся!", – сказал Николай и, заёрзав, поудобнее уселся в кресле. Мы с Володей сделали то же самое. Время шло. Мы не спеша кушали и, время от времени, бросали свои взгляды из стороны в сторону по кафешке, но ничего необычного не замечали. Люди, в основном, такие же молодые, как и мы, входили и выходили из кафе. Кто-то садился за столик и заказывал пиво, кто-то перекусывал и выпивал рюмочку – другую спиртного. Словом, время шло, но ничего не обычного не происходило. Ещё через какое-то время к нашему столику подошёл молодой человек, нагнулся к уху Николая, что-то ему прошептал, и поставил на стол пол-литровый графинчик с тёмно-коричневой жидкостью. Николай тихонько обменялся с парнем парой фраз, и незнакомец ушёл.
"Должник мой –, пояснил Николай, как только подходивший к нашему столику парень отошёл от нас, – попросил отсрочку выплаты долга и вот, коньячком проставился. Ну, что, по маленькой!?". И тут же, не дожидаясь нашего ответа, Николай подозвал жестом официанта и тот незамедлительно принёс нам три стограммовых стаканчика. Налив по сто граммов коньяку, Николай предложил выпить за здоровье каждого из нас, и мы выпили, закусив остатками салата.
"В общем, ребята, как мне сказал мой должник, "стрелки" не будет. Что-то там кореша порешали на малом сходняке и решили разойтись миром. Ну, и ладно. Давайте ещё по рюмочке, и пойдём в гости к моей знакомой женщине, чайку у неё попьём", – сказал Николай, и вновь наполнил наши стаканы, на этот раз чуть по более половины.
Николай расплатился за поздний ужин в кафе, и мы направились с ним в одну из жилых высоток, что стояла через дорогу, на против "Шайбы". На лифте мы поднялись на 10-й этаж и Николай нажал звонок у входной двери одной из квартир. Через какое-то время дверь открылась, в дверях стояла женщина лет 30-ти, плотно закутанная в махровый халат голубого цвета, с аккуратной белокурой причёской.
"Опять ты, снова за полночь и подшофе! – встретила она Николая и тут же продолжила, – да пошёл ты…, сам знаешь куда!". И захлопнула дверь.
Повернувшись к нам, расстроенный Николай сказал: "Да, студенты! С чайком, как и со "стрелкой", незадача вышла".
"Да ты не расстраивайся, Николай, – сказал Володя, – проводи нас, посади на такси и возвращайся. Может быть женщина твоя так повела себя, потому что ты не один пришёл. Придёшь к ней один, тогда она тебя и в квартиру пустит, и чайку нальёт".
На том и порешили. Спустились вниз, перешли на сторону "Шайбы". Николай остановил такси, заплатил водителю вперёд 3 рубля и приказал доставить нас туда, куда мы ему скажем.
Я первым забрался на заднее сидение такси. Володя, помедлив, сказал мне, что у него к "катале" есть ещё один маленький вопросик и направился к стоявшему на тротуаре поодаль, сзади машины, провожавшему нас Николаю.
Через какое-то время я оглянулся, Володя подходил к такси, а Николая видно уже не было. Усевшись рядом со мной Бухарский сказал водителю: "Проспект Октября, 13. Поехали!".
"Да, приключеньице! – сказал я, когда "Волга" резко рванула с места и помчала нас по ночному городу к нашему студенческому общежитию.
"Ишь ты, как быстро Николай умчался к своей зазнобе!" – ещё через какое-то время, сказал я.
"Да никуда он не умчался, – как бы нехотя признался Володя, – он просто прилёг там, у обочины. Наверное, уже встал. Врезал я ему в челюсть на прощание, скотине этой!".
"Да ты что, Володя, ну зачем же ты так, за что ты ему врезал!?" – попытался я вступиться за "кидалу".
"Да за тебя, Серёга, я ему в рыло и дал, и за многих и многих других людей, кого он обокрал и кинул!" – негромко и искренне, без всякого показного пафоса ответил мне Володя.
"Меня-то ему не получилось кинуть, да и что он у меня мог выиграть, мелочь какую-то, что у меня в кармане?" – не унимался я.
"Вот-вот, и я спросил у него, тогда, в пивной, что же он хотел у тебя выиграть? Так ты знаешь, что мне ответила эта сволочь?! Он сказал, что хотел заполучить твоё золотое обручальное кольцо. "Я, говорит, тонкий психолог. И я бы это колечко запросто заполучил", – сказал он мне. – Я уже тогда решил, что в морду ему дам: за тебя дам, и за уважаемую мною жену твою –  Ирину, обязательно его подлое рыло намылю!" – закончил изложение своего умозаключения мой преданный товарищ и дорогой друг Володя.
"Да, дела! Вон оно как получается!" – в слух выразил я свое изумление по поводу произошедшего этим вечером. Затем, непроизвольно, нащупал левой рукой своё золотое обручальное кольцо на безымянном пальце правой руки, и, поглаживая его, чуток прокрутил, туда-сюда.

Часть четвёртая
 
МОЛОДОСТЬ

"РУССКИЙ Я ПО ПАСПОРТУ"

Я сказал: "Я вот он весь,
Ты же меня спас в порту.
Но одна загвоздка есть:
Русский я по паспорту...".

Владимир Высоцкий, "Мишка Шифман"

Четырёхцилиндровый двигатель райкомовского "бобика"  ворчливо заклокотал и, слегка взревев, завёлся. Два ярких луча включённых фар разрезали кромешную темень опускающейся ночи и выхватили из мрака провожавшее нас трио руководителей совхоза "Ажиновский": директора Кузнецова Ивана Семёновича, секретаря парткома Гусинского Виктора Петровича и комсомольского вожака Ивана Заречного.
За рулём нашего авто сидел, страстно любивший лично шофёрить, заведующий отделом агитации и пропаганды Багаевского РК КПСС Виктор Семёнович Заваров. Вдумчивый, всегда корректный руководитель и, вместе с тем, известный весельчак и балагур, Виктор Семёнович, был душой и любимцем любых компаний. Рядом с ним, на переднем сидении, разместилась третий секретарь, по идеологии, Багаевского РК КПСС Людмила Петровна Солод. Эта статная и миловидная, ещё совсем молодая женщина была выходцем из комсомольской организации совхоза "Ажиновский". В совхоз она попала по распределению, после окончания агрономического факультета Донского сельхозинститута. Именно отсюда, бывший директор совхоза "Ажиновский" Павел Иванович Ожегов, после избрания его первым секретарём Багаевского районного комитета КПСС, за высокую исполнительскую дисциплину и неординарные организаторские способности Людмилы Петровны, забрал её, вначале на должность первого секретаря районного комитета комсомола, а затем и в райком КПСС. На заднем сидении автомобиля примостился я – второй секретарь Багаевского РК ВЛКСМ.
Прощальное "пи-пи-пи" издаёт клаксон, в руках опытного водителя машина круто забирает влево, провожающие несколько отступают в сторону и наш автомобиль, рванув с места, покатил на выезд, к трассе Ростов-на-Дону – Волгодонск: мы возвращались из однодневной, проверочной, партийно-комсомольской командировки домой, в станицу Багаевскую.
Накануне, на аппаратной планёрке, первый секретарь Багаевского РК ВЛКСМ Дмитрий Чернобровкин поручил мне, вместе с проверяющими из РК КПСС, отправиться в совхоз "Ажиновский", повстречаться там с комсомольско-молодёжными коллективами животноводов и полеводов, поинтересоваться организацией труда, культурного и спортивного досуга молодёжи, а также оказать практическую помощь местному комсомольскому вожаку по ведению планово-отчётной документации.
С этим заданием я и поехал ранним утром следующего дня в составе выше упомянутой группы ответственных работников РК КПСС в совхоз "Ажиновский".
Поздне-сентябрьское утро было приятно прохладным и тихим, зато день задался солнечно-ветреным и от того, в полевых условиях, противно-пыльным. Но работа – есть работа, и вместе с секретарём местной комсомольской организации в течение дня мы побывали на фермах и полях совхоза, на стадионе и в местном Доме культуры. С большинством парней и девушек, работавших в хозяйстве я был прекрасно знаком, так как не раз встречался с ними не только на всевозможных комсомольско-молодёжных "тусовках" тех лет (конференции, пленумы, смотры-конкурсы производственного мастерства и художественной самодеятельности), но и на футбольных полях района.
В выходные дни я с удовольствием гонял мяч, участвуя в первенстве района по футболу, в качестве одного из голеадоров – левого крайнего нападающего в составе команды Багаевского консервного завода. Словом, легко найдя с ребятами общий язык, совместно выявив достаточное количество проблем в организации их труда и досуга, мы и подготовили свои предложения руководству совхоза по их устранению.
Представители райкома партии, в это же время, решали вопросы по своим направлениям на более высоком, взрослом, уровне: директора, партийного и профсоюзного руководства совхоза.
Завершился наш рабочий выезд в совхоз "Ажиновский" проведением получасового заседания партийно-хозяйственного актива организации. На нём были обозначены выявленные недостатки, намечены пути и сроки их устранения. В общем, всё, как обычно: коротко и по делу. Был ли толк от подобных командировок? В подавляющем числе случаев, безусловно, был.
Не обошлось, конечно, и без прощального ужина от принимающей стороны. Впрочем, всё было скромно, по-крестьянски: вареная картошка, отварные свинина и говядина, сало, вареники с творогом, помидоры, огурцы и другая зелень. На десерт – мёд, виноград, арбузы свежие и мочёные, дыни, груши и яблоки – тоже свежие и мочёные. Венцом же угощения стал нардек – арбузный мёд, очищенный и сильно упаренный сок, получаемый из мякоти зрелых плодов арбуза. Вкуснятина я вам скажу, необыкновенная!

Недосып от необычно раннего подъема, мерно урчащий двигатель автомобиля, лёгкое покачивание на неровной дороге, благостные ощущения после только что отведанного вкусного и сытного ужина, вкупе с воспоминаниями о замечательной сладости нардека, делали свое дело – безудержно тянуло в дрёму. Вздремнуть, правда, никак не удавалось. Мешали внезапно возникшая небольшая головная боль, да громкое, перекрывающее гул двигателя, безудержное балагурство Виктора Семёновича.
Легко и ловко управляя автомобилем, он практически безостановочно травил анекдоты: один за другим, да всё более – про евреев. В его, слегка картавом, исполнении они действительно звучали довольно комично. В свою очередь, Людмила Петровна, после очередного рассказанного Заваровым анекдота, звонким и заливистым смехом не только подтверждала мои наблюдения, но и невольно провоцировала рассказчика на очередной анекдот.
"А вот ещё один", – не унимается Виктор Семёнович, – Абрам, что случилось? Ты пошёл выбрасывать мусор и тебя не было два часа. – Сарочка! Я его таки продал!".
После очередного анекдота, получив заслуженную порцию удовлетворения собственного эго от хохота непосредственного начальника, Виктор Семёнович озадачился отсутствием всякой реакции на его декламационные инсинуации с моей стороны.
"Сергей, а ты чего это не смеёшься?!" – слегка укоризненно и несколько требовательно поинтересовался он.
"Да не смешно мне всё это, Виктор Семёнович, и даже немножечко обидно, – и, сделав "мхатовскую паузу", продолжил, – ведь я же – еврей", – с глубоким вздохом, словно тяжело мне даётся это малоприятное для меня, в данной ситуации, признание, ответил я ему.
Еле сдерживая смех, с громадным усилием воли давя предательски выползающую во всю физиономию улыбку, невидимый, я затаился в темноте салона, на заднем сидении автомобиля.
Произнесённое мною "признание" произвело эффект, подобно могучему раскату грома, средь ясного неба. В машине установилась пронзительная тишина. Виктор Семёнович прильнул к рулю и принялся что-то внимательно высматривать на выныривающей из тьмы в лучах фар дороге. Людмила Петровна, как-то враз скукожившись, сползла несколько вниз по сидению, и тоже затихла. Так, в тишине, мы и доехали оставшиеся 10-12 километров до станицы Багаевской. Мою головную боль, как рукой сняло.
И только распрощавшись с коллегами и проводив взглядом удаляющуюся с ними машину, я дал волю своим эмоциям и громко расхохотался. Мне представилось, как на утро следующего дня мои руководители, в общем-то, хорошие и добродушные люди, Людмила Петровна Солод и Виктор Семёнович Заваров, срочно затребуют в секторе учета партийных кадров мою учётную карточку. С чувством глубокого для себя облегчения, в ней, в графе "национальность", они прочтут – "русский".

Да, в графе национальность, во всех моих документах, включая свидетельство о рождении и паспорт СССР, всегда было указано, что я "русский". Если же определить мою национальность так, как она есть на самом деле, то я, по маме – казак, по отцу – еврей.
Если учесть, что национальность "казак" не является общепризнанной, то в итоге всё же получается, что я еврей!

ПРО "ПАРТИЙНЫЕ ПИРОЖКИ"

Как-то, в один из сентябрьских рабочих дней 1987 года, на моём столе – парторга совхоза "Кудиновский", требовательно заверещал звонок телефона. Я снял трубку и, прислонив её к уху, сказал: "Слушаю вас, Левченко".
Сквозь шум и треск в тяжёлой эбонитовой телефонной трубке, просочился голос моего куратора, инструктора организационного отдела Багаевского РК КПСС Петра Петровича Писарева.
– Сергей Григорьевич, здравствуй! Писарев говорит. Орготделом райкома принято решение в ближайший четверг, в 12 часов дня, провести у тебя в совхозе "кустовой"  семинар секретарей парткомов хозяйств района. Так что, готовься, наведите чистоту и порядок в "Ленинской комнате"  на животноводческом комплексе. Да, и ещё вот что, пусть ваши повара из совхозной столовой, приготовят для гостей, ваших коллег, что-нибудь перекусить. Думаю, что пирожки можно, с капустой и мясом, и компот из свежих фруктов. Этого будет достаточно. Совещание проведёт третий секретарь райкома Людмила Петровна Солод. Так что ты уж там постарайся, парторг, чтобы всё прошло на хорошем уровне", – сказал он и повесил трубку.
По моей просьбе, директор совхоза "Кудиновский", Григорий Васильевич Деркунский, дал соответствующее поручение заведующей столовой хозяйства.
В результате, в назначенное время, на массивном деревянном столе, что располагался у входа в "Ленинскую комнату" животноводческой фермы, стояла большущая алюминиевая чаша, накрытая от мух марлевой накидкой, с дымящимися и вкусно пахнущими жареными пирожками с капустой и мясом. Рядом – пятилитровый алюминиевый бидон с компотом.  Здесь же, на алюминиевом подносе, разместились десятка три, перевёрнутых основанием вверх, для защиты от пыли и всякой летучей нечисти, двухсотграммовые гранёные стеклянные стаканы. Перекус для коллег был готов.
В это же время, доярки, пришедшие на утреннюю дойку, ещё в 5 часов утра, завершили работы по обслуживанию своих бурёнок и шумной дружной гурьбою, буквально вывались из стойлового помещения в коридор коровника. Тут всё и началось.
– Ой, парторг, а чем это так вкусненько пахнет?!
– Это вы нам приготовили!?
– Ой-ой!! Пирожочки! А кушать-то как хочется!!
– Съесть бы хоть один пирожочек!!
Не могу сказать, что я долго колебался и подбирал какие-то слова, чтобы объяснить доярочкам, что это, мол, всё для гостей приготовлено. Идите, мол, девушки, мимо, не для вас эти пирожочки. Возможно, я бы мог это сказать, мог бы и шутливо шумнуть, слегка, на них и, скорее всего, был бы понят. Но что-то дрогнуло у меня внутри, что-то подкатило к горлу, я только и смог сказать: "А, что, девчата, налетай! Пирожки-то – совхозные, а, значит – в первую очередь ваши!". С этими словами я и сдёрнул марлевою накидку с подноса с пирожками.
Ещё тёплые, вкусно пахнущие, пирожки доярки расхватали вмиг. Довольные нежданным угощением, они с хохотом и шумным гомоном отправились по домам, жуя на ходу, наверное, очень вкусные пирожки с капустой и мясом.
Про пирожки пишу, что, наверное, очень вкусные, так как попробовать их тогда мне не довелось, как и не довелось это сделать моим коллегам-парторгам, и райкомовским работникам, которые буквально через какие-то 15-20 минут прибыли на кустовое совещание.
Само совещание, к слову, прошло без сучка и без задоринки: толково и полезно.
 Пришло время перекусить. Я вежливо предложил коллегам испить компотика. Компот, к слову, был прекрасен: сладкий, с ярким фруктово-ягодным вкусом.
"А пирожки-то где, Сергей Григорьевич?" – тихонько, на ухо, прошептал мне Петр Петрович Писарев.
"Были и пирожки, – прошептал я в ответ, – да вот, так получилось, что доярки их съели. Уж очень они кушать хотели, а пирожки-то, совхозные, вот я их им и отдал".
"Ну, ты и даёшь!" – только и сказал Пётр Петрович. И, что-то бурча, покачивая головой из стороны в сторону и размахивая руками, он направился к уже урчащему, готовящемуся к отъезду райкомовскому "бобику".

ПРО ПЕТУХА

Мои родители в станице Багаевской, на своём подворье, в небольшом курятнике, держали, как правило, с десяток кур – несушек и одного петушка – "золотого гребешка". Куриное хозяйство было заведено в целях непрерывного производства всеми любимых в семье куриных яиц.
Отец, например, любил по утрам выпить сырое яйцо, прямо из скорлупы. Делалось это так: остриём столового ножа или вилкой он аккуратно пробивал в вытянутой части яйца небольшое отверстие, подсыпал в него чуток столовой соли и, слегка взболтав яйцо, опрокидывал его в рот и смачно высасывал.
Я, в свою очередь, очень любил "гоголь-моголь" , которым меня вдоволь почивала мама, когда занималась приготовлением куличей в дни перед православной Пасхой. Часто мама, по моей просьбе, готовила "гоголь-моголь" и просто так, в будние дни.
А ещё я очень любил яйца, приготовленные способом, который называется – в мешочек . Помню такой случай. Гостил я, как-то, у своей бабушки Паши (Сарры), папиной мамы. Она решила меня, пацана, пяти лет от роду, покормить.
"Что тебе приготовить, внучек?" – спросила меня бабушка.
Я заявил, что хочу пять куриных яиц, сваренных в мешочек. И ещё, добавил, что я знаю, как их приготовить: кидать яйца надо в холодную воду и, после её закипания, варить 4 минуты.
"Понятно, – сказала мне бабушка, – но у меня нет часов, чтобы время засечь".
Тогда я предложил заменить хронометр моими познаниями в арифметическом счёте. После того, как бабушка Паша опустила яйца в холодную воду, и вода закипела, я стал считать до двухсот сорока.
Яйца получились замечательными, и я с громадным удовольствием слопал их все, с хлебом, солью и перьями зелёного лука вприкуску.
Пернатые у родителей жили сытно, зачастую, доживали до глубокой куриной старости и, нередко, умирали своей смертью. Но вот, как-то, петух в курятнике завёлся бойкий и через чур агрессивный. Прогуливаясь по двору со своим куриным гаремом, он не только яростно топтал курочек, но и прохода не давал самим хозяевам. Он стремительно и жёстко нападал на всех, кто приближался к его курочкам. Дошло до того, что родители в уличный туалет вынуждены были ходить с палкой, чтобы отбиваться, при надобности, от атаки грозного хозяина курятника.
Мама моя, как-то, пропалывая любимой своей миниатюрной тяпочкой огуречные грядки, отправилась с нею же, для защиты от петуха, и в туалет. Петух атаковал её и она, отмахнувшись тяпочкой, случайно снесла ему гребень. Петух ретировался. После этого случая он как-то враз притих и вскоре захворал. Ему на замену, на станичном рынке, родители приобрели нового, молодого петушка и подсадили его в курятник.
Вскоре молодой петух освоился и стал старого петушка побивать. Мама решила зарубить захворавшего петуха, прожившего на подворье более пяти лет, и приготовить домашний суп – лапшу. Петух был старым и варился долго, часа два-три. И вот, суп готов, семья собралась за обеденным столом. Весело забряцали ложки о чашки с супом. И только отец, как-то без энтузиазма, можно даже сказать, печально, ковырялся в своей тарелке, то и дело, переворачивая петушиную ножку.
"Что, Гриша, петушок не доварился? " – озабоченно поинтересовалась мама.
"Да нет, Галя, всё доварилось, – тяжело вздохнув, грустно сказал отец, – я просто не могу есть этого петуха, я слишком хорошо его знал!".

ПРО ГУСЯ ФЕДЮ

Как-то, в начале голодных 90-х годов прошлого века, в целях продовольственной поддержки, наши друзья из посёлка Привольный передали моей семье живого гуся. Во второй половине 80-х годов, в этом посёлке я прожил с семьёй два года. Работал там секретарём партийного комитета совхоза "Кудиновский", вот и обзавёлся на селе добрыми и верными товарищами.
Гуся наши друзья отправили с отцом, который побывал в Привольном с оказией. Обеспокоенного гуся, запеленали в холщовый мешок, словно ребёнка, наружу торчала только его шея с головой, и усадили на заднее сидение отцовских "жигулей". Так и привёз отец гуся на своё подворье. К нам его было везти некуда, мы с женой и двумя детьми жили тогда в двухкомнатной квартире, на втором этаже шестнадцати квартирного дома.
Так вот, привёз отец этого гуся домой поздним вечером и поселил в сарай. Этим же вечером, посовещавшись со второй своей половиной, решили, что приготовит жена жаркое из гуся для всей семьи к ближайшим выходным.
Рабочая неделя только начиналась и потому до субботы отец взял на себя заботу по организации кормления краснолапого сидельца в сарае. Подкосил он травки по окраинам своего огорода и на лужке, в конце улицы, на так называемой Лопатине. Привёз двадцатилитровый бидон обрата  с местного молзавода (его станичникам разливали там за копейки, прямо из цистерны). Нарубил немного картофельных корнеплодов и тыквы. Вот и всё, продовольственный вопрос пернатого на несколько дней решён.
Однако, что-то не сложилось и всё пошло не так, как думалось. Гусь не был приготовлен ни на ближайшие выходные, ни на многие последующие.
Так, постепенно, гусь и прижился на подворье родителей. Отец стал выпускать его на прогулку по двору. Вскоре гусь получил и собственное имя – Федя. Гусь оказался на удивление дружелюбной и общительной птицей. Любопытно было наблюдать, как Федя ходит по двору за отцом, занимающимся делами по хозяйству, что-то гогоча на своём гортанном гусином языке, покачивая длинной шеей то из стороны в сторону, то сверху вниз. Отец, в ответ, тоже что-то ему говорил на человеческом языке. Они беседовали. Так и прожил гусь на подворье родителей более года.
И дальше, наверное, жил бы себе Федя и жил до самой своей гусиной смерти. Не мог уже отец без острой надобности позволить семье съесть своего пернатого друга. Умереть, однако, своей смертью гусю так и не случилось.
В сентябре 1992 года, по направлению администрации Ростовской области, уехал я на год в Москву, учиться в Российской академии управления при Президенте Российской федерации .
И вот, увидев меня, приехавшего на зимние каникулы, исхудавшим на московских харчах, мама не выдержала, и запросила у отца гуся для тушёнки.
Посчитав доводы жены подкормить сына убедительными, отец дал согласие на ликвидацию гуся, но с одним условием – лично он его есть не будет.
Так и уехал гусь Федя, в виде тушёнки, со мною в Москву.






Часть пятая
 
МОИ ЗАГРАНИЦЫ

КОМСОМОЛЕЦ РИСУЕТ ПРЕЗЕРВАТИВ

Эта примечательная история случилась в пору моей работы вторым секретарём Багаевского райкома комсомола, во время туристической поездки в Грецию.

Вьюжил снежный февраль 1987 года. Снега тогда навалило много, метра полтора – не меньше. Я стою на трассе Волгодонск – Ростов-на-Дону, на пронизывающем до костей, буквально леденящем душу ветре. Вьюжит позёмка. Переминаюсь с ноги на ногу, очень холодно, страшно мёрзнут ступни ног и всё тело. Я в осенних, явно не по сезону, туфлях, с тонкой подошвой, и в лёгкой демисезонной куртке, под нею, правда, тёплый свитер, но и с ним продувает насквозь.
Несмотря на собачий холод, настроение на подъёме: я впервые еду в туристическую поездку за рубеж страны, и сразу – в любимую Грецию! Там, говорят, тепло и всё есть! Посмотрим!

Моя любовь к Греции была привита мне ещё в школе, в 5 классе, на уроках истории. Учились мы тогда по учебнику "История Древнего мира", составителем которого был советский историк-методист Фёдор Петрович Коровкин. Ещё при жизни автора, его учебник стал легендарным. Таковым его заслуженно назвали за то, что в Советском союзе этот замечательный учебник, с прекрасными красочными иллюстрациями, издавался длительное время, начиная с 1957 года и до начала 80-х годов. Автор школьного бестселлера, совершенно заслуженно, в 1973 году получил Государственную премию СССР.
Нескольким поколениям советских школьников, в том числе и мне, довелось познать историю древнего мира именно по этому превосходному учебнику. В нашем классе, к тому же, уроки "Истории Древнего мира" вёл талантливый преподаватель, мягкий и добрый, широкой души Человек, участник Великой Отечественной войны в рядах московского студенческого ополчения, грек, кстати, по национальности, Роза Владимир Иванович. Его увлекательные рассказы о жизни людей древнего мира: греков, римлян и египтян, ученики слушали буквально с "открытыми ртами". На его уроках истории я запоминал многие детали, о которых он нам сообщал на своих лекциях, и которые нельзя было потом найти в школьном учебнике. У меня по предмету "история" были сплошные пятёрки. Был такой случай. Как-то, Владимир Иванович открыл классный журнал и собрался ставить мне в него очередную "пятёрку". Он занёс ручку над нужной клеточкой в строке, напротив моей фамилии, и замер. Я стоял рядом, в ожидании записи учителем оценки в мой школьный дневник. "Серёжа, – обратился он ко мне, – а можно я вам "пятёрку" поставлю не сегодня, а на следующем занятии, пусть даже вы ничего не будете мне рассказывать? Дело в том, что вы отвечаете практически на всех уроках, и мне могут сделать замечание, что я ставлю вам отличные оценки на каждом занятии". Я, конечно, согласился с предложением учителя.
И ещё об одном случае. Как-то, выслушав мой ответ на очередном уроке истории, Владимир Иванович поинтересовался: "А что, Серёжа, вы пользуетесь дополнительными, помимо школьного учебника истории, источниками, готовя домашнее задание?". Услышать такой вопрос от любимого преподавателя было, конечно лестно. Однако, я врать не стал и сказал правду: "Нет, Владимир Иванович, не пользуюсь я никакими дополнительными источниками. Я просто внимательно слушаю вас на занятиях в классе, а память у меня хорошая".

Однако, вернёмся в февраль 1987 года, на заснеженную автотрассу Волгодонск – Ростов-на-Дону. Дежурившие на посту ГАИ знакомые милиционеры помогают мне уехать в областной центр. Они то и дело останавливают попутно двигающийся автотранспорт, подыскивают мне подходящую машину. А я, в свою очередь, в ожидании оказии, вспоминаю события, которые калейдоскоп закрутились накануне.

Всё началось с того, что в декабре 1986 года в райком комсомола, из вышестоящей организации, пришло письмо, в котором сообщалось о том, что в Ростовской области, из числа молодёжного актива и комсомольцев – передовиков сельскохозяйственного производства, формируется туристическая группа, которая 10 февраля 1987 года отправится в туристическую поездку в Грецию. Вот это новость! Я тут же отправился к первому секретарю райкома комсомола и попросил его о поддержке включения моей кандидатуры в эту туристическую группу. Он меня поддержал и посодействовал скорейшей отправке моих документов на утверждение в областной комитет комсомола. Прошло время, и мне пришёл отказ в поездке в Грецию, без объяснения каких-либо причин. Работа и жизнь пошли своим чередом, и я уже стал забывать об этом отказе.
В первых числах февраля 1987 года я был призван райвоенкоматом на офицерские военные сборы. Эти десятидневные сборы проходили на месте, здесь же, в станице Багаевской, на базе базирующегося на её территории строительного батальона вооружённых сил СССР.
В одном из помещений воинской части идут тактические занятия призванных на сборы офицеров. Вдруг, дверь аудитории распахивается, на пороге, чем-то обеспокоенная, стоит корреспондент газеты "Светлый путь" – моя жена Ирина. Она спрашивает разрешения у преподавателя вызвать из аудитории, "на одну минутку", своего мужа, старшего лейтенанта Левченко.
Преподаватель разрешает мне выйти. Выхожу. Спрашиваю жену: "Что стряслось!?". Ирина быстро изложила суть произошедшего. Ей в редакцию позвонил первый секретарь райкома комсомола и сообщил, что мне разрешили поездку в Грецию, полностью за свой счёт, и собраться надо за два дня!
"Да, это здорово! – размышляю я вслух, – Собраться-то мне, как голому подпоясаться, а вот где деньги то взять на поездку, аж 650 рублей!? Это проблема!". Я чётко осознавал, что нет в нашей молодой семье лишних денег, финансовых сбережений – тем более.
"Но ты же очень хотел поехать в Грецию! – не унимается жена, и тут же предлагает, – А давай утюг мой новый продадим, кума у меня его хочет купить. И у родителей твоих чуток займём. Так, глядишь, на поездку и насобираем".
"А что, с новым утюгом не жалко расстаться?" – спрашиваю жену.
"Да нет, не жалко, старенький утюжок ещё ничего, гладит хорошо, да и привыкла я к нему, он удобнее нового", – ответила Ирина.
На том и порешили. Я отпросился у руководителя офицерских сборов, запрыгнул в редакционный УАЗик, на котором жена примчалась за мной в воинскую часть, и вот мы уже едем домой – собирать меня в дальнюю дорогу.

В эпоху повального дефицита, пик которого захлестнул нашу страну в конце 80-х годов минувшего столетия, породил несколько, особенно запомнившихся мне, историй в нашей семье. Про "дефицитный утюг", благодаря которому состоялась моя поездка в Грецию, я уже рассказал. Был и ещё один эпизод, он произошёл в конце снежно-слякотного ноября 1986 года. Тогда мы с женой решили прогуляться по станице. Она на прогулку надела свои, видавшие виды сапожки, и мы отправились подышать свежим воздухом. Направились к берегу Дона. При выходе из станичного парка, у жены, на неровности, подвернулась нога, что-то затрещало в левом сапожке, подломился каблук, с ним отошла и вся подошва. Ирина ойкнула, и вмиг оказалась всей ступнёй, в тут же промокшем носочке, в холодной и противной снежной жиже! Я подхватил её на руки и отнёс в дом родителей, он был ближе, чем наша съёмная квартира. Жена расплакалась. Ей было обидно. Она только что лишилась любимых сапожек! Плакала она ещё и от того, что понимала, грядёт зима, а надеть-то на ноги ей больше нечего! В открытой продаже подходящей обуви для зимы нет и в помине. Дефицит!
Написал, что нет сапожек в открытой продаже, так как знал я тогда, что в так называемой "закрытой продаже", есть прекрасные импортные сапожки, как раз по ножке моей любимой супруги. Продавалась эта замечательная импортная обувь в недавно открывшемся в райцентре специальном магазине, который торговал обувью и одеждой, другими промышленными товарами импортного производства. Да вот, незадача, продавался весь этот дефицитный товар строго в обмен на сдачу покупателем той или иной продукции сельского хозяйства. Принимали мясо свиней и бычков, мёд, кабачные семечки и что-то там ещё. В любом случае, доступ в этот магазин членам нашей семьи был закрыт: отец – журналист, моя жена – тоже, мама – медицинская сестра, я – комсомольский работник. Производство сельскохозяйственной продукции, как видите, не наша стезя.
Мы с Ириной, не так давно, заходили в этот специальный магазин, словно в музей сходили. Поглазели там на разнообразие великолепного, не доступного нам импортного товара. Тогда же Ирина и сапожки там увидела финского производства, как раз её размера. В качестве развлечения, я уговорил тогда её даже примерить одну пару понравившихся ей сапожек, и они подошли ей идеально.

Как же быть, рассуждал я: жена босая, сапоги в продаже есть, а купить их нам не позволяется!? Кто-то решил, что, мол, товар есть, но "не про нашу честь". Не справедливо это и не про меня! Так не пойдёт! У моей жены, матери моего трёхлетнего сына, непременно буду новые сапожки! Я положил в карман необходимую сумму денег и отправился в специальный магазин, покупать жене сапожки.
Я пришёл в магазин, попросил у продавца показать мне сапожки, которые не так давно примеряла моя жена. Продавец знала меня и, не ожидая никакого подвоха, дала мне коробку теми самыми сапожками. Я взял коробку, с обувью, положил на прилавок необходимую сумму за их покупку, сказал спасибо и направился к выходу из магазина.
"Вы куда? – забеспокоилась продавец.
Я на секунду задержался на выходе из магазина, повернулся к опешившей от происходящего продавщицы магазина, и спокойным голосом ей сообщил: "У моей жены, матери моего трёхлетнего ребёнка, порвались сапоги и ей не в чем ходить! Жене нужны сапоги, и я для неё их купил. Деньги на прилавке. Любые вопросы, пожалуйста, можете задать участникам партийной конференции, которая сейчас идёт в зале районного Дома культуры. Первые секретари райкомов комсомола и партии там. Идите туда, и там задайте им вопрос: почему я не могу купить своей жене сапоги, когда у меня деньги есть и сапоги в продаже – тоже есть?!". С этими словами я развернулся к выходу из магазина, открыл его тяжёлую дверь и зашагал, чуть ли не в припрыжку, домой. Ура! У моей жены теперь есть прекрасные сапожки! Она носила потом эту замечательную женскую обувь финского производства, с превеликим удовольствием, чуть ли не десяток лет.
Никаких последствий для меня тогда, по поводу моего неординарного поступка, при покупке импортной обуви жене, ни по линии моего непосредственного руководителя – первого секретаря Багаевского РК ВЛКСМ, ни со стороны партийного руководства района (я был в то время членом КПСС), не было. Обсуждался ли мой метод покупки дефицитного товара вообще, на каком-либо уровне, мне точно не известно. Хотя, конечно, смею предположить, что обсуждался, и на самом высоком уровне.
 
И снова я на заснеженной автотрассе Волгодонск – Ростов-на-Дону. Теперь уже нахожусь на заднем сидении комфортабельной "Волги", в тепле и уюте, она мчит меня в Ростов-на-Дону. Внимательные к моей проблеме багаевские друзья-гаишник всё же добыли мне попутный транспорт, за что я им был тогда безмерно благодарен.

И вот я уже в Москве. Мороз, за -20. Перемещаюсь по столице нашей Родины мелкими перебежками: от Метро – к наземному транспорту, и – обратно. Добрался до гостиницы "Россия", где на одну ночь разместили нашу группу из 40 человек, перед отправкой на авиалайнере в Грецию. Выясняется, что можно было приехать в Москву и в тёплой одежде. Тем, кто так поступил, а это, практически были все, кроме меня, предложили переодеться в более лёгкую одежду, а тёплые вещи оставить в специально предоставленной для этого камере хранения. Вот что значит, пропустить инструктаж и не быть предупреждённым об организационных тонкостях предстоящей поездки в субтропическою страну из заледенелой Москвы.
Зато на заключительный инструктаж по поводу предстоящей поездки в Грецию, который был проведён для нас в одном из актовых залов гостиницы я не опоздал.
"Вы едете в государство отсталое, являющее собой яркого представителя загнивающего капиталистического мира", – говорили нам компетентные товарищи на обязательном тогда перед выездом за рубеж инструктаже. "Беднее, – утверждали инструкторы, – только Португалия".
То, что в Греции мы увидели на самом деле, в корне противоречило тому, к чему нас готовили наставники из компетентных органов в Москве. Однако, никто даже и не помышлял возмущаться по этому поводу. Ведь жизнь тогда в Союзе строилась по принципу, которому строго следовал один из героев бессмертного романа Ильи Ильфа и Евгения Петрова "12 стульев". Измученный нарзаном монтёр Мечниковым на страницах этого романа заявляет: "Согласие есть продукт при полном непротивлении сторон". Вот и получалось так, что граждане страны советов не противились выслушивать лживые инструктажи, взамен им не препятствовали в выезде за рубеж. По возвращении домой обе стороны молчаливо соглашались с тем, что ничего противоречивого не произошло между тем, что вещали инструкторы и тем, что туристы увидели за "железным занавесом" на самом деле. И все оставались довольны: инструкторы – проделанной работой, туристы – увиденным.

Итак, наконец, Греция! Действительно, тепло и всё есть! Проведя в Афинах и в других городах Греции 10 увлекательнейших дней, насмотревшись достопримечательностей, я бы даже сказал, порой просто чудес, этого замечательного древнего государства, собираемся домой. Экономили на всём, лишнего для себя не покупали, чтобы привезти домой жёнам и детям какие-то подарки, ведь нам поменяли на местную валюту только по 50$. Таковы были тогда условия зарубежной поездки.
В последний день перед отъездом из Греции, два моих товарища, с которыми я сдружился в ходе совместной туристической поездки, буквально затаскали меня по магазинам жарких Афин. Несмотря на середину февраля, погода в Афинах стояла отличная, в нашем понимании, можно сказать, по-летнему жаркая. Термометр в дневное время не опускался ниже +20. Комсомольцы Коля Донцов, инженер одного из совхозов Зерноградского района, и Гена Прохоров – механизатор из Зимовниковского, попросили меня, как владеющего на элементарном уровне английским языком, помочь им с покупками. Весь день таскались по магазинам, ноги просто отваливались. Купили, правда, вроде всё, что хотели. Вернулись в гостиницу, плюхнулись на кровати. Ещё через мгновение, подскакивает с кровати Гена и, хлопнув себя ладонью по лбу, буквально вопит: "Ёлки-палки! Я же презервативы забыл купить! А жена ещё мне в дорогу говорила: не забудь, Гена, презервативы купить. Без них, говорит, можешь и не возвращаться!". "Серёга выручай", – обращается ко мне Геннадий, – пошли купим презервативы! У меня уже трое детей. Больше жена рожать не хочет, а аборты делать – боится. Вот и крутимся – вертимся, как можем бережёмся, и всё равно страшно, а вдруг жена опять забеременеет!?". "Гена, –  говорю ему, верь, не верь, сил уж никаких нет куда-то ещё идти. Спустись сам в низ, напротив гостиницы – аптека, там и купи себе презервативы. Язык тебе не нужен, пальцем укажешь, что тебе необходимо купить и ими же – в каком количестве. Вот и все дела".
Только Гена ушёл, Николай и сообщает мне: "Был я в аптеке, по тому же вопросу. И ты знаешь, Серёга, не так-то просто презервативы там купить. Лежат они у них не на витрине, а где-то под прилавком, и чтобы купить это изделие, надо его спросить!".
"Так что же ты молчал, Коля, придёт сейчас Гена ни с чем, и будет нам с тобой на орехи!?", – подтрунил я над своим товарищем.
Прошло что-то около получаса. Резко распахивается дверь нашей комнаты, и в неё не входит, а просто влетает раскрасневшийся, какой-то весь взлохмаченный, громадный и разъярённый громила – комбайнёр Гена. Со всего маха он шлёпает о стол кипой презервативов, сформированные по 10 штук, в так называемые в народе – "пулемётные ленты".
"Вот эти, хреновы Греки, – разразился спичем разъярённый Гена, –  со своей мнимой застенчивостью и сбережением нравственности, они просто довели меня до белого каления. Как в каждом газетном киоске порнографические журналы продавать свободно и статуэтки мужичков, со вздыбленными фаллосами – это у них – пожалуйста. А вот чтобы простому человеку презервативы купить, так это у них прямо глубоко засекреченное действие, целый ритуал какой-то!".
Мы с Николаем внимательно взираем на Гену, всем видом своим показываем, что с нетерпением ждём продолжение его рассказа.
"Захожу я, значит, в аптеку, – продолжает свой рассказ Гена, – ищу глазами презервативы: там, и сям. Нет их нигде, и всё тут! Но ты же, Серёга, сказал, что они там есть. Значит, думаю, плохо ищу, или, всё же, спросить их надо. Ко мне подходит симпатичная, стройная такая, миниатюрная девушка-фармацевт в белом халатике и такого же цвета косыночки с красным крестом на ней. Начинает что-то лепетать на незнакомом мне языке. Понимаю, что она явно хочет выяснить у меня, что я ищу. Ну, думаю, не член же мне свой доставать и объяснять наглядно, что одежда на него мне нужна. В общем, в конце концов, я всё же изловчился и объяснил ей, что мне нужно, и в каком количестве. Последнее, кстати, как ты и рекомендовал, Серёга, я объяснил фармацевту на пальцах, широко растопырив пальцы на обеих своих руках!".
На этом Гена Прохоров попытался и завершить свой рассказ о покупке презервативов. Но нас с Николаем на мякине не проведёшь, мы потребовали от Геннадия ничего не скрывать и полностью раскрыть всю подноготную истории покупки им презервативов.
Я ему сказал: "Гена, ты же так и не рассказал нам главного, как ты объяснил девушке-фармацевту, что тебе купить нужно именно презервативы, а не что-то иное?".
"А, отстаньте! – попытался отмахнуться от ответа Гена. Затем, что-то там надумав, через некоторую пазу, всё же рассказал: "Да нарисовал я ей эти презервативы треклятые!".
Мы с Николаем, приподнявшись, было, слушая рассказ Гены об истории покупки им презервативов, просто свалились на свои кровати покатом… В комнате разразился громкий, разносящийся по всем коридорам гостиницы, заливистый, неудержанный хохот!
Каждый из нас рисовал в мыслях всякие, до самых фантастических и невероятных, изображений презерватива, которые мог тогда нарисовать девушке-аптекарю наш замечательный, такой мягкий и добродушный здоровила Гена.

Никто этого, конечно, точно не знает, и история об этом умалчивает. Но, тем не менее, можно предположить, что где-то там, далеко, в солнечной Греции, бывшая аптекарь-фармацевт, теперь уже женщина в почтенном возрасте, до сих пор трепетно хранит в своём девичьем дневнике тот самый, замечательный рисунок презерватива, который оставил ей на прилавке аптеки в феврале 1978 года, какой-то такой большой, смешной и застенчивый русский!


С ГОЛОЙ ЗАДНИЦЕЙ ПО МАЙАМИ-БИЧ

Дорогая моя жёнушка!
Всё! С Атлантическим океаном распрощался! Я уже в гостиничном номере. Напишу вот письмо тебе, любимая, допью виски с шоколадкой, да ещё оставшуюся баночку пива с кусочками вяленой говядины, соберу вещи и улягусь спать.
А завтра: подъем в 6:30 утра, в 7:00 – шаттл , через 10 минут – аэропорт Майами и в 9:00 – взлёт и полёт авиалайнера, вначале в Атланту, а спустя час – в Чикаго. В аэропорту Чикаго меня встретит Лёня и повезёт к себе домой, где он сейчас живёт с дочерью Тоней, чёрным кроликом и двумя котами. Как и что будет далее, напишу уже от Лёни.
Теперь о прощании с Атлантическим океаном. Не обошлось здесь без маленького приключения. Впрочем, всё по порядку.
Задумал я, что сегодня дважды окунусь в океане, а в перерывах между купаниями покушаю в одном из многочисленных прибрежных ресторанчиков.
Но случилось так, что окунуться в океане мне удалось лишь единожды.
Сегодня опять слегка штормило. Выждав момент, я вбежал в бурлящие воды Атлантического океана и с пол часика, а может чуть больше, покатался на волнах. И вот вылез я из теплых и ласковых изумрудных волн океана, потягиваюсь, довольный, на солнышке подсыхаю. Потом, нагнулся, взял барсетку и штаны в руки (не стал их сразу надевать на себя, так как плавки были ещё влажными), и весело этак, зашагал по песочку, рассчитывая, что плавки, до выхода с пляжа, как раз-таки и просохнут.
Вдруг, с одного из многочисленных пляжных лежаков, занятых загорающими гражданами со всей Земли, вскакивает молодая и стройная девчушка, лет 18-ти, подбегает ко мне и, явно встревоженная чем-то, не говорит, а просто кричит на непонятном мне языке: "Пени, пени! Боди, боди!". И этак настойчиво своею рукою тычет куда-то вниз, извиняюсь, на мой перед.
Ну, думаю, ни фига себе, чего это она вдруг выдумала этакое, да и пени – слово-то какое подозрительное, не из срамных ли? В карты со сверстниками "на желание" проигралась, что ли, бедняжка?! Ну и молодежь! – мелькали скабрезные мысли. А сам я, в это же время, мягко так рукой её от себя отстраняю, типа "Руссо туристо облико морале!". И, придав своей физиономии строгий вид, а голосу – нотки максимального возмущения, прямо так ей и заявляю: "Ай эм фром Раша! Ай кэн нот андестент ю!".
А она, всё продолжает свой иноземный ор и ножками топочет, прямо подпрыгивает на месте от нетерпения, и начинает взывать к помощи, обращаясь к своим товарищам, расположившимся на лежаках неподалёку.
Вся многочисленная близлежащая пляжная аудитория устремила свои любопытные взоры в нашу сторону.
Тут, из другой компании, женщина постарше, лет 30-ти, вскакивает со своего лежака и тоже бежит ко мне. Ну, думаю, популярность моя растет прямо на глазах. Она подбегает ко мне и, что-то лопоча, опять же на непонятном мне наречии, конкретно уже лезет к моей, извиняюсь, заднице своею рукой.
Я насторожился... И стал рукой своею, мягко этак, ее руку отодвигая, свою задницу защищать. И тут, о ужас, я нащупал разрез на плавках и свой, опять-таки, извиняюсь, ещё прохладный от ласковых океанских волн, голый зад!
По всей видимости, мои замечательные купальные шортики – цвета морской волны, размокли в агрессивной солёной воде океана и беззвучно разошлись по шву, в тот момент, когда я неловко нагнулся за своими штанами и барсеткой. И вот значит, таким образом, ничего не подозревая, виляя голым задом, я уже несколько минут дефилирую по золотому песочку Майами Бич, средь мирового сообщества, мирно загорающего под палящим, почти экваториальным Солнцем.
 Обе девушки непонятными мне словами и теперь уже очень понятными жестами продолжали дружно и настойчиво, как я теперь отчетливо понял, рекомендовать мне незамедлительно надеть штаны. На что я, естественно, немедля и согласился. Под мои сконфуженные извинения, типа "эскъюз ми" и слова благодарности – "сэнк ю", я стал торопливо надевать штаны.
В это же время мужская половина пляжа, из числа тех, кто с нескрываемым любопытством наблюдал за разворачивающимися событиями, стала поддерживать меня единым протяжным возгласом: "ООО...! ООО...! ООО...!" и, в знак одобрения, сжатой ладонью с поднятым вверх большим пальцем! А ещё, через минуту, в мою поддержку, раздались громкие и дружные аплодисменты, уже всей международной аудитории знаменитого Южного пляжа!
Глубоко смущённый, совершенно случайно ставший "калифом на час", в моём случае, в деле завладения всеобщим вниманием визитёров известного пляжа, я раскланялся, и быстро ретировался.
Выбравшись на тенистые пальмовые аллеи Майами Бич, несмотря на случившийся конфуз, сразу же стал размышлять о том, а как же теперь исполнить второе мое запланированное купание, когда плавок у меня, теперь, практически нет!?
Поразмыслив, решил, что у меня есть два выхода из создавшейся ситуации: простой и экстремальный. Первый – простой: купить себе новые плавки и окунуться здесь же в океан ещё разок. Второй – экстремальный: поехать на нудистский пляж, где плавки, естественно, не потребуются. Выяснил, что поездка к нудистам и обратно на общественном транспорте – это 4$, новые плавки стоят столько же. Дилемма!
Ещё немного подумав, взвесив все за и против, нашёл третий вариант, его то я и выбрал: пошёл искать стейк с картошкой фри за 9,95$. Вывеску с таким предложением я видел у одного из прибрежных ресторанчиков, когда шёл на пляж. Ресторанчик этот нашёл быстро. Попал как раз не только на прекрасный стейк, но ещё и на трансляцию второго тайма финала лиги Европы по футболу. Матч транслировался сразу на нескольких телевизорах, установленных в небольшом прибрежном ресторане. Играли "Челси" и "Бенфика". Ресторан был Ирландский, часть его посетителей болела за Португальцев, другая – за Англичан. Со счетом 2:1 победили футболисты "Челси". Это была команда, за которую я тогда и болел.
Насытившись увлекательным футболом с прекрасным стейком вприкуску, с навалившейся на меня грустью поплёлся прощаться с океаном. По пути купил внушительной величины кокосовый орех за 2$ и, потягивая его освежающее содержимое, с громадным наслаждением, закатав калошины штанов, пол часика побродил по омываемому теплыми и ласковыми волнами песчаному берегу босиком. Затем сказал океану: "До свидания!" и отправился в свой отель.
Таким вот и получилось у меня прощание с Атлантическим океаном и Майами Бич: бурным, весёлым и жизнеутверждающим!
На этом, пока, всё!
Целую и обнимаю тебя, дорогая жёнушка, 
твой муж Сергей – "Руссо туристо облико морале!".

МИЦВА  МИШИ КАГАНОВИЧА,
ИЛИ ЭТО ИЗРАИЛЬ, ДЕТКА!

Когда-то, в далёком теперь уже 1987 году, я впервые побывал по туристической путёвке за границей своей родины – СССР. Это была незабываемая десятидневная поездка в группе партийно-комсомольского актива в Грецию.
Тогда, правда, это была не первая моя зарубежная поездка. Десятью годами ранее пределы СССР мне довелось покинуть на целых два года по настойчивому предложению военного комиссариата. От таких предложений, в пору моей юности, настоящим мужчинам отказываться было не принято. Я и не отказался. И посетил Европу, как любят ныне шутить придворные российские политики, "на танке". В моем случае была, правда, авиация, но это не суть важно. Два года в подразделениях Военно-воздушных сил Группы Советских войск я провел в Германской демократической республике. Вот эти две первые поездки за рубеж, проходившие под бдительным оком компетентных руководителей, наверное, навсегда и отбили у меня охоту посещать зарубежные страны в составе каких бы то ни было организованных групп. Ведь в первом случае, в группе из 40 туристов, соглядатаев от КГБ было аж 9 человек, практически по одному за каждой четверкой туристов (возможно, исходя именно из этого соотношения, 1 к 4, нам и рекомендовали передвигаться по Афинам – только группами по 4-5 человек). Во втором случае – выезде за границу в составе группы Советских войск в Германии, достигавшей численности до 500 тысяч человек, и вовсе, всё делалось по команде и строем.
С тех пор, чтобы быть независимым от всякого там рода командиров и соглядатаев, я и стараюсь выезжать за пределы родины только в те страны, где у меня есть друзья, или, по меньшей мере, друзья моих друзей. Таким образом я и побывал в разные годы в Чехии, на Кипре, в США.

И вот, наконец, Израиль! Здесь живёт мой друг и коллега по журналистскому цеху, давний товарищ Миша Каганович!
Сегодня более трёх часов водили с Мишей по Старому Иерусалиму очередную группу русскоговорящих туристов. Эти люди откликнулись на объявление Миши в соцсетях, в котором он предлагал совершенно бесплатно провести благотворительную экскурсию всем желающим.
В конце экскурсии, в благодарность за отлично проведённую Мишей Кагановичем работу, мы получили от туристов "большое спасибо" и вялое рукопожатие. Усталый и несколько расстроенный Миша тогда сказал: "Что ж, и такое бывает". Возразить Мише было нечем.
Еврейская мазаль (удача) настигла нас там, где мы её никак не ожидали, в арабском магазинчике сувениров, куда Миша изредка заводил своих экскурсантов.
Мы туда зашли аккурат в тот момент, когда там какая-то простецкая, на вид, русская девица, в джинсах и какой-то невзрачной кофточке, фотографировалась с продавцами, и они с ней всячески раскланивались. Вот она ушла, и мы с Мишей стали подбирать подарки-сувениры для моих друзей-христиан в России. Взяли две связки восковых свечей по 33 штуки (по числу земных лет Христа на момент Воскресения) в каждом  и два небольших серебряных, так называемых Иерусалимских, крестика, ещё их называют паломническими. Красоты они неописуемой. Один из них – со стразами. В общем, класс. Цена каждого из крестиков, что-то около 80 долларов.
За всё собрался платить Миша, надеясь на хорошую скидку. Но вместо скидки нам красиво упаковали свечи и два крестика, вручили их, угостив, при этом, хорошим турецким кофе, и не взяли с Миши ни гроша. Сказали, мол, спасибо за сотрудничество.
"Это мы удачно зашли", – прошептал мне в ухо Миша. И, когда мы уже выпили кофе, поблагодарили за гостеприимство хозяев и вышли на улицу, он пояснил: "Арабы были просто в шоке от той женщины, что ушла перед нами. Она купила у них продукции на 9,5 тысяч долларов. Ей все это красиво упаковали, и она куда-то потызила. Вот так здесь, порой, шопингуют "простые" русские диво-девицы!".
В этом же магазине, кстати, как-то отоваривался и Филя Киркоров (там есть его фото с продавцами). Вообще, всякие звёзды политики и искусства ошиваются в святых местах регулярно. Миша многих видел, а с некоторыми из них, даже общался.
А ещё, как только мы вышли за порог магазинчика с гостеприимными хозяевами – арабами, Миша, с нескрываемым удовольствием, заметил: "Отсутствие убыли – это своего рода прибыль". И здесь возразить Мише было нечего.
Затем, вечером, после вкусного и сытного кошерного ужина, приготовленного Мишей дома, мы отправились таскать шкафы на квартиру к одной еврейки, с которой пару дней назад он при мне разговаривал в автобусе. Так вот, что тогда было. Увидев Мишу в автобусе (мы ехали с этой женщиной в одном направлении и даже вышли на одной остановке), она подошла к нему и попросила помочь ей в перетаскивании шкафа из её квартиры на мусорную свалку, а от соседки, с 4-го этажа, на её первый – другого шкафа. За работу обещала заплатить 200 шекелей. Миша – отзывчивая душа, согласился.
Позже он сказал мне: "Пойдем, Серёжа, срубим бабки по лёгкому. Для тебя срубим, мне ничего не надо". Я возражал, конечно, по поводу такого дележа будущего заработка, но Миша настаивал на своём, и мне пришлось согласиться.
Ближе к 8 часам вечера та женщина позвонила Мише, и мы отправились к ней домой.
Шкафы её оказались не столь лёгкими, как она описывала, но всё же мы вытащили их с её первого этажа на второй уровень, вверх, а позже, ещё по ступеням вверх на пару лестничных пролётов – к мусорнику. Сделать это двум журналистам, которые большую часть своей трудовой деятельности ничего не держали в руках тяжелее авторучки, с общими годами прожитой жизни под 120 лет, было не просто. Но, как оказалось позже, это были только цветочки.
То, что нам предлагалось тащить с четвертого этажа на первый, мы просто не смогли поднять. Увидев шкафы, критически оценив наши силы и возможности, я предложил Мише отказаться от этого дела. Но он сказал: "Ты уедешь, а мне здесь жить! Как я в глаза людям смотреть буду!?". Возразить на этот железный довод мне было нечего, да и нечем. К тому же, отступать, в общем-то, было и некуда, так как два шкафа мы уже выбросили на мусорник, оставив тем самым малогабаритную квартирку нашей наёмщицы практически без мебели.
И тогда шкафы, под руководством Миши, мы стали спускать по лестничным пролётам волоком, с шумом и грохотом. Картина таскания шкафов по этажам и лестницам со стороны виделась, конечно, забавной.
Та женщина, что нас наняла, еврейка-репатриантка, попыталась было взять руководство процессом в свои руки.
На что Миша, на мой взгляд совершенно справедливо, возразил: "Мы люди с образованием, и разберёмся, как кантовать шкафы!".
Неожиданно, хозяйка отпарировала: "Не с таким же образованием, как у меня!". И тут же, с некоторым жеманством, заявила о своём краснодипломном философском образовании в Московском государственном университете.
Интеллигентный Миша не стал втягиваться в этот, явно неуместный, дискурс двух людей с гуманитарным университетским образованием по вопросу умения организовать транспортировку шкафа по лестничным пролётам. И тогда пришлось мне, задетому буквально за живое сравнительным анализом образовательного уровня участников межквартирного перемещения шкафов, ставить зарвавшуюся философиню на место. "Позвольте, от чего же тогда, имея столь высокое и престижное образование, вы сами шкаф не тащите!?" – решительно спросил я нашего работодателя.
Что ответить на этот прямой вопрос бывшая москвичка не нашлась. И потому Миша, наиболее опытный и рассудительный из нас, продолжил и далее руководить процессом перемещения шкафов.
На четвёртом этаже удобно расположившись в мягких креслах, попивая кофеёк, сидели ещё две еврейки, они с нескрываемым любопытством наблюдали за процессом вытягивания двух тяжеленных шкафов из их квартиры.
Когда наш наёмщик зачем-то побежала к себе, та еврейка, что сбагривала свои шкафы, заметила: "Как снесёте шкафчики, зеркало снимите и принесите его мне. Софочке оно не нужно, мы с ней это обсудили". На это замечание я попытался было возразить: "А чего это мы попрём шкаф с тяжеленным зеркалом вниз, когда его можно снять здесь!?". На что теперь уже бывшая хозяйка шкафа, при рьяной поддержке подруги, здесь же попивающей кофеёк, буквально заверещала: "Нет-нет, не надо здесь снимать, а то вдруг зеркало лопнет и разлетится стекло по всей квартире, зачем мне это надо!?". "Да и примета плохая!" – поддержала её подруга. "Позвольте, – вновь возразил я, – а если это зеркало разлетится по всей квартире Софочки, тогда что?!". "А тогда это будет её проблема, зеркало же ей не нужно", – резонно, на её взгляд, заметила продавец шкафа.
В общем, с горем пополам, мы отпёрли шкафы вместе с зеркалом на первый этаж. Приобретённая мебель, правда, у её новой хозяйки в планируемом месте не вписалась в проём, загородив часть входа на кухню. Софочка, так звали Мишину нанимательницу, по этому поводу расстроилась, но тут же заверила нас, а более, наверное, себя в том, что в перспективе что-нибудь придумает.
Когда я возвращал благополучно снятое зеркало бывшей хозяйке шкафа, она поинтересовалась судьбой своей мебели и всем ли довольна Софочка? Я рассказал ей, что шкаф не вписался в проём и Софочка по этому поводу расстроилась.
"Ну, ничего, – умиротворённо заметила она, – пусть Софочка поднимется к нам, мы ей рюмочку водочки нальём для успокоения".
Софочке предложение её соседей о гуманитарной помощи в виде успокоительной рюмочки водочки я передал. Воспользовалась ли она этой гумпомощью, осталось для нас неведомо.
 Получив от Софочки честно заработанные нами 200 шекелей, уставшие, в перепачканной одежде, мы отправились приводить себя в порядок к Мише домой.
По пути следования, Миша философски резонёрствовал: "Да, забавные эти еврейки! Одна втюхала соседке за 500 шекелей два допотопных шкафа, которым место на свалке. А вторая – с радостью припёрла эту рухлядь домой, а ставить-то шкафы и негде...".
И здесь, в который уже раз, возразить Мише было нечего!
               
Часть шестая

НАШИ ДЕТИ

ГРИША

Старший сын Григорий родился в наши с женой студенческие годы, в городе Ростове-на-Дону, в марте 1983 года. Тогда мы, родители его, были студентами Ростовского государственного университета. Ирина училась на втором курсе филологического факультета, я – на третьем, того же факультета, на отделении журналистики.
Имя наш первенец получил в честь своего деда и моего отца – Григория Левченко, и одновременно, своего прапрадеда – Гирша Руткина. Не обычным, очень умным мальчиком родился Гриша. Он рано начал говорить и уже к полутора годам изъяснялся не отдельными словами, а целыми и осознанными предложениями. В возрасте двух лет он рассказывал на память многие стихи и поэмы. Например, "Бородино" Михаила Юрьевича Лермонтова он излагал без единой запинки, с выражением, чётко произнося каждое слово и делая, где это необходимо, ударения и паузы.
В возрасте четырёх лет он с лёгкостью, в уме, проводил математические вычисления с трёхзначными числами, не только прибавляя и вычитая, но и умножая, и деля их. Словом, родился Гриша вундеркиндом.
Вот только не любил он читать. Эту нелюбовь к чтению Гриша проявлял везде, где только мог. Родителям – филологам эта его особенность ну очень была не понятна.
Однажды, я объявил решительную борьбу с этой нелюбовью сына к великому русскому литературному языку.
С этой целью, отчитывая Гришу за четвёрку по литературе в годовой аттестации за шестой класс, я взял с книжной полки толстенный том произведений Антона Павловича Чехова и протянул его сыну.
"Вот тебе задание, прочесть эту книгу за лето!" – Сказал я и вручил ему книгу.
В тайне, я очень надеялся, что лёгкий стиль письма классика русской литературы и тонкий юмор его произведений пробудят в сыне любовь к чтению.
Гриша что-то там пробурчал в ответ и покорно взял из моих рук книгу.
Молчаливым свидетелем воспитательной беседы с Гришей стал тогда его младший брат Серёжа. Он, занимаясь своими детскими делами, украдкой, как бы невзначай, несколько настороженно посматривал в нашу сторону.
Читал Гриша произведения Антона Павловича Чехова методично и упорно, всё лето, чуть ли не каждый день. И вот наступило время отчёта. Здесь надо отметить, что книгу Гриша за лето прочёл от корочки до корочки.
"Ну что, сынок, – обратился я к нему, – понравилась тебе книга?".
"Нет, – услышал я в ответ, и далее, – лучше бы вы меня один раз выпороли, чем каждый день читать вашего Тургенева!!!".

БАБУШКА ЕЩЁ ДОЛГО ПОНО;СИЛА…

Однажды, шестиклассник Гриша читал вслух маме (домашнее задание по внеклассному чтению) главу из автобиографической повести Виктора Петровича Астафьева "Последний поклон", а именно – "Конь с розовой гривой".
Наш младший сын и его брат Серёжа (он младше Гриши на 6 лет), тут же рядом возился с игрушками, время от времени бросая жалеющий взгляд на мучительно выполняющего домашнее задание брата.
"Бабушка ещё долго поно;сила Левонтьиху, самого Левонтия, который, по её убеждению, хлеба не стоил, а вино жрал...", – прочитал Гриша, сделав отчётливое ударение на втором "о" в слове поно;сила, и тут же прервался.
"А от чего это, мама, бабушка поно;сила? Съела, наверно, что-то не то, отравилась?" – искренне сопереживая бабушке, спросил Гриша у мамы.
В ответ Ирина расхохоталась и внесла поправку: "Бабушка не поно;сила…, Гриша, а поноси;ла…, то есть, ругала Левонтьиху и Левонтия", – пояснила мама.
"Понятно", – сказал Гриша, и продолжил чтение повести.
Громче всех тогда над ошибкой Гриши смеялся его шестилетний младший брат – Серёжа!

СЕРЁЖА

Прошло ровно 6 лет. И вот уже учащийся 6-го класса, Серёжа, склонился над хрестоматией по внеклассному чтению и, в свою очередь, знакомится всё с тем же произведением Виктора Петровича Астафьева – "Конь с розовой гривой".
"Бабушка ещё долго поно;сила Левонтьиху, самого Левонтия, который, по её убеждению, хлеба не стоил, а вино жрал...", – читает вслух, с подобающим выражением Серёжа. Сделав, как когда-то и его старший брат Гриша, отчётливое ударение на втором "о" в слове поно;сила, он тоже прерывается, переводит взгляд на маму и открывает рот, явно готовясь задать ей вопрос…
Ирина, уже не дожидаясь самого вопроса Серёжи, от смеха, просто валится со стула…

БУДЕТ ТЕБЕ, ТО ЖЕ, ЧТО И ГРИШЕ!

Как-то Ирина, помогая сыну Серёже с домашним заданием по литературе, осталась чем-то не довольна и пригрозила ему: "Вот отец придёт с работы, расскажу ему всё, и будет тебе, то же, что и Грише!".
В ответ, Серёжа насупился, и обиженно, с угрюмой решительностью в голосе говорит: "Что?! Тоже заставите Тургенева читать!?".

ОБ ОЦЕНКЕ "НЕ ТРИ"

В 1995 году, в возрасте 6-ти лет, Серёжа отправился в школу. Не знаю, как сейчас, но тогда, в 1-м, по сути, подготовительном классе, оценок ученикам ещё не ставили, а вот уже через год, во 2-м классе, преподаватели стали оценивать труды своих учеников соответствующими отметками.
Каждый раз, забирая второклассника Серёжу по окончании занятий из школы, по дороге домой, я интересовался его успехами в учёбе, спрашивал, не ставят ли им уже оценок? На его вопрос, что за оценки? Пояснил ему, что за учёбу им вот-вот начнут ставить оценки: от 1-го до 5-ти.
– "Пятёрка", говорил я ему тогда – это самая лучшая оценка, –  к ней и надо стремиться в учёбе.
И вот, однажды, встречаю я его из школы в очередной раз. Серёжа, с радостной улыбкой на лице, бежит ко мне на встречу и уже из далека кричит: "Папа, папа, я оценку в школе получил!".
– Ух ты! – восхитился я, – а какую именно?
– Не три! – гордо отвечает мне сын.
– Что значит не три? Четвёрку, что ли?
– Нет, я же говорю тебе, не три!
– Не понял, двойку, что ли?
– Да нет, же, папа! Говорю же тебе – не три! – буквально кричит, разнервничавшийся от папиного непонимания Серёжа.
Здесь уже не выдержал я, и резко так, приказываю сыну, – А ну-ка, доставай тетрадь, показывай оценку!
Мы присаживаемся с сыном на бетонированный парапет, ограждающий станичный парк от дороги, Серёжа лезет в портфель, достаёт тетрадь и открывает её на нужной странице.
Я смотрю на оценку под написанным сыном текстом и вижу там запись: Не три!
В какую-то секунду, от удивления, глаза мои вытаращиваются и брови ползут вверх, но я тут же замечаю неаккуратно подтёртую сыном неправильно написанную, а затем исправленную им букву и мне всё становится понятным.
В след за Серёжиной, теперь уже моя улыбка расплескалась во всё лицо. Я мягко поворошил рукой волосы на голове своего незадачливого сына.
– Да ладно, нормально всё, Серёжа! – говорю ему – Ты лучше больше не три стиральной резинкой буквы в тетради. Если неправильную написал букву, то аккуратно перечеркни её и над ней напиши правильную. Понятно?
– Понятно! – выдохнув с облегчением, ответил мой славный, такой дорогой мне ученик.

А ЧТО, БАБУШКА ТОЖЕ С ТУРНИКА УПАЛА!?

Серёжа рос бойким и подвижным ребёнком. От его непоседливости и везде лазанья, вечных падений на ровном месте и вываливаний, буквально кружилась голова не только у старшего поколения – бабушки Гали и дедушки Гриши, но и у нас – его родителей. По причине своего везде лазанья Серёжа уже к 8-и годам своей жизни дважды ломал руки: по разу – правую и левую.
Первый перелом руки он получил, когда неудачно свалился с газопроводных труб, что были подведены к детскому саду "Берёзка". Второй, практически ровно через два года, – когда сорвался с высокого турника, до перекладины которого он пытался допрыгнуть с разгона.
Оба перелома были сложными, но, благодаря грамотным и высококвалифицированным действиям хирурга, нашего, кстати, ровесника и соседа по дому, Оганяна Амбарцума Гургеновича, мальчишке удалось залечить обе руки без неприятных последствий.
Второй мой приезд с Серёжей в медучреждение ознаменовался занимательным диалогом с его ровесником, который состоялся у двери в хирургическое отделение Багаевской районной больницы.
Какой-то мальчишка, примерно возраста Серёжи, стоял у входа в хирургию с повязкой из бинта через шею, на которой лежала его помещённая в гипс правая рука. Со снисходительным взглядом "бывалого" он с минут наблюдал за корчившимся и слегка повизгивающим от боли Серёжу. Затем, видимо оценив травму Серёжи, он, жалея его и желая подбодрить сказал:
– Ничего пацан, скоро вылечат. Гипс наложат – это не больно!
Серёжа, от этих слов ровесника-незнакомца, вмиг перестал подвывать, весь выпрямился, приосанился и гордо так, с высоты своего положения заявил:
–  Кому это ты рассказываешь, пацан!? Я уже вторую руку ломаю!
Мальчишка высоко оценил "опытность" собеседника и, слегка сконфузившись, тут же куда-то ретировался.
Через несколько дней, после Серёжиной травмы, мы пешим ходом направлялись с ним в гости к его бабушке с дедушкой, к моим родителям. Серёжа, будучи рождённым в середине мая, в месяц "Тельца", шёл, держась за мою руку, буквально притулившись ко мне, словно телок к корове, и без умолку о чём-то со мною болтал.
Навстречу нам по тротуару неспешно двигалась старушка с палочкой в одной руке, другая её рука была в гипсе и лежала на перевязи.
Увидев старушку, Серёжа затих, напрягся, ещё плотнее прижался ко мне и тихонечко так спросил:
– А что, папа, бабушка тоже с турника упала!?

ДОБРЫЙ СЕРЁЖА,
ИЛИ ЕГО 31 ДРУГ И ОДИН "ПОЛУ ДРУГ"

Своё тринадцатилетие Серёжа встретил в Ростове-на-Дону. В этот замечательный южный город, столицу нашего Донского края, мы переехали из станицы Багаевской всей семьёй в последний день октября 2001 года. Такое решение было принято в связи с поступлением старшего сына на механико-математический факультет Ростовского государственного университета. Совершенно справедливо рассудили тогда с женой, что учиться Грише в университете будет легче и приятнее, когда жить он будет не в студенческом общежитии, а дома – в кругу семьи.
Быстро пообвыкнув в новой, городской обстановке, Серёжа обзавёлся кучей знакомств в мальчишеских кругах: ходил с друзьями в школу и с удовольствием гонял с ними в футбол на дворовой спортивной площадке после занятий.
Приближался день 13-летия Серёжи. Я решил устроить ему, запоминающимся его первый День рождения в Ростове-на-Дону.
Надумал я предложить Серёже собрать всех его друзей в одном из небольших местных кафешек. Куплю, решил, им пиццу, сладости, лимонад и пусть веселятся себе мальчишки в уюте, под приятную магнитофонную музыку. И не дорого всё должно получиться, и запомнится всем им на долго, размышлял я.
Накануне Дня рождения завёл разговор с сыном о проведении его Дня рождения в кампании друзей.
"Предлагаю, Серёжа, собрать твоих друзей в кафе. Закажу вам пиццу, лимонад, сладости разные и отметите там в уютной обстановке твой День рождения", – предложил я сыну.
"Да, и ещё вот что, – решил я уточнить у Серёжи, – а друзей то у тебя сколько?".
Серёжа на какое-то время задумался, подсчитывая, видимо, количество друзей, а затем, ничтоже сумняшеся, и выдаёт мне: "У меня, папочка, 31 друг!".
Столь большое количество друзей, появившихся у Серёжи, за чуть более полугода его жизни в Ростове-на-Дону, меня серьёзно озадачило. Теперь уже у меня в уме закрутились цифры и подсчёты, которые, в конечном итоге, увы, оказались не в пользу Серёжи и его 31-го друга. Наш скромный семейный бюджет явно не тянул на оплату празднования в кафе именин Серёжи в кругу столь значительного количества его друзей.
"Значит так, Серёжа, собирай всех своих друзей на лавочке во дворе, а я притащу вам лимонад, печенье и другие сладости. Угостишь ребят, пусть друзья полакомятся", – закончил я наш короткий пред именинный разговор, обрамлённый взаимоисключающими подсчётами.
Мама Серёжи, в силу материнской обязанности, хорошо знала всех его товарищей и потому, совершенно справедливо переживала, и не раз предупреждала сына, чтобы он с друзьями и близко не приближался к "Шайбе" .
"Мама, – отвечает ей тринадцатилетний Серёжа – да что я маленький, что ли!? Мы с пацанами знаем, что там тусуются скинхеды  и никогда туда не ходим".
Среди многочисленных друзей Серёжи были мальчики разных национальностей: армяне, азербайджанцы, чеченцы, татары, украинцы и русские, и даже один из его друзей был негром, по имени Денис. По этой причине их юная интернациональная бригада стороной обходила пацанов помешанных на идеях скинхедов. Правда, в рядах Серёжиной "интербригады", порой, можно было увидеть и бритоголовых мальчишек, которые с увлечением гоняли мяч вместе с "инорасовыми элементами", поздравляя друг друга сдержанными мальчишескими объятиями по случаю забитого мяча в ворота соперника. Это были не убеждённые скинхеды, а ставшие таковыми по случаю, понарошку, из-за тогдашней моды на непослушание. Долго такие ребята в рядах скинхедов не задерживались, перерастали это своё юношеское увлечение и, повзрослев, с удовольствием переходили на сторону света и добра.
Серёжа рос спортивным, красивым, ярким и солнечным мальчиком! Он долгое время наивно считал, что раз он по-доброму относится ко всему этому большому Миру, то и этот Мир обязательно ответит ему такой же необъятной добротой!
И даже первая жестокая несправедливость по отношению к нему со стороны так искренне любимого им Мира, была встречена Серёжей стойко и без обиды. Он даже умудрился и здесь найти случившемуся свои собственные, трогательные и наивные объяснения.
Как-то, в выходные дни, мы с женой были в отъезде, и Гриша с Серёжей два дня оставались дома одни. Так вот, возвращаемся мы домой, а Серёжа встречает нас с перевязанным бинтом глазом.
"Что случилось? – заволновалась мама, – а ну, рассказывай!".
"Так получилось, мамочка, что мальчик один ударил меня ногой в глаз, – начал рассказывать Серёжа и продолжил, – да ты не волнуйся, мамочка, мы с Гришей были в больнице, и врач сказал, что глаз не повреждён. Всё скоро пройдёт".
"И кто же это тебя ударил так жестоко, не уж-то кто-то из друзей!?" – вступаю я в разговор.
"Да нет, папа, это был не друг!" – отвечает сын.
"А кто же!?" – не унимаюсь я.
"Это, папа, был полу друг!" – заключает наш добрый Серёжа.