О, лето красное русской литературы!

    Один подросток захотел добавить нечто современное к словам гениального Пушкина:
        «О, лето красное, любил бы я тебя,
когда б не пыль, да зной,
да комары, да мухи,
и – Чу! – восточные сизифы
ломают с грохотом асфальт!»

    Но ему в классе сказали: «Это все мелко: пыль, мухи, асфальт. Поэзия – это возвышенное дело. Поэтический дар дает Господь Бог человеку для чего-то очень важного, чтобы он послужил Богу и людям».
    Мы очень любили талантливую русскую литературу девятнадцатого века в безбожном двадцатом веке, жили ею, узнавали многое о русских писателях. Она словно специально была написана для русских людей безбожного двадцатого века!
    О Боге мы не знали, в церковь не ходили, житий святых не читали.
    Но очень любили русскую литературу девятнадцатого века! Гоголя, Чехова, Тургенева и  многих других. Какой литературный талант у них! В том веке наступило  лето красное русской литературы!
    И только любя ее, решаешься сказать и нечто другое о ней. Ведь литература начала двадцатого века уже просто вела всех людей за собою. А что было потом – всем известно: несчастная русская революция.
    Великий знаток русской литературы девятнадцатого века архиепископ Сан-Францисский Иоанн (Шаховской) заметил, что эта литература Божьему Слову не служила. Сказал о ней и так: «Литературное слово, оторванное от служения Божьему Слову –  соблазн духа для многих».
    Равняться на такую литературу нельзя, на что не раз указывал преподобный Варсонофий Оптинский в начале двадцатого века. А по прошествии времени об этом
с великой горечью говорил Варлаам Шаламов.
    О, лето красное: необыкновенная русская литература девятнадцатого века, какие великолепные дарования у многих литераторов! Такого времени уже больше не будет!
    Но, действительно, литературное слово, оторвавшись  в начале девятнадцатого века от Божия Слова (а какими были литераторы в восемнадцатом веке: Державин, Ломоносов, Фонвизин – умные, воцерковленные, творящие волю Божию!), все меньше и меньше служило Божию Слову, а потом и  вовсе перестало служить Ему.
    Один работник слова, очень много думавший о себе, – взял и гордо сочинил в конце девятнадцатого века «Евангелие от себя», в котором убрал всё Божие от Господа Бога Иисуса Христа. Дескать, это был просто человек, не Богочеловек. Гордость подняла его выше Бога! В этом Лев Толстой может сравниться только с гордым безбожным Дарвиным! Это два кривых-прекривых зеркала в России перед несчастной русской революцией.
    И как оканчивали свой жизненный путь зеркалисты, своим красивым слогом поведшие непонятно куда массу людей! Писатель, поднявшийся в своих глазах выше Бога (и это где – в родной православной стране перед всем честным народом!) не смог встретиться перед смертью со священником (преподобным Варсонофием Оптинским). Его собственная дочь как орел поднялась над ним, не дала ему исповедаться и причаститься. Увы, несчастье!
    Слово Божие и заповеди Божии настолько были забыты мастерами слова – что ни один из них даже и не подумал написать христианскую повесть «Как помирились с Божией помощью Иван Иванович и Иван Никифорович».
    Надо не любить ближнего своего (о чем учит Евангелие), а надо вовсю смеяться над ним. Антоша Чехонте  от всей души посмеялся над многими хорошими людьми в России, всеми сучками в их глазу разлюбовался. И привезен был в Москву из Ялты в гробу в вагоне «Устрицы».  Ха-ха-ха?!
    Талантливый Максим Горький – ах, как мы с мамой любили его литературный слог! – умер для меня со всей своей литературой, когда я узнал, как встретил его святой праведный Иоанн Кронштадский в своем храме: он стал топать ногами и громко требовать, чтобы тот ушел из храма, пока нечестивый гордый буревестник не ретировался. Писатель бедноты ездил в самых дорогих вагонах и каютах, за что его ненавидели все собратья-литераторы. И какой конец у литературного отравителя народа! На одной из последних своих фотографий он снят между Ягодой и Ежовым, которые, снявшись с превеликим писателем на память, после нескольких попыток отравили его. Понял ли Алексей Пешков – что как он отравлял ложью,  гордостью и безбожием свой народ, то и получает?
    Более подробно о русских литераторах конца девятнадцатого и начала двадцатого века можно узнать в книгах Николая Лобастова.
    Мы очень, очень любили талантливую русскую литературу девятнадцатого века в безбожные времена! Но что же это такое: пьешь бокал с приятным напитком,  а на дне его, простите, дохлый таракан?!
    «Уты, утолсте, расшире», – писал святой пророк Исайя о своем любимом народе (который отступил от Бога) перед горькими наказаниями его.
    Так и русские литераторы: «Уты, утолсте, расшире». Гордостью безмерно надувались. Божие Слово и заповеди Божии презрели.  Бога своего забыли.
    Мы очень любили русскую литературу девятнадцатого века! Но «любовь не радуется неправде, а сорадуется истине» (1 Кор. 13,6).
    О, лето красное русской литературы! Любил бы я тебя – когда б не пыль, да зной, да комары, да мухи!
    Есть, конечно, и неожиданные радости в литературном мире! Тургенев, слог которого мне нравился больше слога всех других писателей,  – умер для меня, когда я узнал, что он, собиравшийся в молодости  много написать хорошего о Православии, бесславно закончил дни в инославном салоне. И какая была радость, когда я узнал, что мать писателя Нилуса была родственницей Тургенева! Я понял, почему так радуюсь великолепному слогу его! Бывает же такое!
    Поселянин и Нилус – они что: не писатели, не великие русские писатели?! И в конце у них не дохлый таракан – а мученический конец у одного и исповедническая жизнь у другого. А конец делу венец!
  И еще одна маленькая радость у меня в литературе советского периода. Один писатель, слог которого очень расхваливал Твардовский, – все рассказывал о том, как л;хо носит его по жизни. И какая была радость, когда я узнал, что воды океана жизни с силою выбросили его на берег в Православную Церковь, где он и пребывает.
    Восхвалять писателя надо не за красивый велеречивый слог – а за то, о чем он пишет. Это ведь прописная истина. А в девятнадцатом и в двадцатом веке все перевернулось. 
    О, лето красное русской литературы! Любил бы я тебя, когда б не пыль, да зной, да комары, да мухи!
    И как разбилось вдребезги это «лето красное» в ужасных шквалах и штормах несчастной русской революции!
    Но ведь русская литература началась вовсе не с девятнадцатого века! Началась она с великого «Слова о законе и благодати»: ясное, возвышенное, понятное, читая его, возвышаешься духом и гораздо глубже понимаешь смысл жизни православного человека. С преподобного Нестора летописца и других летописцев. С авторов житий святых, включая Епифания Премудрого и потом святителя Димитрия Ростовского!
    «Старик Державин» – юный душой прекрасный человек, правдивый, возвышенный духом! Воцерковленный православный христианин с великим поэтическим даром, служивший Господу Богу и Святой Руси.
    Фонвизин и Крылов – поумнее были, чем лицеисты. Они дали бы жару современному митрофану, который не хочет жениться, не хочет учиться, а хочет от армии уклониться!
    Святитель Иоанн Златоуст в каждой своей беседе говорил о том, давать ли милостыню нищему или нет. Хуже нет немилосердного человека. А его Беседы о сотворении мира, о святых! Святитель Иоанн Златоуст – не писатель? Это самый любимый писатель на Руси! Он просто принадлежит русской литературе!
    Ломоносов имел от Бога не один лишь дар литератора, а много даров, и ничего он из себя не строил, над толпой и чернью не возвышался, ему и в голову это не приходило. В Православной Церкви всегда пребывал и Бога очень любил.
    На дворе третье тысячелетие – а мы о русской литературе девятнадцатого века мыслим абсолютно куцыми штампами безбожного советского века.  Да еще собираемся строить из нее надежный фундамент для будущих поколений на Святой Руси?
    Это что такое?! Надо собраться и хорошо понять, чему их учить! Материал за десять столетий в русской литературе громадный. Выбери самое лучшее и этому учи! Надо верно учить своих детей.
    Конечно, все люди грешные. Поэтому и пыль, и зной, и комары, и мухи – это понятно, когда мы говорим о «лете красном» русской литературы. Но хорошо – как случилось в конце у Пушкина, как у Лихоносова. И как дорого сердцу русскому великое раскаяние Гоголя!
    Возлюбленный читатель! Все написанное здесь мною, грешным, ничтожным и преубогим, – сказано с большой любовью к очень нужному делу словесников на Руси. И при этом с большой печалью – дело словесников в девятнадцатом и двадцатом столетиях Слову Божьему не служило.
    Почему, почему мы на горьком опыте нашей русской литературы перед несчастной русской революцией ничему не учимся и не хотим учиться?
    Да еще не понимаем толком, чему мы хотим научить своих детей.