Глава пятая Дуэль

Глава четвёртая Вечер
http://proza.ru/2021/10/09/1561

      Во главе гомонящей толпы двигался отец Григорий с двумя смирновскими полуштофами, по одному в каждой руке. Невнятным басом своим он читал псалмы, икал и попеременно прикладывался то к одной бутылке, то к другой. Две старухи семенили следом, при этом одна из них несла икону Параскевы Пятницы, а вторая - портрет бывшего министра просвещения Андрея Александровича Сабурова. Несчастного и вконец ошалевшего Луку Евграфовича притащили в парк и привязали к дереву, затем от бесноватой толпы отделилась большая группа во главе с самим отцом Григорием и с криками удалилась из парка. В их воплях Лука Евграфович смог различить только фамилию того, кто в нынешней дуэли будет ему vis-а-vis. Оставшиеся же насобирали веток и разожгли костёр в каменной чаше, предназначенной для цветов.

      Лука Евграфович остался стоять в темноте у дерева и пытался незаметно для негодяев, притащивших его сюда, выпростаться из удерживающих его пут. Злосчастный рукав, к слову, совершенно уже оторвался от вицмундира, сполз вниз по руке и повис на предплечье как толстый браслет, создающий к тому же ненужное тепло, отчего всё запястье неприятно вспотело.

      Спустя примерно четверть часа, когда ночь уже всецело вступила в свои права, отец Григорий со своей разгорячённой паствой вернулся в парк, неверной походкой подошёл к дереву, окатил Луку Евграфовича винным духом невероятной крепости, затем ушёл в кусты, со всего размаху упал наземь где принялся рвать дёрн пальцами, раскидывать комья земли в разные стороны и дико реветь:

      - Подлец! Трус! Презренный трус! Убёг!

      Тем временем самого Луку Евграфовича отвязали от дерева, подвели к костру и сунули в руку бутылку, которую он принял как дуэльный пистолет и даже пытался целиться ею в окружающих. Сторонний наблюдатель, пожалуй, испугался бы, глянув в этот момент в лицо сего молодого чиновника, столько было в облике его решимости и свирепости. Решимость, однако, весьма скоро покинула его сердце, в руках и ногах образовались дрожь и слабость, после чего Лука Евграфович мягко осел на тротуар. Двое мужиков подхватили его под руки, оттащили в сторону и усадили на лавочке, а в ответ он снова прицелился в них бутылкой и даже в воображении своём выстрелил два раза - одному в грудь, а второму в живот, и воображение его покорно дорисовало одного из этих мужиков убитым, а второго тяжело раненным и молящим о пощаде.

      Отец Григорий тем временем выбрался из кустов, единым махом ополовинил услужливо поданную ему бутылку и принялся поносить поручика Прикладова такими словами, что старухи тоненькими голосами хором запели: «Коль славен наш Господь в Сионе».

      Всё это непотребство было пресечено большой группой городовых, которые неожиданно появились в парке. Каждый из них был вооружён керосиновым фонарём в одной руке и крепкой палкой в другой. Городовые принялись колотить всех встречных своими палками и кричать: «Р-разойдись! Не положено!», да так усердно, что уже через пять минут в парке остались только они сами, потерявший сознание от горя и оглушительно храпящий отец Григорий, пяток повязанных за беспорядки мужиков, да сидящий на лавочке с бутылкой в руке Лука Евграфович, удивлённо взирающий на невероятное это представление. Один городовой сбегал к фонтану с неизвестно откуда появившемся в его руке ведром, принёс воды и залил костёр, отчего в парке стало совсем темно, и только лучи фонарей освещали то фонтан, то лавки, то тротуары, пока несколько лучей не собрались прямо на лице Луки Евграфовича.

      - Вот же он! - радостно возопил один из городовых и подбежал к лавочке. - А мы-то вас обыскались! Извольте-с проехать с нами к господину исправнику!

      Трое прежних, знакомых уже Луке Евграфовичу городовых, помогли ему добраться до коляски, усадили его сзади и вновь повезли для допроса в околоток.

      Уже в пути, городовые рассказали, что после нападения на коляску и похищения Луки Евграфовича, они сразу помчались за подмогой, дабы вызволить его из рук отца Григория, что поручик Прикладов, прознав про неизбежность дуэли, безбилетно прыгнул в первый же проходящий через Энск состав и был таков, да ещё, что Агриппина Афанасьевна была в околотке и любопытствовала его, Луки Евграфовича, здоровьем.

      Когда всё это наконец достигло сознания, Лука Евграфович испытал величайшие удовлетворение и облегчение, так что в голове его возникла некоторая пустота, а по телу разбежалась столь блаженная нега, что он едва не вывалился из коляски.

      К исправнику попали не сразу по причине того, что городовые издали приметили белую бричку фельдшера и предпочли постоять за углом, пока бричка не покинет своё место у парадного и  не укатит обратно в больницу.

* * *

      В околотке Луку Евграфовича усадили на лавку в большой комнате, с одной стороны которой висела доска с прибитыми к ней бумажками, а с другой стороны двое мальчишек, сидя прямо на полу, играли в пьяниц. Они размахивали хорошо знакомыми синими бутылками, прихлёбывали из них, по всей видимости, колодезную воду и изображали кабацких завсегдатаев:

      — Нет, ты не атварафивайфя! — шепелявил один тоненьким голоском. — Ты на меня фмотри!

      — К’естины намедня! — картавил второй, пытаясь говорить басом и размахивая бутылкой. — Намедня же! Ты п’иходи и Ма’фу свою бе’и!

      Потом один из них, одетый победнее и погрязнее, запел «Ехал на ярманку ухарь-купец», а второй, по всей видимости сын кого-то из городовых, одетый получше и почище, запел модный романс «Вечерний звон», но почему-то на мотив «Комаринской».

      Тут дверь открылась, и Луку Евграфовича попросили к господину исправнику. Надворный советник Острогов Андрей Ильич с двумя своими помощниками сидел за большим дубовым столом. Лука Евграфович машинально отметил, что столь высокий чин разместился вовсе не по центру стола, а несколько сбоку, уступая место своё незнакомому старичку в поношенном сюртуке. Сам господин исправник был мрачнее тучи, в то время как от старичка исходили благолепие и радушность.

      — Будьте любезны объяснить, что произошло в парке? — без приветствия начал господин исправник, но старичок осторожно взял его под локоток, и господин Острогов не стал продолжать.

      — Вы присаживайтесь на стульчик! — сказал старичок и улыбнулся так, что его седые пышные усы разошлись в стороны и стал он похож на деда Мазая, спасающего утопающих зайцев.

      Когда Лука Евграфович уселся на предложенный ему городовым стул, старичок не спеша достал деревянную трубочку, напихал в неё табак из фаянсовой табакерки с нарисованными на крышке играющими собачками, аккуратно умял его большим пальцем, прикурил от свечки и только после этого продолжил:

      — Вопросик у нас есть по вашей части. Не припомните ли, сколько вагончиков приписано к здешней станции?

      Лука Евграфович был готов отвечать про убиенного, по слухам, Микитку Алексеева и про свою несостоявшуюся дуэль, но всё касаемое его непосредственной работы уже настолько покинуло мысли, всецело занятые последними бурными событиями, что он замешкался с ответом. Тут ещё на язык попала малиновая семечка, и вынужден был Лука Евграфович сделать вид, будто от усердия потирает себе лоб, сам же тем временем незаметно выплюнул её в ладонь.

      — Всего у нас приписано четырнадцать нумеров для собственных нужд, — наконец ответил он. — По товарным заказам все нумера приходят с узловой и туда же отбывают, а наши мы по местным развозам используем и в рабочих поездах. Из четырнадцати нумеров восемь — вагоны, две платформы и четыре бункера. Два вагона уже изношены и на линию не выводятся, а ещё два вагона и один бункер в ремонте, у одного вагона буксы меняют, остальным колёсные пары обтачивают.

      Старичок старательно записал всё карандашиком к себе на листок, потом повернулся к господину исправнику и укоризненно сказал:

      — Вот видите, какой толковый чиновник. Напрасно вы стереотипически к людям подходите.

      Тут Луке Евграфовичу, к полному его изумлению, показалось, что господин исправник смутился и даже немного потупился. Старичок тем временем продолжал свои расспросы о режиме движения маневровых паровозов, о заполненности складов, о составе товарных перевозок и прочие тонкости и сложности путейской жизни. Лука Евграфович старательно отвечал всё, что знает, и всё больше боялся, что спросят его про Абрамкину рыбу да прознают про трёхрублёвое маслице, которым старый жид подмаслил Луку Евграфовича. Отвечая же, сам он неожиданно припомнил, что в поисках места для очередного груза зашёл он в один из складов и по книге учёта грузов должно было в нём храниться двести пудов дёгтя в бочках, а на самом складе он видел от силы полтора десятка пятивёдерных бочек и много свободного места, занять которое ему не дали, отчего произошёл даже небольшой скандал. Решив вернуться к этой загадке в понедельник, Лука Евграфович сосредоточился на старичке и его вопросах. Отвечал он ладно, коротко и точно, благо что никогда не отлынивал и всегда относился к своим обязанностям с должным усердием. Но тут старичок сменил тему разговора:

      — А что это у вас с мундирчиком, милейший? Напал на вас кто? Какие-нито люди оружием вам не угрожали?

      Лука Евграфович смущённо подтянул оторванный рукав к плечу и промямлил:

      — Это я драку разнимал-с.

      — Очень похвально! — снова улыбнулся старичок. — Нуте-с, не смею больше вас задерживать! Очень вы помогли нам, милейший! И не извольте беспокоиться, наши городовые отвезут вас домой на колясочке, как только мы бумажки свои в порядок приведём, а вы их подпишите.

      Уже выходя из комнаты, услышал Лука Евграфович, как господин исправник что-то сказал старичку, и тот довольно резко ответил: «Свои это! Свои!»

      И опять Лука Евграфович оказался в большой комнате. Городовые приходили и уходили, мальчишки, изображая пьяных забулдыг, упали под лавку и там уснули на самом деле. Большие башенные часы ударили четыре раза, когда опять позвали к исправнику. Старичок подал Луке Евграфовичу три листка бумаги, исписанных мелким, церковным почерком, и заставил прочитать написанное вслух. Затем пришлось поставить свою подпись на каждом листке, и вот Лука Евграфович снова оказался на свободе.

* * *

      Восток уже вовсю светился грядущим новым днём, отовсюду неслось свежестью и прочими ночными запахами, которыми можно было бы насладиться, если бы рядом с парадным не стояла коляска с запряжённой в неё потной лошадкой, которая к тому же и опросталась в аккурат с появлением на крыльце Луки Евграфовича. Последний вдохнул полной грудью утренний воздух и от обилия ощущений перекосился.

      Городовой впустил его в коляску, причмокнул, хлопнул по крупу лошадки вожжами и покатил по пустой улице. Ехали молча, поскольку Лука Евграфович всё ещё не отошёл от радостного избавления и от дуэли, и от своего двенадцатирублёвого долга. Правда, он где-то потерял трость, но это была малая потеря. Трость ещё, быть может, и найдётся, а ежели и нет, так и не жалко.

      Проезжая мимо храма, городовой снял фуражку и трижды перекрестился, затем нацепил фуражку на голову и, как бы ни к кому не обращаясь, сказал:

      — Утро! Скоро уж и благовест прозвонят…

      Лука Евграфович посмотрел на колокольню и согласился:

      — Да, братец, совсем скоро заутреня.

      И тут его дыхание остановилось. Всё, что произошло за последний день, начало собираться воедино. Заутреня, Пожарная слобода, книга на складе, Микитка Алексеев, двести пудов дёгтя — всё это закружило вокруг него, причём убиенный Микитка хватал себя за бока и повторял:

      — Дак мы жешь, того, этого! Не балуй у меня!

      Когда же все фигуры выстроились в одну линию, Лука Евграфович так бодро вскочил в коляске и так завопил, что городовой вздрогнул и одной рукой ухватился за фуражку:

      — Ой, гони! Ой, не успеем! Ой, не туда!

      Городовой от такой энергичности не смел даже задавать вопросы, только нахлёстывал лошадку, и коляска, громыхая железными шинами, развернулась на булыжной мостовой, а потом, скрипя и подпрыгивая, полетела в сторону Пожарной слободы.


Рецензии