I
Метель пела, убивая. Тихо так и даже ласково. Видимо, чтобы было не очень страшно.
Снег летел во все стороны: строил сугробы, заметал тропинки, покрывал деревья. Он был белым и чистым, но холодным. Ветер дул с севера: приносил мороз и еще больше белых хлопьев. Природа уже не пыталась сопротивляться. Спокойно стояли деревья, лежала под снегом земля. Все вокруг замерло, ожидая, когда успокоится небо. Оно висело так низко, что, казалось, вот-вот рухнет. Солнце совсем пропало за тучами, из которых все валил снег.
Девушка, с трудом пробиравшаяся сквозь метель, выглядела беспомощной, маленькой и хрупкой по сравнению с бушующей стихией. Нездоровый румянец покрывал ее обветренное лицо; щеки пылали; она была очень худой и изможденной. Она подставляла обожженную холодом ладонь козырьком ко лбу и пыталась разглядеть дорогу. Она еле-еле переставляла ноги. Тело не слушалось ее, умоляло повернуть назад, но она продолжала идти. Снег слепил глаза, мороз кусал щеки и губы. Девушка глотала ртом ледяной воздух, надеясь отдышаться. Она знала: остановится — упадет. А падать нельзя, никак нельзя. Поэтому она шла.
А метель пела ей колыбельную, бросала снежинки в лицо и просила развернуться. Прийти домой, сесть у теплой печи и уснуть. Но девушка шла. Так они и боролись: вьюга бушевала, а девушка искала в себе силы, чтобы сделать еще хоть несколько шагов. Но на нее обрушился порыв ветра. Она споткнулась и упала на колени. Хотела встать, но не смогла. Горячие слезы катились по онемевшим щекам. Она попыталась ползти, продвинуться вперед еще хотя бы на пару жалких сантиметров. В голове стучал пульс, глаза щипало, ноги будто исчезли вовсе. Она закрыла лицо руками: хотела зарыдать в голос, но сил плакать не было. Еще раз попробовала подняться — новый порыв ветра повалил ее на снег. «Только не теряй сознание, Велимира, только не закрывай глаза...» — лишь успела подумать она и стиснула зубы, но метель больно хлестнула ее по щеке. Глаза сами собой закрылись. Она потеряла сознание.
Ее лицо сливалось с заметающим ее снегом.
II
Самые ранние воспоминания перемешиваются и сливаются в какую-то странную неоднородную массу в голове. Так говорили все, кого Велимира спрашивала о детстве. Она удивлялась, когда это слышала. Сама она бережно хранила свое первое воспоминание и доставала его из глубин подсознания, когда становилось особенно тоскливо.
Весь мир качается в такт тихому голосу, напевающему давно знакомую колыбельную песню. Качаются сучки на досках над головой, качаются бревна на стенах. Весь мир — колыбелька, привязанная к крючку на потолке. Малышка поднимает ручки и разглядывает свои по-детски пухлые пальчики. Перебирает их, трогает другой рукой, пробует укусить…
Ой! Больно! Из глаз текут соленые слезы, а из горла вырывается крик. Ласковый голос стихает, и чьи-то мягкие руки аккуратно подхватывают ее. Теперь малышка видит молодую женщину с самой теплой на свете улыбкой и самыми красивыми темными глазами. На голове у нее красный платок, оттеняющий чуть смуглую кожу. На щеке родинка. Велимира протягивает к ней руки, трогает ее нос, глаза и губы. Она и думать забыла о боли и слезах. А женщина тихо смеется и в ответ тоже трогает нос, глаза и губы девочки. Тогда казалось, что мама уже совсем старая, но позже Велимира поняла, что ей тогда и шестнадцати не было, наверное. Снова льется тихий, теплый голос. Он проговаривает какие-то непонятные слова. Малышка пытается найти среди них знакомые, но глаза сами собой закрываются. Мягкие руки качают ее.
Вдруг, как из другого мира, доносится громкий низкий голос, так непохожий на мамин. Велимира вздрагивает, просыпается и тут же, сама не зная почему, начинает плакать. Но на этот раз никто не успокаивает ее. Наоборот, она тут же оказывается в своей колыбельке. Никому не нужная. От этого плакать хочется еще сильнее. Малышке кажется, что из глаз целую вечность текут слезы. Но она уже устала грустить.
Вдалеке кто-то разговаривает. Один голос мамин, а другой тот, что появился в ее мире несколько минут назад. Велимира хочет послушать, о чем они говорят, но таких слов она пока не знает. Наконец кто-то вспомнил и о ней. Ее снова берут чьи-то руки, только теперь они совсем другие — жесткие, сильные и крепкие. Велимира мельком видит маму: она стоит у стены, опустив глаза.
Тут руки неожиданно вытягиваются, и девочка оказывается лицом к лицу с немолодым мужчиной. У него прямой нос, густые брови и темно-русая борода. Глаза пристально смотрят прямо на нее. Они серые, металлические. Не сравнить с мамиными. Но почему-то девочке не страшно. Она вытягивает вперед руку, хватает мужчину за нос. Он улыбается и говорит что-то. Малышка кладет ему пальчик на зубы, а он делает вид, что хочет закрыть рот. Велимира смеется. Смеется и папа. И даже испуганная мама у стены позволяет себе улыбнуться.
Но волшебство кончается, и ее снова кладут в колыбельку. Голоса становятся жестче и ничего не поют. Но Велимира слишком устала, чтобы разбираться.
III
Велимира не любила думать об этом, но часто самое страшное воспоминание приходило к ней во сне. И каждый раз она просыпалась от собственных рыданий.
Велимира уже совсем большая — ей целых три года. Она сидит, свесив ноги, все в той же комнате. Красный угол над столом, рядом лавки и сундук. Дышать больно: дым проникает в легкие. Глаза из-за него щиплет. Девочка кашляет, по щекам текут слезы. Но никто не видит. На коленях у икон молится мать. Над ней стоит Василиса — сестра отца. Высокая, грузная женщина с зеленым платком на голове.
Она говорит:
— Людмила, пойдем. Его уже не вернешь, лучше подумай о дочери.
Мама поворачивается и смотрит на нее. Затем кивает и отвечает, будто в забытьи:
— Да, да, пойдем…
Она встает, подходит к девочке и садится на корточки напротив нее. Велимира с испугом смотрит на опухшие, красные, потускневшие от горя глаза.
— И что ж теперь будет с тобою, кровиночка… — Людмила проводит мягкой рукой по щеке дочери. — Отца-то убили, убили… — Велимира видит, как из глаз ее ручьями текут слезы. — Убили, иуды, а он их еще братьями называл… Убили да дом подожгли, чтоб и тебя убить, и ребенку моему родиться не дать…
Мать закрывает руками лицо и начинает плакать. Велимира несмело гладит ее по спадающим на плечи спутанным волосам. Но Василиса резко поднимает мать, хватает за рукав Велимиру и поспешно отводит их к двери.
— Иконы, иконы! — Мама бросается к красному углу и начинает, крестясь, дрожащими руками снимать иконы с полки.
Василиса, отпустив племянницу, делает шаг вперед, чтобы помочь, но тут прямо перед ней с потолка падает горящая балка. Мама оказывается по ту сторону. Василиса быстро отступает. Велимира в ужасе стоит у двери. Мама бросается к окну, но путь ей преграждает еще одно упавшее бревно.
— Людмила! — кричит Василиса.
Велимира не может вымолвить ни слова. Огонь бежит по комнате. Мама с иконой Божьей Матери в руках подходит почти вплотную к горящей балке и крестит девочку.
— Иди, дочка, — шепчет она сквозь слезы, — иди, милая. Плохих людей страшись, а за хороших держись. Добром на добро отвечай, да нас с отцом помни. Иди.
Велимира хотела подбежать к маме, но Василиса удержала ее. Она потянула девочку за руку и вывела через дверь. А комнату уже съедали красные языки пламени.
Была зима. Всюду лежал снег, и босая Велимира обжигала им нежные ножки. Василиса крепко держала ее за руку и уверенно, быстро уводила подальше от дома. Велимира плакала, пелена слез застилала глаза. Она шла простоволосая, растрепанная, в одной рубашке. На небе сияла луна. Велимира обернулась. Она никогда не сможет этого забыть: на фоне черного ночного неба, словно зарево, горел их дом; языки пламени съедали его не щадя. Велимира будто приросла к земле. Ноги не слушались. Василиса потянула ее за руку, но она не пошла. Тогда тетка схватила ее за плечи и насильно развернула.
Велимира не помнила, как дошла до избы Василисы и ее мужа Прохора. Перед глазами все стоял полыхающий дом. Потом почти год девочке каждую ночь снились кошмары.
IV
После того как порыв ледяного ветра сбил ее с ног, Велимира не помнила ничего. Она не могла ни видеть, ни слышать, ни думать. Смутно различала голоса, но не могла разобрать ни слова. Потом опять пустота.
В следующий раз она очнулась на деревянной кровати, укрытая одеялом из шкуры какого-то животного. Она хотела было оглядеться, но сил поднять голову не оказалось. Велимира вдруг почувствовала острую боль в груди. Каждый вздох давался с трудом. Тело ломило; голова, казалась, вот-вот взорвется. Ее мутило, она не могла ничего вспомнить. Разум как будто заволокло туманом. Было вроде холодно, но в то же время жарко. Ей никогда раньше не было так плохо. Не было сил думать, где она и как она сюда попала.
От боли в груди, от невозможности дышать, от страха перед смертью Велимира закричала. Правда, сделать это оказалось так больно и так тяжело, что из горла вырвался лишь жалобный и хриплый стон. Но он, похоже, был достаточно громким. В дверях появилась женщина с волосами цвета заката, через который уже проглядывают звезды. Велимира постаралась разглядеть ее получше, но голова сама собой опустилась на солому.
Полыхающего лба коснулась чья-то ласковая прохладная рука. Велимира закрыла глаза и почему-то почувствовала себя в полной безопасности. Та же рука слегка приподняла ее голову, и Велимира ощутила на губах горький вкус какого-то отвара. Она послушно выпила всю чашу, и рука снова опустила ее. На лоб легло холодное, мокрое полотенце. Отвар приятно растекался по телу, и Велимира почувствовала себя немного лучше, хотя дышать все еще было больно. Тихий, немного хриплый женский голос пел незнакомую песню. Она была совсем непохожа на те, что пели в деревне, и Велимира не поняла ни слова, но мелодия была спокойной и красивой. Тяжелые веки сами собой закрылись, и она снова заснула.
Так продолжалось очень долго. Велимира просыпалась, чувствовала боль, кричала. Приходила женщина, поила ее отваром, клала на лоб холодный компресс и пела. Успокоенная, Велимира засыпала снова. Она не думала, где она и кто ее спасительница.
V
Велимира выросла в деревне, в доме Прохора и Василисы. Они были небедны, но скупы и кормить лишний рот не хотели. Они любили племянницу, как умели, хоть и были с ней очень строги. Велимира с детства работала наравне со взрослыми: кормила скот, возилась с посевами и держала в порядке небольшой дом. Но она не жаловалась. Василиса и Прохор редко говорили с ней о родителях. Она знала только, что их звали Людмила и Гореслав и что они погибли, когда бывшие друзья предали их.
Велимира любила деревню, любила покосившиеся избы, зеленую траву и ясное небо. Любила жаркое лето и снежную зиму. Любила запах сосны, ели и березы. Любила треск поленьев в большой старой печи. Любила рассказы стариков и песни девушек. Любила ласковое солнце и быструю реку. Деревня эта находилась посреди густого соснового леса, на северо-западе, вдали от шумного Киева, страшных половцев и бесконечных раздоров. Здесь было тихо и спокойно: пели птицы и шелестели деревья. Здесь вплетали цветы в косы и пекли ароматный хлеб. Сюда нечасто заезжали посторонние. Но если случалось вдруг купцу или путнику остановиться здесь, добрые люди принимали его как давнего друга.
Зима тут была суровая. Повсюду белели сугробы по колено, замерзал веселый ручеек, и все время шел снег. Люди кутались в платки, шубы и топили печи так, что в избах было трудно дышать. Девушки по утрам ходили гулять по снегу, распевая грустные и веселые песни. Их щеки краснели на морозе, а глаза блестели.
Велимира с подругой Прасковьей как раз шли после очередной прогулки домой, когда услышали ржание коня. Девушки обернулись. По заснеженной дороге с трудом пробирался вороной жеребец. Он тянул небольшую тележку, занесенную снегом. На облучке подруги разглядели уже немолодого мужчину с густой бородой, в теплой шубе и валенках, закрывавшего нос меховой варежкой. Он подъехал поближе к подругам и открыл лицо. Велимира присмотрелась. У нее с детства была привычка подмечать детали. Перед ней был высокий и крепкий человек лет тридцати пяти с покрасневшими щеками и посиневшими губами. Он, видимо, ехал уже очень долго. Под голубыми глазами виднелись синяки.
— Девушки, — сказал он громко, — не знаете, есть ли где люди хорошие и печка теплая?
— А вы кто? — не скрывая любопытства, спросила Прасковья.
— Торговец, — ответил незнакомец. — Мое имя Тихон. Я долго ехал, ночь не спал. Не знаете, есть ли здесь деревня?
— Знаем, — сказала Велимира, — вы идите за нами, мы покажем, — и приветливо улыбнулась.
По дороге Тихон рассказывал им, как объездил всю Русь. Как бывал в Киеве, Новгороде, Переславле, Владимире и Чернигове.
— Вы все выдумываете! — смеялись подруги. — Не может быть, чтобы сам князь Киевский за вашими варежками в очереди стоял!
Тихона, как и всех приезжающих, в деревне приняли хорошо. Ему выделили комнату в избе, накормили и положили спать. А Велимира как ни в чем не бывало пошла кормить кур.
VI
Прошло несколько дней. Деревня жила обыкновенными буднями. Снег шел, солнце светило, но не грело. Велимира занималась делами по хозяйству, гуляла с подругами. Ее удивляло только, что уж очень часто ей на глаза попадался Тихон. Она говорила себе, что удивляться тут совсем нечему, но странное чувство, как будто она не знает чего-то важного, шлейфом волочилось за ней с тех пор, как они с подругой помогли торговцу добраться до деревни.
Был вечер. Тускло горела свеча. Велимира сидела на лавке у печи и штопала рубашку Прохора. В доме было две комнаты, разделенные хлипкой стеной. Если сидеть тихо, можно было услышать разговор в соседней светелке. Велимира ясно различала голос Василисы — громкий, низкий и даже грубоватый. Прохор говорил мягче и тише. Вообще, это была смешная пара: Прохор, худой и низкий, со светлыми волосами и ясными серыми глазами, казался просто ребенком по сравнению с высокой и крепкой Василисой. Тетя любила командовать и заправлять домашними делами. Она всегда была в курсе всего, что происходит в деревне, и раздавала направо и налево свои советы. Муж ее, тихий и спокойный старичок, не имел ничего против намерений жены во всем быть главной. Это был добрый, рассудительный человек, который не любил ни во что вмешиваться.
Велимира зашивала дырку на рукаве, внимательно прислушиваясь к их разговору.
— Может, подождем еще? — говорил Прохор. — Она девочка совсем, ей шестнадцатый год только пошел.
— А чего ждать? — очень громко и резко, как обычно, отвечала Василиса. — А если не возьмет никто больше?! Мне меньше было, когда меня за тебя отдали! Да и мама ее девочкой замуж вышла!
Велимира побледнела. Голова закружилась, и она уколола палец.
— Ну как же… — снова донесся голос Прохора. — Да ты посмотри на нее — ребенок!
— А ест как взрослая! — возразила Василиса. — Нам самим прокормиться бы, а тут и ее… Нет уж, предложили — надо отдавать! А если не возьмут больше? До старости кормить будешь?
— Да, кормить ее нелегко, но ведь…
— Да говорю я тебе, тут и думать нечего!
— Положим…
Велимира не очень понимала, о чем разговор, но плохое предчувствие медленно рождалось где-то глубоко внутри. Но она решила пока не беспокоиться об этом и постаралась уйти с головой в свои мысли. Что интересного было у нее в жизни? Да ничего, в общем-то. Работала, гуляла, спала. Больше и ничего. Иногда, когда выдавалась свободная минутка, вместе с Прасковьей заходила послушать истории Тихона. Он говорил о дальних городах, о совсем других людях. Подругам нравилось слушать его. Он рассказывал просто, но так интересно, что дух захватывало. Казалось, все это — выдумка, и на самом деле ничего этого нет — только тайга. Могучие деревья, леса, морозы. И их деревня — единственный островок жизни среди моря снегов и ветвей. Велимира получше узнала и Тихона — это был добрый, уже много повидавший человек с хорошим товаром. Он годился девушкам в отцы. Они его жалели — у него ведь никого в жизни не было — и улыбались ему.
— Дочка…
Велимира вздрогнула, услышав, что Прохор зовет ее. Он называл ее дочкой давно, еще с тех пор, как Василиса привела ее — босую, простоволосую, в одной рубашке — в дом. Он сказал ей тогда: «Что ж ты, дочка! Замерзла ведь как!». Так и осталось. Дочка. Своих детей у них с Василисой никогда не было.
Велимира повернулась к Прохору и улыбнулась ему.
— Дело есть... — сказал он и сел рядом.
Из соседней комнаты вышла Василиса и тоже села.
— Тут... — замялся Прохор, — нам с матушкой, — так он звал жену, — человек хороший предложил… В общем, жениться на тебе хочет.
Велимира побледнела. Сердце забилось сильнее.
— Кто? — она с трудом шевелила губами.
— Он хороший, и деньги есть… — продолжал Прохор, как будто не замечая вопроса племянницы. — Он тебя не оставит…
— Кто? — повторила Велимира. Она едва могла говорить.
— Тихон.
Василиса ответила за мужа. Они говорили так буднично, так просто, как будто ничего не происходило. Велимира вцепилась пальцами в скамейку.
— То есть как это — Тихон? — переспросила она, когда к ней вернулась способность говорить.
— Ничего, ничего, дочка… Он хороший…
Прохор снова принялся успокаивать племянницу, но Велимира уже не слышала его. Она как будто провалилась в глубокую яму. Ни звука, ни запаха, ни цвета не было больше во всем мире. Она как-то бессознательно надеялась, мечтала, даже верила, что это все сон, и сейчас она проснется. Но не просыпалась. Вдруг стало очень холодно, Велимира вся задрожала. Все сильнее и сильнее. Уже через несколько мгновений она упала без сознания.
VII
И вот однажды Велимира проснулась и не почувствовала уже привычной боли. Она попробовала глубоко вздохнуть. Нет, боль не ушла, но смягчилась. Велимира вдруг ощутила лучик солнца на лице. Она открыла глаза и поморгала. С разума как будто сняли покрывало, и к ней вернулась способность думать. Она подняла руку и ощупала лоб. Холодный. Кажется, жар спал. И вдруг ее накрыла волна ужаса. Где это она? Как она здесь оказалась? И кто эта женщина, которая приходила?
Велимира собрала все силы и приподнялась на локтях, чтобы осмотреться. Она лежала, как и предполагала, на соломе, закутанная в меховое одеяло, в крошечной комнате с низким потолком. В противоположной стене было выбито квадратное окошечко, через которое проникал свет. Стены, пол и потолок — все было сделано из хорошего дерева. Похоже, сосны. На стенах висели полки, заставленные какими-то горшками, рядом с ними стояли бочки и мешки. Наверное, эта комната служила кладовой.
Велимира без сил упала на свою постель. Значит, она лежит в чьей-то кладовке. Интересно, далеко ли она от дома? Но обдумать это как следует она не успела. За дверью отчетливо усиливался звук шагов. Велимира решила не показывать, что пришла в сознание, и прикрыла глаза, притворившись спящей. Она немного боялась своего спасителя. Или спасительницу, ведь поступь была определенно женская.
Спасительница вошла в комнату кошачьими тихими шагами, приблизилась к Велимире и положила руку ей на лоб. Ладонь была вовсе не холодной, как казалось Велимире в жару, а теплой и ласковой, хоть и натруженной, мозолистой. Женщина сказала что-то, но Велимира ее не поняла. Она говорит на другом языке. А это значит, что Велимира очень далеко от дома.
Она нечаянно открыла глаза и увидела, что над ней склонилась крепкая, полная, высокая женщина лет сорока пяти с серьезным, строгим лицом и белоснежной кожей. Наверное, в юности она была очень красивой. Светло-рыжие волосы, небрежно заплетенные в косу, сваливались с плеча. Она внимательно смотрела на Велимиру серо-зелеными глазами.
Женщина присела на колени около постели и взяла в руки чашу с каким-то зеленоватым напитком. Она положила руку под голову Велимиры и помогла ей приподняться и принять лекарство, а затем проследила, чтобы больная выпила весь отвар. Велимира снова положила голову на постель, а женщина, еще раз проверив ее лоб и убедившись, что ей лучше, улыбнулась и ободряюще кивнула. Она провела рукой по волосам Велимиры и вышла.
VIII
— Нет, не понимаю я тебя! — качала головой Прасковья, когда следующим вечером Велимира, оправившись, рассказывала ей о вчерашних событиях.
Девушки сидели в светелке дома Паши (так Велимира нежно звала подругу). Уютно и ласково сияли свечи, освещающие полумрак тесной натопленной комнаты. Прасковья заплетала густые темные волосы Велимиры в косу. Паша — пятая дочь в семье кузнеца — в отличие от бледной и тощей Велимиры, была румяной и полной, у нее всегда весело торчал вздернутый носик, а в глазах горел огонек. Руки у нее всегда были теплые. И в деревне все любили Прасковью за добрый и простой характер. Она была немного старше Велимиры, но всегда оставалась наивным ребенком.
— Нет, не понимаю! — то и дело восклицала она. — Идти надо, если предлагают. У него дела хорошо идут, да и человек он неплохой. Чего же тебе надо еще?
— Паша! — чуть не плакала Велимира. — Да ведь он мне в отцы годится!
— Ну и что ж от того? — пожала плечами Прасковья. — Зато тебе с ним нескучно будет! Он вон сколько знает!
— А как же без любви? — тихо, едва шевеля губами, прошептала Велимира.
— Как говорит матушка, «стерпится — слюбится!»
— Ну нет… Не верю!
Коса у Велимиры была уже готова, Прасковья завязала ее лентой, и теперь девушки сидели лицом друг к другу. Велимира прикусила губу, чтобы не заплакать.
— Что не веришь? Дело-то житейское! Ты спроси хоть кого на деревне, никто замуж по любви не выходил!
— Но я не хочу так…
— Неблагодарная ты, подруга, — сказала Паша, качая головой. — Надо Бога благодарить, что мужа послал, а ты все: «Не хочу». Так надо, значит, так Бог велел.
— Не верю я, что Господь мне и выбора не оставил! — несмотря на все усилия, Велимира не смогла сдержать слез. — Не верю!
Паша обняла ее, утешая:
— Ну не надо так убиваться, что ж ты? Что ты сделать можешь? Так Богу угодно. Если я была б на твоем месте, пошла б с радостью. Все лучше, чем до старости в деревне сидеть. Все-то лучше…
Велимира долго плакала, а когда слезы кончились, решила идти домой. Паша ей все говорила, что так надо, и что она неблагодарная, что зря убивается. А что еще она могла сказать?
Деревня умерла. Из труб валил черный дым, как кровь из вен. Все в снегу, через него с трудом можно было пройти даже до соседнего дома. Велимира шла по этому бесконечному белому полю. Мысли терялись и переплетались в голове. Выбор? Счастье? Неужели нельзя? Никак? И никогда? Нет, нет! Слезы текли ручьями из глаз осенним дождем. Велимира не знала, как их остановить. В бессознательном глухом порыве она бежала по морозу, глотая ледяной воздух. Она не знала куда, ноги сами несли ее. А снег все падал с неба, словно кто-то там, наверху, взбивал подушки.
Наконец показалась река. Она вся замерзла, на льду уже лежали сугробы. Велимира села у самого берега и прижала колени к груди. Растрепанные волосы липли ко лбу и щекам. Слезы все еще текли не переставая. Жизнь сломлена. Кончена. И что остается? Василиса не посмотрит, что племянница не хочет замуж, ей бы только от нее избавиться. Но что же делать? Неужели идти? Ехать на лошади с торговцем в непонятную, пусть даже и манящую даль, продавать мех и рожать детей? А что будет, когда Тихон умрет? Она же младше его на двадцать лет, что она будет делать, когда его не станет? Побираться, милостыню просить? Ну уж нет! Утопиться лучше, как Настасья три зимы назад… Оно бы хорошо, да река замерзла… Холодная, наверное…
О чем она думает?! Нет, нет, есть другой выход! Велимира встала на колени и возвела к далекому небу руки.
— Господи! — сказала она громко: услышать ее мог лишь спящий лес. — Отче, спаси мою душу грешную! Скажи, как быть, пошли знак! — она снова плакала. — Скажи, что мне делать? Как быть, скажи, я послушаюсь! Ну, Господи, ну же, не молчи! Скажи мне, Боже!
Велимира уронила голову на руки. Она рыдала навзрыд, в голос, все просила. Кричала, звала, пока не осипло горло. Но Бог молчал. Только посыпал землю снегом. Велимира не хотела возвращаться в деревню, пусть и было уже поздно. Она надеялась на чудо.
И вдруг из-за заснеженных деревьев вышел мальчик. Ему на вид было лет десять. На голове торчком стояли волосы цвета соломы, голубые глаза на веснушчатом лице лукаво сияли. Он был в одной белой льняной рубашке, босой, и улыбался так, как умеют улыбаться только дети. Велимира никогда не видела его раньше.
— Кто ты? — спросила она. — Почему ты босой? Где ты живешь?
Мальчик задумчиво ответил мелодичным голосом:
— Меня зовут Семен. Я живу недалеко. А босой я, потому что мне не холодно. А ты кто?
«Юродивый», — подумала Велимира. Она назвала свое имя и сказала, где живет.
— Почему ты тут, а не дома? — спросил Семен, присаживаясь рядом с ней на снег. — Я слышал, как ты плакала. Что-то случилось?
Он говорил так просто, так наивно и по-детски, что Велимире вдруг захотелось рассказать все этому мальчику, рассказать о своих чувствах, об обиде и печали. Пусть это даже и глупо. И она рассказала. Все с самого начала: о тете с дядей, о родителях, о Тихоне и свадьбе. Она уже не плакала, хотя голос дрожал. Семен слушал внимательно, не перебивая. Он смотрел прямо на нее. У него были ярко-голубые большие глаза. Он уже не улыбался. Изредка брал в руки немного снега и перебирал его пальцами или чертил маленьким пальчиком на снегу загадочные символы. Велимира чувствовала, что ей легче. Какой-то груз свалился с плеч. Казалось, этот мальчик здесь не случайно и может ей помочь.
Семен долго молчал. Он больше не смотрел на Велимиру, как будто и вовсе забыл, что она здесь. Он размазал на ладошке пригоршню снега и чертил на ней пальцами знаки. Велимира ждала, когда он что-нибудь скажет. Она почему-то была уверена, что странный мальчик, вышедший из леса, спасет ее. Наконец Семен обернулся к ней. Он смотрел долго, как будто прикидывая, справится она или нет. Так прошло несколько минут. А потом Семен отрешенно, но очень твердо произнес:
— У тебя один выход — уйти.
— Уйти? Куда? — удивилась Велимира. — Как уйти? Зимой? В такой мороз?
Семен пожал плечами:
— Ты же не хочешь замуж. Значит, ты должна уйти. Собери еды, возьми шубу, помолись Богу и иди. Куда хочешь иди.
Велимира потеряла дар речи.
— А как же тетя, дядя и все остальные? Они же будут искать меня? Да они же с ума сойдут!
— Они будут думать, что ты умерла. Так ты хочешь уйти или нет?
Велимира, сама не зная почему, кивнула. Семен улыбнулся и, не сказав ни слова, ушел. Велимира тоже пошла домой. Она почему-то была теперь уверена, что уйти — единственный выход. И правда, как она сама не додумалась? Ведь это так просто! Да, да, это правильно. Ведь если она останется, то все равно умрет. В ту самую секунду, когда она перешагнет порог церкви в подвенечном платье. А если уйдет, может, и выживет. Правда, вероятность маленькая. Но попробовать все равно стоит.
Василиса и Прохор ждали ее. Они отругали племянницу за то, что так долго не возвращалась, а потом легли спать. Велимира дождалась, пока они уснут. Она собрала немного еды, надела теплую шубу и помолилась перед иконами. Она шла к двери. Скрипели половицы. И она боялась до ужаса, что проснутся тетя и дядя. Но они спали. Спали, когда Велимира собирала вещи, когда молилась, когда открылась дверь, когда метель влетела в их дом и когда дверь закрылась снова. Они проснутся лишь перед рассветом, но Велимира будет уже далеко. Они не найдут ни ее, ни ее тела, но босой мальчик со взъерошенными волосами цвета соломы скажет, что видел ночью, как топилась девушка. Он хотел помочь, но не успел.
IX
Фрейя старалась забыть все прошлое, но иногда по ночам вновь оказывалась в ветхой хижине, отрезанной от мира. Там, в чаще леса, снова была она — еще совсем девочка — и бабушка. Но та не любила, когда Фрейя звала ее бабушкой. Она говорила, что это ее старит. Поэтому внучка называла ее по имени — Рунгерд. Она и не выглядела старой — высокая, стройная, словно осина. Волосы у нее почти не седели, лишь несколько белых прядей выделялись из копны распущенных огненно-рыжих локонов. На белой коже отпечаталась пара морщинок, но они были почти незаметны. Ее выдавали лишь глаза. Ядовито-зеленые, точно у кошки, они смотрели слишком холодно, строго и мудро. В деревнях ее боялись и считали ведьмой. Рунгерд была умной и могущественной женщиной. Она знала все травы, умела варить все лекарства и яды, но не любила использовать свои способности на пользу или во вред людям. Она не рассказывала внучке, почему живет одна в лесу, так же как не рассказывала ничего о своей дочери — матери Фрейи. Когда девочка задавала вопросы, она тут же начинала злиться. Позже, через много лет, Фрейя поняла, что Рунгерд была плохой бабушкой и не любила внучку, а если и любила, то как-то очень странно. Она была строга, бескомпромиссна и несправедлива. Она считала, что по каждому вопросу есть два мнения — ее и неправильное. И еще она думала, что если она считает так, то и Фрейя, естественно, должна считать так же. Рунгерд требовала, чтобы внучка и не думала знакомиться с кем-то и заводить друзей. Она говорила, что целительницы, ведьмы, или, как она называла их, знахарки, всегда одиноки и отречены от жизни. Позже Фрейя узнала, что это отнюдь не всегда так. Рунгерд учила внучку лечить и убивать. Она рассказывала о травах. К восемнадцати годам Фрейя знала все растения леса, где жила, и все их свойства.
Фрейя, как и Рунгерд, никогда не заплетала кос. Ее волосы, не такие яркие, как у бабушки, но тоже рыжие, рассыпались по плечам и доставали до пояса. Они оттеняли ее белую, почти прозрачную кожу и серо-зеленые глаза на правильном лице с высоким лбом и крупными скулами. В простом, точно рубашка, платье Фрейя и вправду походила на ведьму. Она не видела никаких людей, кроме бабушки, и не знала, какой бывает жизнь в деревнях и крепостях. Она собирала травы в лесу и готовила снадобья под чутким руководством Рунгерд. Она и не хотела другой жизни.
Но однажды, когда она пришла в самую чащу собрать цветы какого-то редкого растения, расцветающего раз в году, она услышала рядом голоса. Фрейе стало интересно, и, укрывшись в тени деревьев, она подошла ближе к месту, откуда они доносились. На еле заметной тропинке стояли две лошади. Рядом, держа их под уздцы, спорили два молодых человека с небольшой, но заметной разницей в возрасте. Они были очень похожи. Цвет волос и черты лица отличались, но было что-то общее в осанке и жестах. «Братья», — поняла Фрейя. Похоже, они заблудились и теперь горячо спорили, куда идти.
— Это из-за тебя мы здесь, Йорген! — крикнул тот, что постарше. — Поэтому теперь послушай меня, и пойдем направо!
Йорген, младший брат, виновато опустил глаза и ответил:
— Нет, Густав, мы не выйдем, если пойдем, куда ты говоришь…
Они спорили еще довольно долго. Фрейя уже забыла страх и с любопытством высунула голову, чтобы рассмотреть братьев получше. Густав был высоким, прекрасно сложенным брюнетом с прямым носом, острыми скулами и темными глазами. Йорген же имел более простую, но тоже приятную внешность: русые волосы стояли торчком, большие серые глаза смотрели открыто и прямо. Черты его лица были сглажены, и это придавало ему добродушный вид. На обоих братьях были кожаные куртки, а на поясах висели мечи. Фрейя хотела получше рассмотреть их вооружение, как вдруг Густав заметил ее.
— Девушка! — крикнул он.
— Она поможет нам выйти! — обрадовался Йорген.
Фрейя поняла, что попалась. Она вышла из-за деревьев. Убежать от лошади она не могла, да и не хотела. Она была уверена, что братья не сделают ей ничего плохого, к тому же им правда нужна помощь. Фрейя никогда раньше не видела посторонних людей, так что ей было интересно поговорить с ними.
— Кто ты? — несмело спросил Йорген.
Братья смотрели на нее испуганно, как будто не знали, стоит ли ей доверять.
— Я знаю дорогу в соседнюю деревню, — ответила Фрейя.
Да, дорогу она знала, но никогда не отваживалась пройти по ней дальше границы леса.
— Ты не ответила на вопрос, — заметил Густав.
— А какая разница? — пожала она плечами. — Все равно вам придется пойти со мной, если вы хотите выбраться отсюда.
— Ну хорошо, веди, — кивнул Густав.
Йорген слез с коня и взял его под уздцы. Старший брат удивленно взглянул на него, но сделал то же самое. Фрейя развернулась и пошла по тропинке к деревне. Братья направились за ней.
— Ты где живешь? — спросил Йорген.
— Здесь, в лесу, — отвечала Фрейя.
— Одна?
— Нет, с бабушкой.
— Так ты ведьма! — воскликнул Густав.
— А ты грубиян! — огрызнулась Фрейя. — Я знахарка.
Братья замолчали. Но ненадолго.
— Что ты делала, когда нашла нас? — снова заговорил Йорген после небольшой паузы.
— А вы что делали в лесу?
— Мы заблудились после охоты, — сказал Йорген, — но я первый спросил.
Она резко повернула голову, и прядь распущенных рыжих волос упала ей на лицо. Фрейя заправила ее за ухо и сердито спросила:
— Вы хотите выйти отсюда или будете дальше устраивать мне допрос?
— Все, больше не буду, извини, — сказал Йорген. — Долго еще?
— Нет, почти пришли.
Остальной путь они проделали в тишине. Фрейя слушала, как хрустят под ногами ветки и как поют птицы; ей нравилось, как играет с ее волосами солнце. Когда они подошли к границе леса, Фрейя остановилась.
— Дальше я с вами не пойду. Деревню отсюда видно, вы справитесь.
— Спасибо, — улыбнулся Густав и вышел из леса. — Пойдем, Йорген.
Тот колебался. Он подошел к девушке и негромко спросил:
— Скажи хотя бы, как тебя зовут?
— Фрейя, — улыбнулась та. — Счастливого пути.
Она развернулась и пошла в сторону дома, придумывая, как отвечать на вопросы Рунгерд. Скрываясь в чаще, она слышала голос Густава:
— Йорген, поехали! Чего ты встал, как пень?
X
Велимиру разбудили громкие шаги и скрип досок. Она вздрогнула и открыла глаза. Надо же, она уже успела уснуть. Неужели она уже устала? Да уж, она, похоже, совсем слаба… Интересно, сколько она болела? Пару дней, недель? Но подумать об этом Велимира не успела. В кладовку вошла ее спасительница, а следом за ней мужчина. «Видимо, муж», — подумала Велимира. Он был примерно одного возраста с женщиной. Тоже высокий, грузный. На голове у него кое-как лежали коротко остриженные русые волосы. У него было правильное, но не идеальное и из-за этого приятное лицо с курносым носом, короткой щетиной и добрыми серо-голубыми глазами. Он о чем-то тихо говорил с женой. Она отвечала ему. Но ничего из их разговора Велимира понять не могла.
Мужчина присел на край постели и сказал что-то, обращаясь к ней. Велимира помотала головой и развела руками. Он перекинулся с женщиной, стоявшей у стены, парой слов, и она вышла. Он предпринял еще одну попытку: ударил себя в грудь кулаком и произнес:
— Йорген!
Потом указал на Велимиру. Та непонимающе ответила:
— Йорген.
Мужчина с сомнением покачал головой. Он еще раз ударил кулаком в свою шерстяную рубашку и по слогам проговорил:
— Йор-ген.
После этого он провел рукой от стены до двери — путь, который проделала женщина, — и так же по слогам произнес:
— Фрей-я.
Тут Велимира поняла, что он говорит об именах. Значит, его зовут Йорген, а его жену — Фрейя. Какие странные имена, совсем не православные и не славянские. Йорген указал на собеседницу. Велимира, подражая ему, произнесла свое имя по слогам.
— Ве-ли-ми-ра, — задумчиво повторил Йорген. Потом он опомнился и удовлетворенно кивнул.
Тут вошла Фрейя. Она что-то сказала мужу и впустила седого, сгорбленного, но еще не дряхлого, а очень даже живого и веселого старика. Он держался прямо и, опираясь на тросточку, уверенно и гордо прошел в комнату. На нем была льняная рубашка и меховая жилетка. Когда он вошел, Йорген почтительно встал и улыбнулся ему, тихо сказав что-то. Старик улыбнулся в ответ и занял место у постели Велимиры. Йорген приобнял жену, и они вместе отошли к окну. Велимира не очень понимала, зачем здесь этот старик, но молчала, не выдавая своего удивления. Тем временем он, сев на край ее постели, крутил в руках кулон, висевший у него на шее, и смотрел прямо на Велимиру. В его взгляде были искренняя доброта и дружелюбие. В ясных голубых глазах играли веселые искорки. Вдруг он заговорил на чистом русском языке:
— Ну, здравствуй, девочка.
Велимира потеряла дар речи. Значит, она не так уж и далеко от дома?
— Вы по-нашему говорите? — спросила она запинаясь.
— Я русский, — ответил старик. — Но я здесь уже давно. Как тебя зовут?
Велимира представилась.
— А вас?
— Сумарлитр. Раньше на Руси меня по-другому кликали, но это давно было, я уже не помню имени.
— Так вы русский? — Велимире было интересно узнать об этом человеке, ведь посреди моря этих странных событий он был единственным островком чего-то знакомого и понятного. — Вы говорите, вы давно здесь? Здесь — это где?
— Ох, девочка моя, — покачал головой Сумарлитр, улыбаясь, — много-то ты знать хочешь. Ты болеешь еще, вредно тебе. Где здесь я и сам толком не знаю, а я здесь давно… Знаю, что далеко, вот и все.
— Так сколько же вы здесь?
— Да уж не припомню, — старик медленно и беззвучно шевелил губами, будто считая. — Может, пять зим, может, десять, а может, десять раз по столько. Кто его знает? Зимы здесь долгие.
— Как вы здесь оказались? — не унималась Велимира.
Сумарлитр не успел ответить. Йорген сказал что-то, обращаясь к нему.
— Вот что, — произнес Сумарлитр, перекинувшись парой слов с хозяином дома, — Йорген и Фрейя, — он кивнул в сторону мужчины и женщины, — тебя приютили и вылечили. Ты у них уже давно, они хотят знать, кто ты и как очутилась там, где они тебя нашли. Расскажи мне, а я переведу.
Велимира колебалась секунду, стоит ли им доверять, но потом вспомнила травяной отвар, холодные руки и ласковый голос. Она рассказала все с самого начала: о пожаре, о тете с дядей, Паше, Тихоне, реке, в которой так хотелось утопиться, и о босом мальчике с соломенными волосами и видящими насквозь глазами, о песне метели и лютом холоде. Она рассказала все без утайки, нехитро и искренне. Сумарлитр слушал внимательно и не показывал никаких чувств, лишь изредка кивая или качая головой. Когда она закончила, он стал переводить. Иногда сбивался, уточнял что-то. Сумарлитр говорил спокойно и без лишних эмоций. Его рассказ получился в разы меньше Велимириного. Сама Велимира с интересом смотрела, как меняются лица супругов по мере рассказа переводчика. Велимира видела, как морщится Йорген, как вздыхает, покусывая нижнюю губу, Фрейя. Велимире нравилось угадывать, на каком событии ее жизни сейчас Сумарлитр. Но, еще не оправившись после долгой болезни, Велимира вдруг поняла, что очень устала. Она откинулась на постели и сомкнула тяжелые веки под ровный голос Сумарлитра.
Велимира вздрогнула и проснулась. Голос стих. Горло болело. Голова снова кружилась. Стало очень холодно. Велимира сильнее закуталась в одеяло.
Тем временем Сумарлитр, закончивший рассказ, обратился к ней.
— Фрейя спрашивает, — сказал он, — где ты живешь?
— В деревне, — ответила Велимира. — Она недалеко от Новгорода, но ближе к Пскову. Там река еще течет быстрая… — она запнулась. — Но сейчас я нигде не живу.
Сумарлитр перевел. Фрейя что-то сказала.
— Фрейя говорит, что ты, наверное, очень хочешь домой.
И тут, несмотря на боль и необъяснимую усталость, Велимира вскочила и в слезах ударилась в ноги хозяевам:
— Нет, только не домой, прошу вас, не домой! Нет, выбросьте меня на улицу, убейте, что хотите делайте со мной, но не отвозите меня домой!
Супруги удивленно переглянулись, казалось, понятия не имея, как себя вести. Они оба бросились поднимать ее, говорили что-то, укладывали обратно в постель.
Потом Сумарлитр переводил слова Йоргена и Фрейи. Там было что-то о болезни, холоде и времени. Но Велимира не слышала. Она рыдала. Она вспоминала дом и понимала, как скучает. Она думала, как волнуются Василиса и Прохор, Паша. Думала, какая же была глупая. Но в то же время понимала, что дома ее никто и ничто не ждет. «Они будут думать, что ты умерла», — вспомнила она слова Семена. Нет, ей нельзя домой. Никак нельзя.
Фрейя спешно проводила мужа со стариком и села у постели Велимиры, ревущей до хрипоты. Она говорила ласковые слова, гладила Велимиру по голове, пока та не успокоилась и не задремала. Потом ушла и вернулась через минуту с чашкой лекарства. Проследила, чтобы Велимира выпила, и стала снова гладить ее волосы. Фрейя пела какую-то тихую песню. Велимира чувствовала, как приятно отвар растекается по телу. Она закрыла глаза и наконец уснула.
XI
Солнце клонилось к закату, аккуратно задевая краешком кроны деревьев. Небо медленно становилось бледно-рыжим, таким же, как волосы Фрейи. Она сидела здесь, с ним, на мягкой траве в своем простом платье, с беспорядочно спадающими на спину прядями и улыбалась одними глазами. Она чувствовала на себе его взгляд и прикосновение его руки на своем плече. И им не нужно было слов, и все было понятно: и его немые вопросы, и ее такое же немое «да». И Йоргену хотелось, чтобы эта секунда — это волшебное мгновение — длилась вечно.
Но Фрейя встала и поспешно принялась собирать травы вокруг себя. Они сидели в укромном уголке огромного леса, заросшем цветами, нужными ее бабушке для какого-то зелья.
— Фрейя, останься, — тихо и робко произнес Йорген, заранее зная ответ.
Она улыбнулась, нагнулась к нему и провела по его щеке теплой, натруженной, но мягкой ладонью. Он схватил ее руку и прижал к губам.
— Ты же знаешь, милый, — сказала она нежно, — я не могу остаться, не могу. Солнце садится уже. Ой, как Рунгерд будет меня ругать! — Фрейя покачала головой. — Неужели тебе меня совсем не жалко? Она превратит меня в жабу, а на что я тебе такая — квакающая? — засмеялась она.
Ее смех был так заразителен, что Йорген не мог не ухмыльнуться в ответ.
— Ты и квакающая будешь лучше всех.
— Это ты так говоришь, пока я не зеленая и без бородавок! — она снова залилась смехом и положила свою руку на его ладонь. — Милый, уже правда пора. Я послезавтра иду собирать ромашки, ты придешь?
Она с надеждой на него взглянула. Лицо Йоргена омрачилось.
— Я устал, Фрейя, — начал он негромко. — Я не понимаю, почему ты думаешь, что твоя бабушка возненавидит меня и проклянет нас…
— О, ты не знаешь Рунгерд! — поспешно заговорила она.
— Уже четыре месяца ты не можешь принять решение. Если ты любишь меня, а я знаю, что любишь…
— Больше жизни! — прошептала она.
— Так убежим, Фрейя, убежим! Я приведу тебя к своим: отец и Густав, они полюбят тебя. В деревне ты будешь нужна, ты ведь умеешь лечить! Я построю дом, большой и теплый, и мы будем счастливы. Фрейя, убежим!
Он обнял ее и поцеловал в лоб.
— Но Рунгерд…
— Ты же говоришь, она тебя не любит?
— Не любит, но как я могу бросить ее?
Йорген посмотрел ей в глаза. Она кусала губы, и он видел, как разрывается ее сердце. Ему было больно даже, наверное, еще сильнее, чем ей. Но лучше сразу отрубить голову. Чем резать по пальцу каждый день.
— А как она могла говорить тебе, что ты не можешь любить? — сказал он.
— Ты придешь послезавтра? — с надеждой спросила она и надавила на его руку.
— И ты убежишь со мной?
— Мне нужно подумать…
Фрейя поднялась, поцеловала его в щеку, схватила с земли корзинку и побежала домой. Йорген еще долго чувствовал на коже теплоту ее руки.
Через день он ждал ее на поляне с ромашками. Цветы расстилались пышным ковром под ногами. Они почти не пахли, но были такими чистыми и невинными, что Йорген не мог не улыбнуться. Он пришел с лошадью на тот случай, если Фрейя решит уйти с ним. Он сомневался. Ему всего двадцать, у него нет ничего, кроме лошади, меча и щита; отец не очень любит его; брат не может помочь: сам только женился; мать он и не помнил. Как он мог сделать ее счастливой? Он был не умен, не красив, хорошим характером тоже не выделялся. И с чего он вообще взял, что ей будет хорошо с ним? От этих мыслей два мучительных дня болела голова. Йорген успокаивал себя тем, что, может, она еще не согласится бежать. А если и согласится, значит, она так решила и, значит, любит его. Он любит ее — он это знал. Значит, они друг друга любят. Значит, будут счастливы. Значит, все просто. Но просто ничего не было.
Она пришла на час позже, чем они договаривались. Бледная, как лепестки ромашек, с красными заплаканными глазами, полными холодной решимости. Она бросилась к нему, как только увидела.
— Фрейя, любимая, — он целовал ее лоб. — Милая, что с тобой?
Она тихо плакала в его объятиях. Йорген взял ее за подбородок и внимательно осмотрел лицо. Бледная, ужасно бледная. Глаза блестят. Но хуже всего было красное пятно на правой щеке.
— Она била тебя?! — взревел Йорген. — Она посмела ударить тебя?! Никто не может бить тебя! Никто!
Фрейя лишь всхлипнула и крепче прижалась щекой к его плащу.
— Вот что! — твердо сказал Йорген, чувствуя, что нужно что-то сделать. — Пойдем! — Он повел ее к лошади. — Садись. И она больше никогда не тронет тебя, милая. Никто не тронет тебя, пока я жив.
Он говорил и не знал, что говорил. Он рассыпал слова, словно песок, но он знал, что молчать нельзя. Иначе она снова будет вспоминать то, что случилось, иначе она снова будет чувствовать боль и страх. Поэтому Йорген говорил. Говорил голосом, не терпящим возражений. И он знал, что звук его голоса немного успокаивает ее, возвращает к реальности.
Он привез ее в деревню к вечеру. И ни разу за всю жизнь он не спросил ее, что случилось в тот ужасный день. И она была ему благодарна.
XII
Велимира поправлялась. Она все чаще приходила в себя, вставала, с каждым днем к ней возвращался аппетит и здоровый цвет лица. Фрейю Велимира видела несколько раз в день и искренне привязалась к ней, хоть и не понимала ее слов. Йорген приходил очень редко, но, когда все же приходил, был очень вежлив. Но больше всего Велимиру поражало, как ласков был он с женой. Они всегда говорили между собой тихо, на какой-то определенной ноте, доступной только им двоим. Глядя на них, Велимира невольно вспоминала вечно кричащих и ссорящихся Василису и Прохора. Из глубины души изредка появлялся образ мамы посреди горящей комнаты. Велимира пыталась отогнать ужасное воспоминание, словно наваждение.
Велимиру не выпускали из кладовой, впрочем, она и не смогла бы встать и пойти, даже если бы и хотела. На вопрос Велимиры, сколько она лежит здесь, Сумарлитр отвечал: «Да уж зима кончилась». Значит, несколько месяцев? Когда Фрейя открывала узкое окошко, в комнату проникал теплый свет. Велимире очень бы хотелось остаться у Фрейи и Йоргена, но на свои вопросы она получала ответы неоднозначные и туманные. И она их понимала, но не могла перестать надеяться.
Сумарлитр приходил каждый день, чтобы учить ее местному языку, который давался Велимире очень легко. Уже через две недели она могла перекидываться парой фраз с Фрейей и Йоргеном. Сумарлитр был добрым, тактичным и мудрым человеком. Он рассказывал, что родился в Новгороде, был сыном простого человека и прислуживал в монастыре. Он не был монахом, но жил бок о бок с ними и отвечал за обеспечение порядка, чистоты и качественного питания. Словом, был на побегушках. Он многому научился у тех людей, но сейчас уже и не вспомнит чему. Однажды на монастырь напали. Они были все как один — рослые, крепкие, сильные и дрались, как их боги. Монахи сразу сбежали, спасая иконы, а Сумарлитр спастись не успел. Его ранили во время грабежа и забыли о нем. Он чуть было не умер, но они забрали его к себе и вылечили. Сумарлитр научился у местного ученого человека читать, писать и говорить по-здешнему. Сейчас никого из тех, кто выходил Сумарлитра, нет в живых. Но есть их дети. И дети их детей. Сумарлитру разрешили построить дом на краю деревни, и он стал здесь одним из самых уважаемых людей, и, что важнее, своим. Все любили Сумарлитра и доверяли ему самые сокровенные тайны.
Сумарлитр сидел с Велимирой подолгу. Разговаривал то на местном, то на русском.
— А вы скучаете по дому? — спросила однажды Велимира.
Сумарлитр, как с ним часто бывало, задумался и стал не мигая смотреть светлыми голубыми глазами в одну точку. Велимира ждала и молчала. Так продолжалось пару минут. Наконец он вздрогнул и сказал на местном:
— Ты слушай и запоминай слова. Что непонятно — спроси. Сначала все странно было, непривычно…
Велимира прервала его и спросила про слово.
— Так вот, непривычно, да. Запомни. И домой хотелось, и снились места родные по ночам, — снова перевод, — но это прошло… — он внимательно посмотрел на Велимиру, убеждаясь, что ей понятно все, что он сказал. — И у тебя пройдет.
Вдруг на глаза навернулись слезы, и Велимира почувствовала, что сейчас она не в силах сдерживать чувства. Она рассказывала быстро, почти не дыша. Она старалась говорить на местном, но иногда нечаянно переходила на русский. Сумарлитр не исправлял.
— Я, понимаете, я… Я не хочу домой, совсем не хочу. Я говорила уже всем, почему ушла… И меня ничего хорошего дома не ждет. Они думают, я умерла. И мне, Велимире, правда надо умереть, чтобы родиться заново. Знаете, я решила: хочу новое имя. Хочу знать все здешние легенды и сказки. Хочу здесь остаться. И чем больше я об этом думаю, тем лучше, разумнее мне это кажется… Но ночью… Я часто вижу дом свой, горящий, родительский. И мамин голос слышу, она поет мне. И под песню грустную дом горит. Весь в огне, дым черный, от него пепел на снег белый сыпется. Я в детстве часто такой сон видела… а потом я вижу свою деревню. Как я ее оставила — маленькую, в снегу. И мне холодно. А вдруг и она горит. Вся-вся. Понимаете, алым пламенем… — слезы душили ее, в глазах отражался ужас, она заново переживала свой сон, — и опять пепел на снег сыпется… И песня грустная, мамина. Такая протяжная, а плакать хочется… и я бегу, бегу дальше от песни, а она за мной… Знаю ведь, виновата перед Богом, и бегу… А там снег, снег, и песня все та грустная, и мама… Я лица ее не помню, голос только и руки. Мягкие, и голос мягкий. И я бегу, но голос за мной, и холодно, и снег в глаза белый, и голос все мамин… И страшно… А просыпаюсь в слезах вся… Молюсь, молюсь, но назавтра опять вижу…
Она, не в силах больше говорить, заплакала. Сумарлитр обнял ее и погладил по голове костлявыми большими руками. Что-то в нем перевернулось.
XIII
Велимира не видела в доме никого, кроме Йоргена и Фрейи, но знала и чувствовала, что здесь есть кто-то еще. Она слышала голоса, звуки шагов. Пока она лежала здесь, она от скуки стала еще более наблюдательной и теперь, даже не задумываясь, сразу различала звуки тяжелых шагов Йоргена и шелест платья Фрейи. За долгие дни, проведенные в маленькой комнате, она успела рассмотреть все, что хранилось в кладовой, — от металлических брошек в виде причудливо расположенных, переплетенных разными орнаментами изображений животных до соленой рыбы и варенья. С ужасом и удивлением она обнаружила, насколько сильно все это отличалось от того, что всегда хранилось в кладовой дома Василисы и Прохора. Да и еда, которую каждое утро и каждый вечер приносила Фрейя: рыба, каши из необычных круп, даже хлеб — все это было как будто из другого мира, и Велимира никогда не пробовала ничего похожего раньше. А чего стоила одежда… Кожаные пояса, шерстяные рубашки, широкие рукава платьев и орнаменты, орнаменты: переплетенные листья, животные. Все это было так красиво и так необычно… И разглядывая все это, Велимира с легкой грустью сознавала, что она очень, очень далеко от дома…
Однажды утром, после завтрака, Велимира ждала Сумарлитра. Он всегда приходил в это время. Ночью она снова видела свой сон, уже почти привычный, но каждый раз по-новому ужасный. Сегодня, когда солнечный свет так радостно пробивался в комнату, думать о нем совсем не хотелось. Поэтому Велимира села на постели и подставила бледное лицо навстречу лучику. Мысли ушли из ее головы, и осталось только ласковое чувство теплоты и ощущение улыбки на лице. Почувствовав наконец усталость, Велимира снова легла и задумалась. Никто не мог ответить ей, где она и как сюда попала. Ей казалось, она жила в этой комнате уже месяца три. Она уже почти поправилась и довольно неплохо знала местный язык, только вот тех, с кем можно было бы на нем поговорить, в ее окружении почти не было.
Вдруг дверь отворилась. Но это был не Сумарлитр. И не Фрейя. И даже не Йорген. Это была высокая, стройная и очень красивая девушка. Немного вздернутый нос и покрытое веснушками лицо, высокий лоб с густыми бровями — все как-то гармонично и красиво сочеталось на ее лице. На губах сияла теплая улыбка. Велимира заметила, как странно она была одета. На ней не было платья. Она носила штаны из кожи — совсем как у мужчин — и такой же кожаный жилет сверху простой льняной рубашки, подпоясанной широким поясом на тонкой талии. На плечах у нее величественно лежал пушистый лисий воротник. На спину падали спутанные золотисто-русые волосы, лишь у висков с двух сторон заплетенные в мелкие косички. Но, несмотря на странный и неприличный, как сначала показалось Велимире, вид, девушка держалась просто и производила приятное впечатление. Она присела на табуретку у постели и сказала приятным звонким голосом:
— Здравствуй. Тебе лучше?
Велимира улыбнулась в ответ и села на постели.
— Да, мне лучше, спасибо. Как я могу тебя называть?
— Бринхилд, – сказала девушка. — А ты?
— Велимира,
— Какое необычное имя! — отозвалась Бринхилд и вскинула брови. — Откуда ты? Мы нашли тебя почти мертвую в снегу…
Велимира, как могла, запинаясь, частично жестами объяснила ей свою историю. Бринхилд внимательно слушала, кивала и качала головой.
— Какая же ты смелая! — воскликнула она. — Мне кажется, я не смогла бы так…
Велимира никогда и не думала, что поступила храбро. Скорее, нечестно. Но ей было приятно слышать похвалу от Бринхилд, которая нравилась ей все больше и больше. Всматриваясь в ее лицо, Велимира тут и там угадывала почти неуловимые знакомые черты.
— Ты дочь Йоргена и Фрейи?
— Да, — улыбнулась Бринхилд, — у меня есть еще брат. Он придет к тебе, наверное, немного позже.
— Я никуда не денусь, — развела руками Велимира, — пусть приходит когда хочет.
— Прости, что сама не пришла раньше, — неожиданно серьезно сказала Бринхилд. — Я жила здесь все это время. Мы привезли тебя сюда. Я заходила, когда ты была еще без сознания, но ты не помнишь. Потом, когда ты была еще очень слаба, я боялась, что напугаю тебя, а потом мы ушли в поход…
— Куда ушли? И мы — это кто? — спросила Велимира, но тут же смутилась и добавила: — Наверное, я задала слишком много вопросов… Можешь не отвечать.
Бринхилд залилась звонким, заразительным смехом:
— Все нормально, не переживай. Мы ушли в поход. Осваивать новые земли. Мы воины.
— И ты тоже? — недоверчиво спросила Велимира.
Бринхилд улыбнулась и даже немного гордо сказала:
— Каждая женщина должна уметь держать оружие.
Велимира почувствовала, как ее брови поползли вверх.
— Но это ведь не женское дело, — тихо произнесла она, повторяя фразу, которую часто слышала дома.
Бринхилд внимательно посмотрела на нее.
— Да ну?
Велимира осознала, что, кажется, никогда не сможет понять, как женщина может сражаться, и поспешила сменить тему.
— Скажи мне, где я… Пожалуйста. Я не выходила из этой комнаты и не знаю, где нахожусь. Пожалуйста, скажи, куда вы меня увезли?
— Ты в безопасности, — Бринхилд взяла руку Велимиры, — все хорошо. Но слушай, — она щелкнула языком, как бы не зная, с чего начать, — я, конечно, слишком много болтаю, но…
— Говори, не бойся, — перебила ее Велимира, — я сейчас не в том положении, чтобы обижаться на всякие глупости.
— Хорошо, — Бринхилд снова улыбнулась. — Мне мама сказала, как ты отреагировала на предложение ехать домой… Что же ты хочешь делать?
Велимира вздохнула. Это был тот вопрос, ответа на который она никак не могла найти.
— Я, — робко начала она, заправляя прядь за ухо, — если можно… Если бы я могла остаться у вас… Я не создам вам неудобств. Я буду работать по дому, я все умею... И готовить, и штопать, и стирать...
Бринхилд ободряюще и сочувственно улыбнулась:
— Я сделаю все, что смогу, чтобы убедить отца оставить тебя у нас, ты не думай, что как служанку, нет, если папа разрешит тебе остаться, ты перейдешь в мою комнату, она большая, будешь нам как сестра. Я очень постараюсь, правда. Хотя ты им понравилась, особенно маме, так что, думаю, мои услуги не понадобятся.
Бринхилд говорила так быстро, что Велимира с трудом разбирала ее слова. Но по выражению лица ее Велимира смогла понять, о чем она рассказывает.
— Сколько тебе лет? — вдруг спросила Бринхилд.
— Пятнадцать, а тебе?
— Семнадцать.
Внезапно раздался голос Фрейи. Она звала дочь. Бринхилд скорчила испуганную гримасу и поспешно встала.
— Ну все, мне пора. Рада была познакомиться. Я зайду к тебе еще, хорошо?
— Стой, стой! — вдруг быстро зашептала Велимира ей вслед. — Ты все время говорила «мы». Вы — это кто? Кто вы?
Бринхилд, уже подходя к двери, обернулась и гордо подняла голову:
— Мы называем себя «викинги».
Она вышла. У Велимиры внутри все похолодело. Она много раз слышала о страшных, безжалостных и жестоких воинах с севера. Воинах, которые приходили в города и деревни, забирали все и оставляли лишь кровь и пепел. Она знала, как боялись их все из деревни. Она знала, что у них женщины дерутся наравне с мужчинами, что у них нет сердец, что они умеют только убивать… И что же получается? Они спасли ей жизнь?..
XIV
К концу весны Велимира окончательно поправилась. Она уже с легкостью вставала и ходила по своей комнате, рассматривала шкафы, наполненные посудой, запасами еды, ненужными и нужными вещами и всякой всячиной. Тут лежали старые игрушки Бринхилд и ее брата Хэльварда, их детские вещи и рисунки, старая одежда и украшения. Особенно впечатлило Велимиру обилие брошей. Их тут были десятки — медные и серебряные, с разными надписями, символами и изображениями. На солнце они красиво блестели и переливались. Велимира пока не выходила на улицу, но очень любила ловить лучи света и чувствовать на бледной коже ласковое тепло. Нравилось ей смотреть, как до неузнаваемости меняется комната вместе с солнечным светом.
Велимира скучала и с надеждой ожидала каждого, кто заглядывал к ней: Йоргена, Фрейю, Сумарлитра, Хэльварда. Но больше всего ей нравилось, когда приходила Бринхилд. Она забегала несколько раз в день. Всегда с добрым, спокойным и искренним выражением глаз, со спутанными волосами. Она даже когда бежала, двигалась твердо и уверенно. Велимиру восхищало ее умение в любой ситуации держать себя гордо, но в то же время просто. Они быстро нашли общий язык. Они были очень разными, и, хотя каждая старалась перенять лучшие черты другой, ни одной из них этого не удавалось. Они всегда находили новые темы для разговоров. Велимира рассказывала подруге о Руси, деревне, полях, избах, речке за лесом и песнях девушек. Бринхилд слушала с удивлением и как будто не верила, что Велимира говорит правду. Не со зла, не потому, что ей не хотелось верить, а потому, что она не могла представить, что бывают другие селения, люди, что бывает другая вера. Сама Бринхилд часто говорила о погоде, соседях и деревне. Бринхилд объясняла подруге свою веру, много и с воодушевлением описывала богов и их приключения. Велимира слышала о язычестве и раньше, дома. Там о нем говорили зло, шепотом, как о чем-то слишком ужасном, чтобы объяснять, что в нем плохого. Но, попав к викингам, Велимира узнала его совсем по-другому. Она с головой погружалась в истории и с замиранием сердца слушала каждую легенду. Она уважала и боялась Тора, Одина, смеялась над Локи, восхищалась Фрейей. Велимира с восторгом представляла Асгард, Йотунхейм и Утгард. Она переживала за судьбу богов и почти плакала, когда Бринхилд тихим, грудным голосом оглашала пророчество Вёльвы. Велимира и не думала раньше, каким интересным может быть язычество, которого так боялись в ее деревне.
XV
— Выходи.
— Можно?
— Можно.
Фрейя стояла у открытой двери и просила ошалевшую Велимиру пойти прогуляться. Велимира знала, что этот момент должен был наступить, но, когда он все же наступил, не верила. Она сидела в тесной комнате, как в маленькой норке, и могла лишь представлять себе, что происходит за ее пределами. Она боялась: боялась деревни, боялась других викингов. Все они представлялись ей страшными и воинственными.
Фрейя этим утром вместе с завтраком принесла Велимире чистое платье. Оно было совсем новое, сшитое, видимо, специально для нее. Грубая ткань окрашена в тусклый бледно-голубой цвет. На родине Велимира таких вещей никогда не видела. Платье было свободное, надевалось поверх шерстяной рубахи. Фрейя, улыбаясь, сказала, что это подарок. Она помогла Велимире одеться и закрепила на ее груди три брошки. Прикалывая их, Фрейя рассказала, что они значат: слева, у сердца, — здоровье и долгая жизнь, справа — хитрость и мудрость, а в середине — доброта. Фрейя предложила Велимире заплести волосы, но та сказала, что справится сама. Она причесалась по-русски, как дома. Как когда-то делали мама, Василиса, Паша. Почему-то именно с косами у Велимиры было связано много нежных воспоминаний о доме.
— Иди, — сказала Фрейя. — Но недолго.
Велимира улыбнулась:
— Спасибо…
Дверь вела в большой зал. Он не зря так назывался. Потолки здесь были раза в два выше, чем в кладовке. В центре величественно громоздился сосновый стол. Наверное, здесь могли бы спокойно рассесться два десятка человек. Но сейчас он был печально пуст. На стенах висело оружие. Массивная труба, идущая от камина, выложенного каким-то крупным сероватым камнем, уходила в потолок. Напротив располагалась широкая, кажется, тоже сосновая входная дверь со стальной заглушкой. С той стороны дул свежий ветер. В зале не было окон, зато из него выходило много дверей. Симметрично с кладовой располагалась небольшая, но уютная кухня с толстой печкой. Велимира заметила, что у дальней стены половицы неплотно прилегали к земле. Значит, есть подвал. Но Велимира, боясь слабости после болезни, не рискнула спускаться. Она вышла из кухни и через большой зал вошла в другую комнату, просторную и приятную. Большое окно, аккуратно застеленная кровать. Все чисто и опрятно. На стене висело оружие: меч, щит, копье и топор. Напротив стоял комод с резными ящичками. Бринхилд сидела на кровати и рассматривала что-то у себя в руках. Когда Велимира вошла, она обернулась и ее лицо просияло улыбкой. Она была в рубашке, перетянутой на талии широким поясом, и кожаных легинсах. Вьющиеся волосы, заплетенные в мелкие косички у висков, беспорядочно спадали на плечи.
— Велимира? — удивилась она. — А я и не ждала.
— Тут очень уютно, — улыбнулась в ответ Велимира. — Твоя мама отправила меня гулять. Может, если ты не занята, сходишь со мной? А то я не знаю никого…
— Конечно! С удовольствием. — Бринхилд поднялась и уверенным шагом направилась к выходу.
Они вышли из дома. Солнечный свет ослепил Велимиру. Она закрыла глаза рукой, но все равно чувствовала боль, словно росток, наконец пробившийся из-под земли. Сначала она не могла видеть ничего. Те первые секунды казались ей вечностью. Когда боль немного стихла, она ощутила на плече руку Бринхилд. Велимира оторвала ладонь от лица и тихо сказала:
— Все в порядке... Просто отвыкла немного…
— Ничего, — улыбнулась Бринхилд. — У всех бывает. Тебе лучше? Можем вернуться, если хочешь, — она всмотрелась в лицо подруги.
— Да нет, все хорошо, — Велимира кивнула несколько раз, чтобы уверить себя и Бринхилд заодно, что она может идти.
— Ну смотри…
В эту секунду Велимира полностью открыла глаза, уже привыкшие к яркому свету. Сначала было небо. Безбрежное, тихое, похожее на покрывало. Оно было того самого цвета, каким бывает только весеннее небо. Дышащее свежестью, пылающее юностью. Солнце запуталось где-то в облаках и как будто специально перестало светить так ярко. Велимира жадно вглядывалась в каждый кусочек небосвода, стараясь восполнить все часы, дни, что она пропустила. И небо было здесь такое же, как дома. Но только небо.
Опустив глаза, она увидела множество деревянных длинных домиков, огороженных заборами, темневшими на длинных улицах, которые все вели к большой площади. Велимира и Бринхилд стояли на одной из таких. Быстрым взглядом Велимира прикинула, что дворов здесь должно быть около пятидесяти. Там, где заканчивались дома, было огромное поле. Вдали чернел лес. А напротив было что-то синее. Но Велимира не успела рассмотреть что.
Бринхилд повела ее по мощенной неровными камнями дорожке. Вокруг стояли дома. Сначала они показались Велимире одинаковыми, но, присмотревшись, она увидела, что одни из них старые, другие совсем новые. Одни покосились влево, другие вправо, а третьи стояли ровно; одни светлые, другие совсем темные; одни много раз ремонтировались и перестраивались, а другие оставались неизменными на протяжении многих лет. Пройдя сквозь ряды хижин, девушки вышли к площади. Она была вымощена тем же светло-серым камнем. От нее, как от солнца исходят лучи света, выходили улицы. На площади не было никаких построек, вообще ничего. Здесь толпился народ. В основном молодежь. Велимира мысленно удивилась, как эти люди отличаются от тех, что жили в ее деревне. Все высокие, хорошо сложенные. Бледные, с очень решительным и воинственным видом. Многие приветствовали Бринхилд, она лучезарно улыбалась в ответ.
— Бринхилд, кто это с тобой?
К ним подошла невысокая, коренастая девушка с двумя тяжелыми темно-рыжими косами на плечах. На ней было очень простое платье с заплатками и потертый плащ с мехом. Все: курносый нос, пухлые губы, темные глаза — все смеялось на ее лице, и радость как будто витала около нее. Рядом с ней невозможно было не улыбнуться.
— Это Велимира, — ответила ей Бринхилд.
— Очень приятно! — девушка схватила руку Велимиры, потрясла ее своими горячими пальцами и с улыбкой сказала: — Я Кэрита. Подруга Бринхилд. А ты та самая, которую нашли в сугробах? Как ты там оказалась? Ты бежала? За тобой гнались? Тебя хотели убить? Почему?
Она говорила слишком быстро, почти без пауз. Круговорот ее слов засосал Велимиру, и она с трудом угадывала одно слово из трех. Когда Кэрита разогналась до скорости, на которой, видимо, и подруга перестала ее понимать, Бринхилд взяла ее за руку и многозначительно взглянула в глаза.
— Ой! — Кэрита пришла в себя и рассмеялась. — Ну вот, опять. Извини, Велимира. Я всегда говорю слишком быстро, — она пожала плечами.
— Ничего, — Велимира сразу почувствовала, что с Кэритой будет несложно найти общий язык. Она улыбнулась.
— Я еще не очень хорошо понимаю по-вашему, поэтому мне сложно так быстро вспоминать значение всех твоих слов. Я убежала из дома, потому что меня хотели выдать замуж за человека, которого я не любила.
Кэрита сдвинула густые брови, между ними появилась складка.
— Это ужасно, ужасно! — снова со скоростью света заговорила она. — Знаешь что? Ты правильно сделала, что сбежала. Я надеюсь, здесь будет лучше. Если вдруг Йорген и Фрейя не оставят тебя жить у них, ты можешь жить у нас. Да и просто в гости приходи. Мы будем рады. Я живу там с мамой и братьями, — она кивнула в сторону маленького покосившегося дома. — Приходи когда хочешь.
— Спасибо, — Велимира прикусила губу, чтобы не заплакать, — обязательно.
Кэрита протянула руку, Велимира пожала ее. Почему-то защипало в глазах. Она первый раз видит человека, а он уже предлагает ей помощь. Да, здесь ей точно будет хорошо.
— Хэльвард, идите сюда! — Бринхилд подняла руку и помахала, потом добавила, обращаясь к Велимире: — С Хэльвардом ты уже знакома, а это его лучший друг Матс.
На вид оба они были одного возраста с Велимирой. Одного, сына Йоргена и Фрейи, Велимира уже видела. Он приходил несколько раз, когда она болела. Это был тихий, замкнутый и серьезный воин. Он мало говорил и внимательно слушал. У него был низкий, спокойный и жесткий голос. Ему достались волосы матери и глаза отца. Правильные черты лица и пропорции делали его как будто старше своих лет. Хэльвард почти не улыбался. Он сидел с ней тогда всего по нескольку минут. Спрашивал, как ее самочувствие, откуда она и что собирается делать. Велимире было немного неловко говорить с ним, она сама не знала почему. Бринхилд рассказывала, что это лучший человек из всех, кого она встречала. Он надежный и честный воин, который уважает предков и традиции. Было видно, что брат и сестра очень любят друг друга.
Хэльвард сдержанно поздоровался и спросил, как здоровье Велимиры.
— Здравствуй, меня зовут Матс, — сказал его друг, подошедший вместе с ним, обращаясь к Велимире.
Он был среднего роста, очень худой. На фоне белой кожи и светлых растрепанных волос блестели ярко-голубые глаза. Но не весело блестели, а как-то печально и робко. По этому блеску Велимира тут же поняла, что у него непростая судьба, и ей стало жаль его. Он был одет в простую рубашку, изрытую заплатками, пожелтевшую от времени, но при этом без единого пятнышка. Сверху рубашки болталась шерстяная жилетка, такая же, как у Сумарлитра. Она была сильно велика, и от этого тело Матса казалось еще меньше и тоньше. На груди не сверкали металлические броши, как у остальных. Велимира протянула ему руку и улыбнулась.
— Я живу с Сумарлитром, ты знаешь его, — сказал он.
Велимира не скрыла радостного удивления. Старик путано рассказывал ей, что живет со своим воспитанником. Так вот кто это! Было приятно узнать, что Сумарлитр не одинок, что у него есть кто-то близкий.
Матс продолжил после паузы:
— Думаю, мы будем видеться, когда ты будешь приходить к Сумарлитру на уроки.
Велимира кивнула. Почему-то на душе было тепло. Друзья говорили о каком-то предстоящем празднике. Велимира решила не вмешиваться. Она еще раз оглядела четырех викингов. Кэрита снова не давала никому слова вставить в свой монолог. Слова сыпались из нее, как сыплются крошки из свежего хлеба. Похоже, она была не в состоянии остановиться, да и не хотела. Ее карие глаза блестели, но не грустно, как у Матса, а весело и игриво, как два огонька свечей. Бринхилд смеялась от души, Хэльвард изредка ухитрялся произнести пару слов, а Матс молчал, улыбался и кивал иногда. Его печальные глаза скользили по силуэтам друзей. Они надолго задержались на Кэрите, но, когда та поймала его робкий взгляд, он отвернулся.
Вдруг Бринхилд опомнилась и вспомнила о Велимире.
— Мы пойдем. Я обещала Велимире показать деревню, — сказала она.
Остальные понимающе кивнули, попрощались с новой знакомой и растворились где-то в толпе. А девушки пошли дальше. Бринхилд показывала Велимире дома и говорила, кто где живет, но Велимире все эти строения казались одинаковыми, а имена слишком сложными. Она снова вспомнила родную деревню, и печаль накрыла ее с головой. Она не слушала, что говорит ей подруга, и не заметила, как они дошли до края скалы, примыкающей к деревне. И тут перед Велимирой предстало лучшее, что она когда-либо видела за свою жизнь.
Это была небольшая бухта, окруженная с трех сторон обрывистыми скалами. Внизу у берега теснилась узкая полоска камней, дальше начинался склон, заросший молодой травой. Небо в тот день было серым и густым, солнце спряталось в облаках. Словно шелковая лента тянулась вода вдоль скал и скрывалась за поворотом. Небо отражалось в ней, как в зеркале. Море было свежим, холодным и бесконечным. Все: и горы, и вода, и небо — вместе сливались в спокойный, суровый и величественный мир из легенд, что рассказывала Бринхилд, и песен, что пела Фрейя, и Велимира долго не могла сказать ни слова, вдыхая красоту увиденного. Бринхилд не мешала ей, просто стояла в отдалении и улыбалась.
— Ох ты... — выдохнула наконец Велимира. — Что это?
— Мы называем их «вики».
Бринхилд села на край обрыва и жестом указала Велимире на место рядом с собой. Велимира обняла колени руками. Вик казался ей каким-то священным, особенным местом. Именно здесь приходила уверенность, что все легенды о богах: Торе, Одине, Фрейре — все это правда. Море было особенным, Велимира никогда раньше не видела ничего такого же завораживающего. Но почему-то она невольно вспомнила о реке рядом со своей деревней. Может, они сливаются где-нибудь — море и река?
— Знаешь, — голос Бринхилд вернул Велимиру из пучины ее мыслей, — когда человек умирает, мы кладем его тело в лодку и отправляем в море. А вслед пускаем горящие стрелы. Мы верим, что в Вальхаллу можно попасть только на лодке. Поэтому когда я сижу здесь, я думаю о тех, кто уже в Вальхалле. И верю, что там у них тоже есть вики. А ты о чем думаешь?
— О доме, — нехотя созналась Велимира.
Бринхилд накрыла ее руку своей горячей и сухой ладонью.
— Мы можем отвести тебя обратно, если ты хочешь вернуться. Ты не обязана оставаться.
Велимира прикусила нижнюю губу и помотала головой.
— Нет-нет. Мне нельзя туда. Там все думают, что я умерла. Мне нечего там делать. Я не могу.
Бринхилд понимающе кивнула.
— Я тоже думаю, что тебе не стоит возвращаться. Возможно, потребуется много времени, чтобы понять это, но ты поступаешь правильно. Тебе нечего искать дома. И ты должна постараться забыть, что ты здесь не родная. Не держи это в голове, не вспоминай. Может, тебе станет легче потом. А может и нет. Но у тебя нет другого выхода.
Велимира сжала зубы. Забыть. Просто забыть все, что было. Как это сложно.
XVI
Велимира переехала в комнату Бринхилд. Для нее поставили кровать и сшили одежду. Велимира была рада чувствовать себя своей в этом доме, где царила любовь. Ее не было видно с первого взгляда, но на то она и любовь, чтобы быть скрытой от посторонних глаз. Йорген не обнимал жену, а Фрейя не называла мужа «милый» или «любовь моя». Но достаточно было послушать, как меняются их голоса, когда они говорят друг с другом, и увидеть, как они смотрят друг на друга, чтобы понять, как они любят. Йорген не хвастался своими детьми, не восхищался ими, но, когда он говорил о них, в его глазах светилась гордость. Фрейя часто была строга с дочерью, но, когда она заплетала ей волосы, в ее движениях скользила материнская нежность. Такая же нежность звучала в ее голосе, когда она пела Хэльварду или Бринхилд. Каждый вечер вся семья собиралась за ужином. Обсуждали самые разные темы: когда лучше сеять или что приготовить к приходу гостей. Тольке о войне за столом никогда не говорили.
Йорген и Фрейя знали, что Велимира хочет остаться у них, и уже считали ее почти родной, но решения своего пока не объявляли. Из обрывочных фраз домочадцев Велимира поняла, что усыновление здесь — что-то совсем особенное и непростое. Велимира в страхе ждала. При каждой возможности она старалась угодить хозяевам и отблагодарить их. Она шила, стирала, убиралась, помогала с готовкой и скотом.
Животные жили в большом хлеву и принадлежали всем жителям деревни сразу. Ухаживали за ними по очереди: кормили, расчесывали, выводили пастись. Около деревни простиралось безграничное поле. Оно было условно разделено на пастбище со свежей зеленой травой, возделываемые земли, приятно пахнущие весной, и тренировочную площадку. Велимира теперь все свободное от домашних дел время проводила на улице. Гуляла вдоль берега, смотрела, как тренируются воины или как мирно жуют молодую траву коровы. Но больше всего ей нравилось смотреть на море. Почему-то, спустившись по выдолбленной в скале лестнице, сидя на гальке и глядя, как волны одна за другой разбиваются о скалы, она чувствовала себя ближе к дому.
Кончалась весна. Поля засеяли, снег растаял. Бринхилд сказала, что здесь не бывает тепло. И правда, все жители кутались в меховые плащи и носили воротники. Велимира ходила в голубом платье, которое сшила для нее Фрейя.
Она пока не знала в деревне никого, кроме своих благодетелей, а также Кэриты, Матса и Сумарлитра. Велимира уже хорошо говорила на местном языке, но все равно каждый день ходила к Сумарлитру. Они с Матсом жили в ветхой лачуге на самом краю деревни. У них было всего две комнаты: в одной стояли стол и кровать Сумарлитра, а в другой — кладовой — спал Матса. Несмотря на тесноту, в их доме было всегда тепло и уютно. Здесь стихал шум боев, слышно было только, как в очаге потрескивают поленья. Тихими вечерами они сидели и разговаривали. Сумарлитр рассказывал истории из своей юности, припоминая что-то. Старик любил рассказывать о прошлом. О боях, в которых участвовал, о своих друзьях. У него был талант. Талант и изумительная память. Иногда Велимира и Матс говорили вдвоем. Матс очень просто, без злости и обиды сказал, что никогда не видел своих родителей. Они бросили его у стен крепости, когда он еще не умел ходить и говорить. Сумарлитр забрал его к себе и вырастил как сына. В детстве Матс подружился с Хэльвардом, и они до сих пор остаются лучшими друзьями. Матс очень много знал и хорошо умел слушать. С Кэритой Велимира виделась реже: она забегала несколько раз к Бринхилд, всегда веселая и разговорчивая.
Велимира уже привыкла к новой жизни в деревне, и постепенно новые впечатления затягивали старые раны. Однажды вечером она сидела на постели и при тусклом огоньке свечи пыталась шить. Вдруг в комнату вошла Бринхилд. Велимира удивленно взглянула на нее. На ней было длинное коричневое платье, затянутое на талии широким кожаным поясом. На шее лежал неизменный лисий воротник, но под него было надето ожерелье с цветными камнями. Волосы она собрала в высокий хвост с плетением.
— Что? Непривычно? — усмехнулась Бринхилд. — Мне сказали помочь тебе одеться. Ты должна выглядеть безупречно. У тебя сегодня праздник.
Она положила рядом с Велимирой свернутую одежду и вышла, попросив позвать, когда та будет готова. Оставшись одна, ошеломленная Велимира развернула вещи. Это оказалось новое лиловое платье с длинным шлейфом, который обрамляла лента с написанными на ней рунами. Кроме того, в свертке оказался меховой воротник и серый плащ.
— О боги! — воскликнула Бринхилд, входя после того, как Велимира позвала ее. — Какая же ты красивая!
В новой одежде Велимира сразу почувствовала себя по-другому. Платье подошло ей идеально, но она то и дело теребила подол или плащ, как будто не верила, что они настоящие. Бринхилд подошла сзади и распустила Велимире косу. Она пальцами расчесала густые темные волосы подруги и завязала вокруг ее головы ленту с украшениями.
— А это обязательно? — Велимира никогда не ходила с распущенными волосами. Каждый день она заплетала косу, и прическа как будто грела ее воспоминаниями о далеком доме.
— Обязательно, — отрезала Бринхилд. — Это не просто повязка. На ней написаны древние руны. Они означают благополучие, здоровье, счастье, любовь и еще много всего хорошего. Так что не упрямься.
Бринхилд отошла на несколько шагов и окинула Велимиру придирчивым взглядом.
— Ну, кажется, все, — сказала она. — Теперь пойдем.
Велимиру весь день не выпускали из комнаты. Фрейя с самого утра готовила праздничный ужин, но вот что сегодня за праздник, Велимира понять не могла. Бринхилд помогала матери. Фрейя дала Велимире шитье, но от волнения та колола себе пальцы и спутывала нитки. Она ждала. День проходил мучительно медленно.
Но вот они вошли. Большой зал выглядел грандиозно. В центре стоял стол, ломившийся от всевозможных блюд. Здесь был поросенок, рыба, курица, каша и соленья. От всего этого разносился такой аромат, что у Велимиры заурчало в животе. Бринхилд, уже успевшая забежать на кухню и вернуться с посудой, засмеялась.
— Велимира, ты уже здесь! — Фрейя вошла в зал из кухни. На ней было очень красивое зеленое шерстяное платье. Рыжие волосы были собраны в замысловатую косу. — Ты, наверное, уже вся извелась, не зная, что мы готовим. Ладно, не буду больше тебя мучить. Мы хотим удочерить тебя. Ты же этого хочешь?
Велимиру наполнило радостное волнение. Конечно, она хотела! Еще как! Она бросилась к Фрейе и в нежном порыве обняла ее. Фрейя гладила Велимиру по голове и улыбалась.
— Хорошо, хорошо. Но хочу тебе сразу сказать: ты совсем не должна становиться язычницей и называть нас «мама» и «папа». Все останется как было. Только не говори Йоргену, что я раскрыла всю интригу. Он обидится, если узнает, — она засмеялась. — Сейчас придут все родственники, будет большая церемония. Ты не пугайся, это все так… Для традиции.
— Сколько у вас…у нас родственников? — Велимира обвела взглядом переполненный стол.
Фрейя усмехнулась:
— О, не так уж много. Это традиция. На празднике стол должен быть богатым.
В эту минуту дверь со скрипом отворилась, и в зал вошел Йорген в меховом воротнике и плаще. За ним следовали родственники. Их было вовсе не много, всего четверо. Первым шел мужчина немного старше Йоргена с темными, почти не тронутыми сединой волосами. У него были точеные острые скулы и прямой, слишком, наверное, длинный нос. Он смотрел прямо и открыто. Его высокий лоб еще раз подчеркивал благородство и красоту лица, казавшегося совсем еще молодым. Он был одет в такой же меховой плащ, как у Йоргена, и носил множество металлических брошей. С ним шла очень высокая тонкая женщина с вытянутым, узким лицом. Серые колючие глаза, казалось, пронизывали насквозь. Белые, совсем белые длинные жидкие волосы были заплетены в косу, свешивавшуюся с острого плеча. Женщина с достоинством придерживала рукой подол красного платья, чтобы не запачкаться пылью и грязью с улицы. За ними в дом вошла тонкая, грациозная девушка лет девятнадцати в голубом платье. Она унаследовала от матери жидкие белые волосы, которые уложила вокруг головы, и цвет глаз. Но взгляд у нее был как у отца — честный и прямой. Она держалась скромно и элегантно, чего нельзя было сказать о ее младшей сестре, с визгом кинувшейся на шею Бринхилд. Девочке было около десяти лет. Она была в платье, но сразу становилось заметно, что такая одежда совсем не была для нее привычной: пока она бежала, она несколько раз запнулась о подол. Ее уши смешно торчали в разные стороны. Это еще больше подчеркивалось заплетенными в мелкие косички у висков русыми волосами.
— Астрид! Моя храбрая воительница! — Бринхилд обняла ее и погладила по голове. — Что? Соскучилась?
Обнимая ее в ответ, Астрид что-то промычала.
— Это нехорошо, — заметила ее мать, но она пропустила эти слова мимо ушей.
Гости принялись здороваться с хозяевами. Родственники обнимались, пожимали друг другу руки, целовались. Все это длилось довольно долго. Когда же все обменялись приятными словами и приветствиями, Йорген вспомнил про виновницу торжества и обратился к ней:
— Велимира, это мой брат Густав, его жена Мэрит и их дочери — Отталиа и Астрид. А это, родственники, моя новая дочь — Велимира.
По очереди все гости подходили к ней и приветствовали: пожимали руку, улыбались, делали комплименты и желали хорошего.
— Ве-ли-ми-ра, — по слогам произнесла Астрид, все еще висевшая на шее Бринхилд, — какое странное имя!
Тем временем взрослые уже рассаживались за столом.
— Это потому что я славянка, — улыбнулась Велимира.
— Славянка? — Астрид нахмурилась. — А кто это?
Велимира задумалась: и вправду, а кто это?
— Это такие люди, которые живут за морем и лесами. К востоку отсюда, — попыталась объяснить она.
— Они тоже воины?
— Ну, не все. Но некоторые — да. Мой отец был воином.
Глаза Астрид загорелись. Похоже, новой двоюродной сестре удалось заслужить уважение.
— Девочки! — строго позвала Фрейя.
Их уже давно все ждали. Бринхилд, кое-как отлепившись от Астрид и пообещав сесть рядом с ней, направилась к своему стулу около Велимиры. Новой дочери выделили место во главе стола. Она почти ничего не ела от волнения, хоть и была очень голодна. В отличие от взрослых, которые, казалось, первый раз в жизни увидели еду. Велимира даже представить не могла, что сейчас будет происходить. Ее заставят засунуть руку в огонь? Или в одиночку съесть вон того кабана? А может, спеть или с кем-нибудь сразиться? Отталиа, сидевшая по другую сторону от Велимиры, заметила слабый аппетит будущей кузины и забеспокоилась. Велимира, как могла, объяснила причину.
— Ой, не стоит, — ласково произнесла Отталиа, — здесь ничего особенного. Повод встретиться. Видишь, они тебя даже не замечают.
Родственники действительно говорили о самых будничных и скучных вещах: сколько молока дали в этом году коровы, каким выйдет урожай и будет ли завтра дождь. Словно ничего не происходило.
— Так что не бери в голову и поешь, — Отталиа положила на тарелку Велимиры приличный ломоть рыбы.
Но, несмотря на слова Отталии, Велимире все равно кусок в горло не лез, так что она ковырялась вилкой в тарелке и рассматривала новых родственников. Густав сразу ей понравился: он говорил много и громко, а еще смеялся. На первый взгляд он был совсем не похож на брата, но что-то у них было необъяснимо общее. В улыбке, в глазах, в жестах и манере говорить. Даже в интонации голоса. Его жена весь ужин молчала. Она ела и изредка пристально поглядывала на дочерей. Велимира немного побаивалась ее, хотя по тому, как Мэрит поприветствовала ее, нельзя было сказать о ней ничего предосудительного. Она взяла ее руку и пожелала ей, чтобы будущее было лучше прошлого. А еще сказала, что всегда будет рада помочь словом и делом, и, конечно, дверь ее дома всегда открыта для Велимиры. Тихая и грациозная Отталиа понравилась Велимире больше всех. Она всегда улыбалась и говорила спокойным, приятным голосом. Среди всего этого шумящего и хохочущего общества Отталиа казалась настоящим цветком. Она, видимо, решила взять Велимиру под свою опеку, как Бринхилд взяла Астрид, и пыталась разными способами подбодрить ее. Похоже, со своей сестрой у Отталии не складывались отношения. Они почти не говорили за ужином, Отталиа лишь несколько раз сделала Астрид замечание о ее поведении. Но та не обращала внимания на слова сестры. Она говорила о чем-то с Бринхилд и смелась. Йорген активно поддерживал разговор. Фрейя тоже изредка вставляла пару слов и улыбалась. Хэльвард молча ел, иногда поглядывая на сестер, иногда на взрослых.
Велимира думала, что этот вечер никогда не закончится. Но постепенно почти все блюда были съедены, почти все темы затронуты. Всем стало скучно. Тогда Йорген шепнул что-то жене, она встала и через минуту вернулась с огромным, наполненным до краев кубком. Хозяин взял чашу, поднялся. Шепот и смех смолкли, повисла страшная, торжественная, тяжелая тишина, пропитанная запахом пыли старых традиций. Йорген откашлялся и начал:
— Итак, пора бы вспомнить, зачем мы здесь сегодня собрались.
Взоры присутствующих обратились к Велимире.
— А мы собрались, чтобы ввести в наш фрит нового человека.
— Велимира, встань, — шепнула Бринхилд.
Та встала, в испуге опустив взгляд. Йорген продолжил.
— Велимира свалилась на нас как снег на голову. Но я благодарю богов за то, что это случилось. Это воспитанная, умная девушка, и я думаю, каждый отец хотел бы иметь такую дочь. Велимира, я могу только догадываться, что ты пережила в прошлом, но я постараюсь сделать все, чтобы тебе никогда больше не пришлось проходить через что-то подобное. Мы будем беречь тебя и любить как родную дочь. Ты согласна быть нашей дочерью?
Конечно, конечно, она согласна! Ей хотелось обнять их всех, прыгнуть выше солнца и закричать так, чтобы скалы затряслись от звука ее голоса. Но, чтобы не нарушить торжественность обстановки, она лишь слегка склонила голову в знак согласия.
— Тогда, — продолжил Йорген, — клянемся перед богами беречь тебя, любить как родную, защищать твою жизнь и честь и делить с тобой все горести и радости. Клянемся все.
— Клянемся, — хором произнесли все сидящие за столом.
— Хорошо, — кивнул Йорген. — В эту секунду мы отдаем тебе часть своей удачи и чести. В знак этого нарекаем тебя новым именем. Отныне тебя зовут Вендела. Это значит «странница». Носи свое имя с честью и гордостью. Ну что ж, за Венделу. Скол!
Он сделал большой глоток, сел и передал бокал Фрейе. Она в свою очередь тоже сказала: «Скол» и отдала кубок Густаву. Все говорили: «Скол» и отпивали из чаши. Густав, Мэрит, затем Хэльвард, Бринхилд, Отталиа и Астрид. Наконец напиток дошел до Велимиры. Там оставалось уже совсем немного. Велимира смело и громко сказала: «Скол» — и залпом выпила весь эль. Волнение исчезло. По телу разливалось приятное тепло. Какое-то новое чувство накрыло с головой. Оно было в груди, в голове, на кончиках пальцев. «Это честь и удача клана», — догадалась Велимира и подняла глаза. Перед ней были уже не просто люди, которые много едят и много и громко смеются. Перед ней была семья.
Во время усыновления человек обретает фрит. И теперь у нее была семья. Ее семья. Но не семья Велимиры. Семья нового человека, каким стала бывшая беглая славянка. Теперь Велимиры больше нет. Но есть другая девушка. У нее есть семья. И имя ее — Вендела.
XVII
Все изменилось. Точнее, не изменилось ничего. Вендела жила в той же комнате, что и Велимира, спала на той же постели, ела ту же еду, носила ту же одежду. Она так же говорила с Йоргеном, Фрейей, Хэльвардом и Бринхилд. Но теперь дом, где она жила, был не просто строением, а домом. А люди, окружавшие ее, стали не просто благодетелями, а семьей. И сама она была уже не Велимирой — девочкой без роду и племени, сбежавшей из дома — она была Венделой, викингом.
Одним тихим вечером, когда Вендела вышивала при свете свечи, к ней подошла Бринхилд.
— Ой, как же красиво! — воскликнула она, увидев цветы на ткани. — Слушай, научи меня!
Вендела сложила шитье и хитро улыбнулась:
— Только если научишь меня держать оружие, как ты.
Бринхилд поморщилась, показывая удивление:
— Зачем тебе? Это ведь не забава, это убийства. Насколько я знаю, твоя вера такое не поддерживает. Ты уверена, что хочешь?
— Хочу. Ты ведь хочешь научиться шить?
— Хорошо. По рукам?
Сестры пожали друг другу руки. Вендела тут же положила свою вышивку на колени Бринхилд.
— Смотри: чем меньше стежки, тем лучше. Вот так, да. Аккуратно втыкаешь и вынимаешь с другой стороны. Осторожно!
Не успев сделать и пяти стежков, Бринхилд до крови уколола палец.
— Принести воды?
— Ерунда. — Бринхилд слизнула кровь и продолжила обучение.
Шитье давалось ей с трудом: она исколола все пальцы, да и стежки у нее выходили большими и кривыми. Но она бралась за вышивание снова и снова, каждый вечер. Вендела только восхищалась ее упорством.
А уроки воинского искусства начались на следующее утро. Вопреки красивым мечтам Венделы, первым оружием, оказавшимся в ее руках, стал детский деревянный меч.
— Вот так, колени чуть-чуть присогнуты, глаза прямо, — Бринхилд стояла за спиной Венделы и показывала, как держать оружие, — вперед смотри!
Она приподняла подбородок сестры и отошла.
— Хорошо, а теперь возьми его. Нет, осторожно! Это не палка, это твой самый верный друг. Меч никогда не предаст тебя, это единственное, на что можно полагаться в бою. Вот и относись к нему с уважением. Да, намного лучше! Смотри, справа — вот так, — Бринхилд медленно провела ее рукой слева направо, и Вендела удивилась простоте и естественности траектории, — а вот так слева… А теперь сама!
Бринхилд сделала несколько шагов в сторону, и Вендела попробовала повторить, что делала минуту назад с ее рукой сестра, но вышло лишь неуверенное движение, будто она отмахивалась от мухи.
— Нет, что же ты делаешь! — Бринхилд всплеснула руками и тут же снова очутилась позади своей ученицы. — Вот, вот… Знаешь, как будто рисуешь линию… Да-да, линию на песке. Не быстро, глубоко. Чтобы море не смывало. Да! Так! Сама... Ну почти…
Вендела предприняла еще несколько не самых удачных попыток — она все еще словно пыталась поймать муху. Но, как заметила Бринхилд, прогресс есть, остальное — дело тренировки. После этих слов Вендела предполагала, что урок окончен. Она уже опустила меч и собралась положить его на место, но Бринхилд остановила ее, схватив за рукав.
— Куда это ты собралась?! Мы не закончили! А ну, иди сюда.
Вендела вздохнула, но подошла. Руки уже устали от постоянного напряжения.
— А теперь возьми меч в другую руку и сделай то же самое.
— Что? То есть как?!
— Вот так, — Бринхилд взяла у сестры меч и легко показала пару ударов левой рукой. — Так ты будешь подвижнее и сможешь охватить большее пространство, а если тебя ранят, ты сможешь не стоять на поле боя и кричать, а продолжать сражаться. И вообще, урок номер один, — выражение ее лица изменилось: стало суровее и сосредоточеннее, — мы сражаемся до последнего. Не до последнего копья, а до последнего вздоха.
Вендела честно попробовала повторить все движения левой рукой, но получилось еще хуже, чем правой, то есть вообще никак.
— Ничего, ничего, — подбадривала сестру Бринхилд, — ничего, придет. Я тоже не сразу поняла. Слушай, ты еще не перехотела быть валькирией?
— Нет.
— Ну, смотри сама….
— А ты во сколько лет научилась драться? — спросила Вендела.
— В девять. Поздно, обычно начинают в шесть или семь.
Вендела попыталась прикинуть, сколько ей нужно мучиться до полного владения оружием, и сама испугалась своим расчетам.
Бринхилд оказалась очень строгим наставником. Она требовала ежедневных длительных тренировок и полного послушания. Если у Венделы что-то не получалось, она злилась и заставляла повторять элемент снова и снова. Но зато Вендела училась. Она видела прогресс и несказанно гордилась собой после каждого занятия.
— Ты прям светишься! — замечала с улыбкой Бринхилд.
Да, она светилась. Красная, мокрая, совершенно измотанная. Она светилась.
XVIII
— Хэльвард, меч — это тебе не палка, перестань тыкать им в меня! Рубящие удары, понимаешь, рубящие! — кричал в ярости Йорген на своего восьмилетнего сына.
Они стояли на поле недалеко от деревни, сражаясь деревянными мечами. Солнце садилось, гладя истоптанную пожелтевшую траву последними золотистыми лучами. Йорген недавно вернулся из похода и теперь тратил все силы на обучение сына. Хэльвард умел держать меч и щит, но отец требовал от него чего-то очень странного и непонятного, а когда сын делал что-то не так — злился.
Бринхилд, тайком пробравшаяся за ними, пряталась в тени, за домом. Она жадно ловила каждое слово отца, каждое его движение. Ей очень хотелось попробовать взять в руки оружие, но она не решалась выйти и попросить. Мама говорит, что не женское это дело. Но ведь Сигрид участвует в походах наравне с мужчинами. Почему же Бринхилд нельзя?
— Нет, Хэльвард, ты опять все делаешь не так!
Йорген схватился за голову и швырнул в сторону деревяшку. Хэльвард в испуге отскочил. Увидев страх сына, Йорген опомнился. Он подозвал к себе мальчика и обнял.
— Ничего, сынок, — сказал Йорген, — и ты станешь воином, самым лучшим. Тебя станут бояться все соседи, а друзья и родные будут уважать тебя.
Бринхилд очень любила брата и желала ему только хорошего, но часто завидовала ему. Завидовала, что его не заставляли шить и подметать; завидовала, что отец и другие воины учат его сражаться; завидовала, что все говорят ему, что он станет воином. Бринхилд жалела, что родилась девочкой. Ей не нравились сложные прически, длинные юбки. Она не умела шить и готовить, не умела даже вымести пол, не разбив ничего. Мама говорила, что это придет, но Бринхилд так не думала. Она с упоением слушала рассказы Сумарлитра о богах и героях, истории воинов о великих битвах. Как было бы здорово кинуть настоящее копье! Или поймать стрелу… Бринхилд сама не заметила, как вышла из леса. Отец увидел ее. Девочка, испуганная, словно кролик, стояла, втянув голову в плечи и опустив глаза, и чувствовала, как краснеют уши.
— Я, я… — она старалась придумать подходящее оправдание, но, как назло, мысли не лезли в голову.
Но Йорген почему-то не стал ее отчитывать. Он подошел к дочери и положил руку ей на плечо.
— Возьми, — он вложил в ее руку меч, — попробуй и ты.
У Бринхилд перехватило дыхание. Отец вручил ей оружие. Пусть и ненастоящее, это неважно. Она не разочарует отца. Йорген взял ее за руку и показал, как держать меч.
— Ну а теперь победи меня, — он улыбнулся в колючую бороду.
Бринхилд глубоко вздохнула и с криком бросилась в бой.
Она не разочаровала отца ни в этот раз, ни в какой другой. С распущенными по плечам волосами она сражалась в числе первых среди самых отважных воинов. Все восхищались ее непревзойденными подвигами, так как развивавшиеся за спиной волосы выдавали, что она женщина.
XIX
Наступало лето. Трава уже вовсю зеленела, на деревьях появлялись молодые листки. Пели какие-то северные птицы, небо раскинулось над головой просторно и высоко, выше самых высоких гор, видимых отсюда. Море становилось голубым, словно небо над ним. Солнце ласкало кожу, свежий ветер хлестал по щекам.
И грозные воины превратились в работящих земледельцев. Вендела чуть было не упала, когда первый раз увидела рядом с деревней поля, уходящие за горизонт. Они принадлежали сразу всем, поэтому от каждой семьи требовались работники. Все мужчины, переодевшись в рубахи, чем-то напоминавшие Венделе одежду в русской деревне, вспахивали землю. Йорген и Хэльвард уходили с рассветом и возвращались лишь к закату. Женщины должны были сеять и заниматься скотом. Фрейя отправила Бринхилд в поля, а Венделу к животным. Сама же хозяйка взяла на себя всю работу по дому. Но в то время начинался сезон трав, и Фрейя иногда целыми днями пропадала в лесу, собирая целебные растения. И поскольку от Бринхилд в домашних делах было немного пользы, Венделе все приходилось делать самой. Работа в хлеву тоже не была легкой: нужно было кормить всех животных, доить коров, мыть и расчесывать малышей, да и взрослых тоже. Впрочем, это не занимало столько времени, сколько пашня, поэтому Вендела успевала помогать Фрейе. Несмотря на то что сильно уставала, она была рада быть полезной, тем более вместе с ней работали Отталиа и Кэрита. Вендела привязалась к обеим, хотя у них не было ровно ничего общего: Отталиа была спокойной и уравновешенной, а вот Кэрита меняла эмоции как перчатки; Отталиа часто часами не говорила ни слова, а Кэрита говорила, как дышала; Отталиа смеялась редко и тихо, а громкий смех Кэриты слышался постоянно. Но обе они стали Венделе родными. И она благодарила судьбу за встречу с ними.
В один из на редкость теплых дней, когда Вендела и Кэрита уже заканчивали кормить коров, солнце клонилось к закату и дарило девушкам прощальные лучи. Кэрита отерла грязной рукой лицо, оставив на щеке черный след, и, повернувшись к Венделе, сказала:
— Ой, а поужинай сегодня с нами! Я позвала Бринхилд, но она сказала, что после посевов ни рук, ни ног не чувствует и лучше в другой раз зайдет, но мы уже все убрали, а мамаша приготовила еды на пятерых! Зайди к нам, я тебя с мамашей и братьями познакомлю! Они у меня такие хорошие оба, самые лучшие! И мамаша моя — сокровище!..
— Надо бы у Йоргена с Фрейей спросить, — попыталась вставить хоть слово Вендела, которая, по правде сказать, сама устала, да и не хотела никого стеснять, — а вдруг я им нужна… Завтра Фрейя идет в лес, надо все приготовить, помочь…
— Ой, да ну! — махнула рукой Кэрита, состроив обиженную гримасу. — Подождут немного, не обижай нас!
— Ну, только разве что ненадолго…
Кэрита захлопала в ладоши. После работы она схватила Венделу за руку и повела к себе. Ее дом находился недалеко от амбара, на окраине деревни. Это был маленький и старый, но опрятный деревянный домик с почерневшими стенами, заросшими плющом, и низкой дверью.
Как только девушки вошли в крошечную комнату, называемую столовой потому, что, кроме стола, там больше ничего и не было, навстречу им вышла статная женщина с грустным лицом и ласковыми глазами. Ее темные волосы уже успела тронуть седина, а на лоб легли морщины. Вендела сразу приметила ее сходство с Кэритой в фигуре, жестах и походке. Увидев дочь, женщина будто помолодела на пять или даже десять лет. Она даже не сразу заметила Венделу. Кэрита бросилась в объятия матери. Они говорили друг другу нежные слова и, казалось, не виделись целый месяц, хотя расстались только утром.
Опомнившись наконец, Кэрита поспешила представить подругу.
— Мамаша, это Вендела, новая дочь Йоргена и Фрейи. Вендела, это моя мамаша.
Кэрита чмокнула женщину в щеку. Та улыбнулась.
— Я наслышана о тебе, Вендела. Приятно видеть тебя в нашем доме. Проходи же. Меня зовут Хельга, сейчас придут мои сыновья, — с достоинством и должной торжественностью произнесла хозяйка скромного дома.
Она обернулась и окликнула детей. Точнее, это были уже далеко не дети. В комнате через несколько мгновений появились два статных воина, до ужаса похожих. Первый, что был повыше, покрепче и, видимо, постарше, представился Рагнаром. По широким плечам его спадали на спину длинные темно-рыжие, совсем как у Кэриты, волосы, забранные в хвост. На добродушном лице с острым носом и крепкими скулами сияла заразительная улыбка. В глазах горел веселый огонек. Такой же сиял и в глазах его брата, Ингвара. Тот был пониже ростом, худее, и волосы его были коротко острижены, но в остальном он был точной копией Рагнара. Он так же заразительно улыбался. Вендела не могла не улыбнуться им в ответ. Кэрита тут же бросилась на шею сначала к одному, потом к другому. Родные обменялись парой шуток.
Потом Хельга забрала Кэриту на кухню, а сыновей и гостью пригласила за стол. Вендела и братья уселись на отведенные места. Повисло неприятное, тяжелое молчание, и Вендела почувствовала себя немного неловко. Наконец, поборов смущение, она решила сама начать разговор.
— Кэрита много о вас говорила, — сказала она первое, что пришло в голову, в надежде, что сейчас кто-нибудь ее поддержит и они перейдут на более интересную тему.
— Кэрита вообще много говорит, — усмехнулся в ответ Ингвар.
Вендела тактично улыбнулась. Разговор стремительно иссяк, и снова вернулось то самое молчание. К счастью, уже через минуту вошла Кэрита и комната сразу оживилась.
— Ой, а вы знали, — она болтала, расставляя тарелки, — Сумарлитр говорит, лето жаркое будет. Как бы хорошо было! Солнышко, птички! Красота!
— А у тебя, Вендела, в деревне было жаркое лето? — С кухни вернулась и Хельга, держа в руках котелок, из которого валил ароматный пар.
Она поставила его на стол и ловкими, быстрыми движениями разложила кашу. Сначала гостье, потом сыновьям, затем дочери и себе. Вендела с грустью и непонятным чувством вины заметила, что самой Хельге досталось значительно меньше, чем остальным. Первым порывом души ее было отдать несчастной матери семейства свою порцию, но, подумав, Вендела как нельзя вовремя поняла, что такой жест мог оскорбить честь дома, и успокоилась.
— Да нет, не очень. Но немного теплее, думаю, чем здесь, — вздохнула Вендела.
Хельга кивнула. Никто больше ничего не говорил, и уставшие за день работники набросились на еду. Каша оказалась горячей и приятно жгла грудь. Она не была ни соленой, ни сладкой, почти совсем не имела вкуса, зато уже после нескольких ложек живот не сводило судорогой. Братья ели быстро, как будто их морили голодом целую неделю; Кэрита улыбалась чему-то своему и, не торопясь, отправляла в рот ложку за ложкой. Хельга смотрела на детей.
Здесь, в этой комнате, Венделе показалось, что она наконец поняла Кэриту. Поняла, что она много говорит, потому что ее никто не останавливает. И свой неиссякаемый позитив она тоже берет отсюда. Как и ее братья, подшучивавшие друг над другом и над сестрой в течение всего вечера. Потому что трудно без позитива, когда на ветхом столе одинокая каша, которую ели и на завтрак, и на ужин. Обеда не было. Когда стены почерневшие, когда рубашки в заплатках. Эти люди были семьей. Но не такой, как семья самой Венделы. Они учились делать радость из того, что увидели друг друга после тяжелого дня.
Вдруг в дверь постучали. К удивлению Венделы, в комнату робко заглянула маленькая головка Отталии.
— У вас гости, я не вовремя… я позже зайду.
— Нет-нет, проходи, дочка. — Хельга встала и пошла на кухню.
— Хельга, я не голодная, я поела дома! Не нужно, — остановила ее Отталиа, уже целиком появившаяся на пороге.
Венделе показалось, что Хельга облегченно вздохнула.
— Но ты посиди с нами, — Кэрита указала на свободное место во главе стола напротив хозяйки. — Обязательно посиди!
Отталиа села. Что-то неуловимо необычное было в ней в тот вечер, хотя она казалась такой же, что и всегда. С косой вокруг головы, в шерстяном платье. Но она светилась, как будто счастье наполняло ее зеленые глаза, алеющие губы, аккуратные жесты, движения. Всю без остатка. И Вендела никак не могла понять, из-за чего эта перемена.
Хельга за чем-то ушла в кухню, Ингвар подшучивал над сестрой. Про Венделу все и думать забыли, как будто она всегда сидела здесь и всегда была частью их семьи.
— Что ты? — вдруг тихо-тихо зашептал Рагнар, обращаясь к Отталии. — Зачем пришла? Я бы зашел за тобой!
Тут только Вендела заметила, что в нем тоже сияло счастье. В его глазах, губах, жестах, движениях.
— Да так, — пожала плечами в ответ Отталиа, — тебя увидеть хотела. А ты не рад?
— Что ты, что ты… — он взял ее руку.
Вендела посмотрела на Кэриту в надежде получить ответы. Та перехватила ее взгляд и еле слышно, одними губами прошептала:
— Они женятся. Ты не знала?
— Нет, первый раз слышу! — так же бесшумно ответила Вендела.
Она так удивилась, что, если бы жених и невеста нечаянно взглянули на нее, она не смогла бы скрыть эмоций и обязательно сказала что-нибудь ненужное. Но они были слишком увлечены каким-то своим разговором, чтобы обращать на нее внимание.
Вернулась Хельга. Рагнар сказал ей несколько слов, которых Вендела не расслышала, взял за руку Отталию и вышел.
— Мне тоже пора, наверное, — протянула Вендела, провожая пару взглядом через окно. — Темно уже совсем.
А в этой темноте они уходили, и Отталиа крепко держала Рагнара за руку. Она могла бы, наверное, без страха тогда упасть. И знала бы, что ее поймают. И пока он сжимал ее руку, она чувствовала себя в безопасности.
— Да, правда, темно. Тебя уже, наверное, ищут. Иди, — сказала Хельга, тоже останавливая взгляд на исчезающей в темноте паре. Она так и застыла со стопкой тарелок в руках.
Тем временем Кэрита обняла подругу, провожая. Вендела поблагодарила хозяев и пошла к двери.
— Спасибо тебе, — машинально отозвалась Хельга.
Она была здесь, но мысли ее были далеко. Прятались где-то в скалах у вика и тихо плакали, боясь побеспокоить уже такого взрослого старшего сына и его невесту. Вспоминали, как к этому же вику, к этому же берегу ходила и Хельга много лет назад под руку со статным, высоким воином, таким же рыжим и длинноволосым, как его сын. Как гуляла с ним по камням и смотрела полными счастья глазами на тот же блеск луны на воде, каким в эту самую секунду восхищались Отталиа и Рагнар. Вендела, заметив это и почувствовав, что она здесь лишняя, поспешила уйти. Кэрита крикнула ей вслед, чтобы заходила к ним почаще и передавала привет Бринхилд.
А дома Венделу уже искали. Фрейя отчитала ее как следует за то, что не сказала, куда идет. И Венделе стыдно было за эту выходку, но в то же время она была счастлива, слушая упреки, потому что если тебя кто-то ругает за поздние прогулки, значит, этому кому-то не все равно, есть ты дома или нет.
XX
— Отдайте, это мое!
Кэрита, маленькая пятилетняя девочка с двумя косами темно-рыжих волос, прыгала и кричала срывающимся голосом на деревенских мальчишек, только что отобравших ее куклу. Но что она могла сделать? Они уже совсем взрослые, им по семь лет, и их четверо. А она одна. Маленькая, беспомощная.
Она им ничего не сделала. Только вышла во двор и взяла с собой любимую куклу. Но лишь только она успела придумать интересную игру и утонула в мире кораблей, гаваней, крепостей и сражений, кукла взлетела в воздух, а только что родившийся мир был разрушен злым смешком.
— Отдайте, верните! — кричала Кэрита.
Уже щипало глаза. Руки тряслись. Ноги подкашивались. А мальчишки все не отдавали игрушку.
— И какие вы после этого воины? Где ваша честь? Одину и Тору не понравится ваше поведение! — Кэрита постаралась произнести это как можно равнодушнее и презрительнее, но, кажется, не вышло.
— Эй, отстаньте от нее!
И тут с небес донесся грозный голос. Как будто боги услышали ее. Кэрита уже готова была увидеть перед собой самого Тора, но это оказались лишь ее собственные братья. Впрочем, тоже рыжие и тоже сильные. Они храбро набросились на обидчиков девочки и, оставив им на память синяки, отобрали куклу. Теперь, когда мальчишки ушли, можно было просто плакать. Кэрита понимала, что все уже кончилось и плакать совсем необязательно, но слез за все мучительные несколько минут скопилось столько, что их уже невозможно было сдерживать. Братья обнимали ее и говорили что-то хорошее. Но остановиться было трудно. Тогда, разозлившись, Рагнар схватил ее за плечи и стал трясти. Так и тряс, пока она не пришла в себя. Вытирая рукавом щеки, она наконец посмотрела на своих спасителей.
— Спасибо… — пролепетала она растерянно.
Ингвар похлопал ее по плечу:
— Давай успокаивайся. Нечего реветь. Вот, смотри, что у меня есть.
Он протянул ей куклу. Кэрита, обняв игрушку, взглянула на братьев с благодарностью.
— Если тебя будет кто-то обижать, — серьезно произнес Рагнар, — мы всегда тебя защитим.
— Всегда-всегда?
— Конечно! — гордо улыбнулся Ингвар.
— А когда папа вернется, он будет меня защищать?
Они притихли. Ингвар с надеждой посмотрел на старшего брата. Рагнар наклонился и положил руку на плечо сестре.
— Кэрита, папа не вернется…
— Как? — она снова приготовилась плакать. — Он что, нас бросил?
— Нет, — отрезал Рагнар, и голос его сделался тверже металла. — Не смей говорить о нем так! Он бы никогда не бросил нас. Он отправился в Вальхаллу.
— В Вальхаллу? — переспросила Кэрита. — Как Сумарлитр рассказывает?
— Да, как Сумарлитр рассказывает, — Ингвар выпрямился, — в место, где воины отдыхают, пируют и сражаются.
— И что же? Я никогда больше его не увижу?.. — Кэрита опять заплакала.
— Ну почему никогда… — растерялся Рагнар, придумывая, что сказать. — Если ты будешь хорошей девочкой, вы с ним встретитесь в Вальхалле.
Но сестру было не остановить. Она плакала и плакала, и братья уже начали опасаться, что она затопит деревню.
— Вот что мы сделаем, — предложил Рагнар. — Представь, что мы с Ингваром вместо папы. Мы будем делать все, что делал папа, а ты будешь нас слушать, но пообещаешь всегда помнить папу.
Кэрита часто заморгала и шмыгнула носом.
— Обещаю…
— Ну, что делал папа? — бодро спросил Ингвар.
— Папа носил меня на руках…
— Легко!
Братья скрестили свои сильные большие руки и посадили на них сестру, приказав ей держаться за их плечи. Кэрита все еще всхлипывала, и пока она не успокоилась, Ингвар и Рагнар носили ее на руках по деревне. Все красные — им было тяжело — но они шли дальше, потому что слышали всхлипы сестры. Кэрита обняла их за шеи и постаралась не плакать. Она уже не очень хорошо помнила отца: он ушел на войну, когда ей было четыре года. Но в то утро ей было спокойно и уютно. Она знала, что братья держат ее, что они всегда будут рядом и будут защищать ее. Братья пошли быстрее, и Кэрита покрепче вцепилась в их плечи. Она засмеялась, подставляя непослушные волосы навстречу ветру.
Братья выполнили свое обещание. Они носили сестру на руках, целовали на ночь, играли с ней, выслушивали все ее бесконечные истории, отчитывали за плохое поведение и научили владеть оружием. Кэрита тоже сдержала слово. Она всегда слушала их и всю жизнь помнила папу.
XXI
Море. Большое, совсем бесконечное. И синее-синее, как колокольчики. Прозрачное такое, как будто до дна можно дотронуться рукой. Но оно далеко. И Венделе кажется, что она идет по воде, как по траве. Вода мягкая, прохладная, щекочет пятки. Мимо проплывают драккары, полные воинов. Викинги машут ей и будто совсем не удивляются. Она тоже не удивляется. Она смотрит в воду. Видит рыбок, плавающих между облаков. И ей ни капельки не страшно. Куда она идет? Это не важно. Но она почему-то твердо знает, что дойдет.
— Вендела! Вендела, проснись!
Она вздрогнула и открыла глаза. Над ней стояла Бринхилд со свечой в руке и дергала ее за плечо. Вендела сонно выглянула в окно. Ночь.
— Бринхилд, что случилось? Темно же…
— Ну и что? Там на берегу уже, наверное, костер разожгли! Вставай, соня! Ты же не хочешь пропустить все веселье?
Вендела непонимающе похлопала глазами:
— Какое веселье? И зачем вставать?..
Бринхилд закатила глаза.
— Одевайся, я по дороге расскажу. И надень что-нибудь красивое, праздник все-таки.
Вендела умылась, выбрала платье и заплела волосы. Сама Бринхилд, как всегда, была в кожаных штанах и длинной рубашке, затянутой широким кожаным поясом на талии. Ничего не меняется.
— Я готова, пойдем, — все еще сонно пробормотала Вендела.
— Стой, — Бринхилд потянула ее за рукав и подвела к комоду. На нем стояло несколько горшочков с кисточками. Бринхилд велела сестре закрыть глаза и намазала чем-то ее лицо, а потом вложила что-то ей в руку.
— Смотри.
Вендела подняла зеркало. Она уже видела такие здесь и не удивлялась бы своему отражению, если бы в нем остались хоть какие-то знакомые черты. Но на этот раз на нее смотрела совсем другая девушка. С черными по контуру выразительными глазами. Взгляд у нее серьезный, холодный и немного враждебный. Но Венделе нравилась эта перемена. Так она была похожа на настоящую воительницу.
Бринхилд вышла. Вендела последовала за ней. В коридоре сестер уже ждал Хэльвард со свечой. Он окинул Венделу внимательным, как всегда, суровым взглядом, но ничего не сказал. Очень тихо, чтобы не разбудить родителей, брат и сестры вышли на улицу. Все еще при огнях свечей они брели по пустой, спящей деревне. Вендела тихо и послушно шла за Бринхилд. Она слышала шаги Хэльварда за спиной. Почему-то было страшно.
— Смотри. Видишь? — раздался в оглушающей, пугающей тишине голос Бринхилд. Она указывала куда-то в небо.
Там, среди черной темноты, горело что-то. Вспыхивало и освещало непроглядную ночь. Сначала Венделе показалось, что это заря. Но в ночном поздневесеннем воздухе пахло огнем. Когда они подошли к лестнице и очутились у обрыва, Велимиру ослепило ярким светом трех костров, которые обжигали небо. На маленьком клочке галечного пляжа разместилась вся деревенская молодежь. Все-все, от одиннадцати до двадцати пяти лет. Бринхилд и Хэльвард спустились и растворились в толпе. Вендела, наверное, еще несколько минут стояла в нерешительности, пока ее не окликнули снизу. Это оказался Матс. Вендела поспешила спуститься. Он, как всегда, задумчиво, как-то потерянно улыбался.
— Здравствуй!
Она спросила о здоровье его и Сумарлитра, ведь уже почти выучила местный язык и заходила в их хижину теперь только в гости. Матс на минуту вышел из забытья.
— Все хорошо. Да, хорошо, — он снова задумался. — А ты первый раз на празднике? Удивлена?
— Если честно, — призналась Вендела, — я даже не могу понять, что это за праздник такой.
— А, этот... Это праздник лета. Поля засеяны, скот вышел на пастбище. Настает самое теплое время года, время земледелия и походов.
— Походов?
— Да, военных походов. Туда предпочитают отправляться летом, потому что зимой холодно и дни короткие.
— Матс! — Из толпы показался Хэльвард. — Иди к нам. И ты, Вендела, тоже.
Он отвел их к одному из костров. Там уже сидели почти все знакомые Венделы: Бринхилд, Ингвар, Кэрита — и еще несколько незнакомых ей людей. Кэрита, как всегда, рассказывала что-то, а остальные слушали и смотрели на огонь. Хэльвард указал сестре на место между собой и Бринхилд. Матс сел по другую сторону от него. Вендела смотрела на сидящих викингов. В ту ночь они были именно ими. Красивые, все с черными глазами и прожигающими взглядами. Огонь таинственно освещал их строгие лица. И Вендела испугалась. Она знала, что они хорошие люди. Все до одного. Но они были страшными в ту ночь. Чужими. Хладнокровными. Жестокими. Да, они были мирными землепашцами. Но в душе каждого жили воинственные предки, внутри каждого жили Тор и Один. Они были воинами. И тогда, у костра, Вендела поняла это в первый раз.
Вдруг Кэрита стихла. Похоже, истории кончились. Ну или Ингвар толкнул ее локтем в бок.
— Где Рагнар и Отталиа? — тихо спросила Вендела у Бринхилд.
— Вон, смотри, — сестра улыбнулась и указала на небольшой камень у скалы. Венделе пришлось приглядеться, чтобы рассмотреть две темные фигурки, которые, обнявшись, наблюдали за морем. Между тем у костра завязался новый разговор.
— Когда мы пойдем в поход этим летом, Ульвар? — спросил Хэльвард.
Он обращался к высокому человеку лет двадцати на вид. Велимира видела его раньше, но лишь мельком. Его серьезное, строгое и правильное лицо было освещено пламенем только наполовину. В темноте блестели стальные глаза, серые и холодные. Было в его взгляде что-то страшное. Почти вся голова его было выбрита, лишь одна длинная полоска серебристых волос, заплетенных в странную косу, спускалась ото лба до спины. Это был сын вождя, один из лучших воинов и наследник конунга. Он старался скрыть свою длинную, крепкую фигуру в тени и не вмешивался в разговоры. Его мало кто знал хорошо. Говорили, он всегда суров и молчалив.
— Я не знаю, — ответил он, — отец еще не решил.
Он больше ничего не сказал за всю ночь. Сидел и смотрел на остальных. От его холодного взгляда Венделе становилось не по себе.
Викинги говорили о предстоящих сражениях. Насколько поняла Вендела, каждое лето они плыли по уже знакомым маршрутам или искали новые земли. Если им это удавалось, они собирали плату с местного населения, а если те были не согласны… Ну понятно. Главное, не встретить на пути войско короля. Это был сильный, очень сильный правитель с огромной армией. Он хотел подчинить себе новые деревни, города и обратить жителей в христианство. Деревня Венделы располагалась на пути к Новгороду — важному торговому городу, и короли вот уже много лет во что бы то ни стало хотели забрать ее себе. Но вот сами жители деревни не хотели ни подчиняться, ни переходить в другую веру. Поэтому они хотели сражаться. Войско короля еще много лет назад соорудило крепость недалеко отсюда и, отправляя туда свою армию, иногда нападало на деревню. Но так как деревня пока не лежала на границе владений короля, а у правителя было еще много земель для завоевания, такое случалось редко, и молодому поколению воинов еще ни разу не приходилось сражаться с христианами. Но если придется, они пойдут. Без страха. Ведь викинги не боятся смерти. Они попадают в Вальхаллу.
— Рассвет! — крикнул вдруг кто-то.
Вендела обернулась и застыла. За ее спиной краешек неба рассеял тьму. Небо светлело на глазах, как будто огонь от костров наконец достиг его и осветил. Викинги все разом вскочили, затушили костры и побежали к воде. Бринхилд жестом позвала Венделу, и та послушно побежала за ней. Мужчины спускали драккар. Девушки заходили на борт. Вендела, очутившись в лодке, сразу встала на корму — смотреть на солнце. Небо за морем все светлело и светлело, рассеивая ночную мглу. Вокруг Венделы скопилась уже куча народа. Все разговаривали и толкали друг друга, пытаясь разглядеть рассвет. Вендела подставила лицо ветру и улыбнулась ему, как старому другу. Он наполнял ее всю, с ног до головы. Она вдыхала море и чувствовала, как становится частью его. Как тело покачивается вслед за волнами, как душа улетает далеко-далеко.
Кто-то закричал: «Поднять парус!» — и драккар понесся по волнам, словно дельфин. Они огибали скалы и берега, заросшие травой. И все меньше становилась деревня, оставленная ими. И все ближе становилось солнце. Оно медленно поднималось из моря, окрашивая все вокруг — и небо, и берега, и воду — в кроваво-красный цвет. Корабль лавировал между скалами и, казалось, сам знал дорогу. Викинги столпились на корме, тоже освещенные красным светом. Они встречали утро. Они встречали лето. Они разговаривали, веселились и пили эль, специально припасенный в трюме.
Вендела первый раз плыла на драккаре. И она не могла ни говорить, ни петь. Ее переполняла какая-то детская радость чему-то новому и интересному. Она была готова кинуться к друзьям и обнять их, и кричать, и хлопать в ладоши. Она ощущала, как ее кожа, лицо и руки тоже становятся красными. Как этот странный свет из моря становится частью ее вместе с бризом и волнами.
Вдруг кто-то затянул песню. Остальные тут же подхватили знакомый мотив. Голоса их, такие разные, сливались с шумом моря и шелестом ветра. Вендела знала, что они всегда поют на кораблях. Что есть мелодии рыбацкие, есть — военные и еще много всяких. Как-то она спросила Бринхилд, зачем это. Сестра очень удивилась ее вопросу и ответила: «Это традиция. Наши предки всегда пели, выходя в море. Вот и мы всегда поем. Те же песни, что пели они. И море поет вместе с нами. И боги тоже. Зачем? Наверное, потому, что когда поют вместе, становятся чем-то одним». Вендела тогда не поняла этих слов, но, стоя на корме драккара, выходящего из вика в открытое море, ощутила под кожей, как все вокруг стало единым целым. И викинги, и драккар, и ветер, и море, и рассвет. Вендела тоже ужасно хотела быть частью этого, поэтому тоже пела. Тихо, одними губами, боясь спугнуть волшебство. Пели самую простую песню, состоящую из нескольких фраз.
Солнце вставало. Небо краснело. Вик остался позади. И перед поющим кораблем простиралось огромное море. Тоже поющее. Вендела готова была кричать от счастья. Ветер растрепал непрочную русскую косу, и волосы хлестали по щекам. Венделу, стоящую слишком близко к краю, уже пару раз окатывало водой. Но она еще никогда не чувствовала себя так хорошо. Она запела громче, срывая голос. Остальные тоже запели громче. И драккар поплыл быстрее.
XXII
Когда корабль пристал к берегу, на море уже спустились сумерки. Солнце почти зашло за горизонт, оставляя после себя лишь узкую полоску света. Мужчины быстро прыгнули в воду и привязали драккар. Спустили трап. Покидая корабль, Вендела мысленно попрощалась с морем и солнцем. Она провела на воде весь день. Просто сидела на корме и смотрела на море. Она видела чаек, рыбок. Следила за солнцем, угадывая ребусы облаков, и пыталась запомнить, как меняется цвет неба в течение дня.
Другие викинги пели, танцевали и пили эль. Вендела в тот день услышала, наверное, полсотни песен. Все такие разные, но чем-то все-таки похожие. Несколько из них Вендела даже успела выучить и пела вместе со всеми. К ней часто подходили друзья и разговаривали. Каждый старался поделиться своим первым впечатлением от моря, и каждый показывал свою любимую деталь морского пейзажа. Бринхилд, например, рассказала, что больше всего любит мирное покачивание волн, а Хэльвард указал на небо со словами: «Оно здесь, в море, выше как будто!» И Вендела была благодарна каждому, кто поделился с ней частичкой себя. Ее окатило водой четыре раза, и она смеялась. А один раз чайка села прямо на корму рядом с ней. Вендела чувствовала, что как будто заново открыла весь этот мир вокруг, что все теперь будет по-другому.
По домам расходились нехотя, хотя все до единого и валились от усталости. Все веселые и немножко пьяные — от бочки эля или от целого дня впечатлений. А может, от воздуха, наполненного летом?
Фрейя встретила детей, как всегда, ласково и с укором. Она тут же всплеснула руками и погнала их греться к камину. Еще бы, с них, как с деревьев после дождя, стекала вода. И через несколько минут все трое уже сидели у очага, укутанные в пледы, и пили какой-то горячий отвар. Фрейя была тут же, она стояла за спиной Бринхилд и расчесывала спутанные волосы дочери.
— Мама, где отец? — спросил Хэльвард, нарушая приятную, ласковую тишину.
Фрейя вдруг на секунду нахмурилась и сделала вид, что не расслышала. Вендела почувствовала ее тревогу.
— А ведь как хорошо, как будто вы снова маленькие... — задумчиво протянула она, уходя от ответа. — А знаете что, давайте я расскажу вам сказку, как раньше…
Бринхилд и Хэльвард закивали. Вендела тоже согласилась. Фрейя еще несколько минут повозилась с волосами дочери, а потом придвинула стул и села рядом с детьми. Таинственным тихим голосом она начала рассказ:
— Локи — сын великана Фарбаути и асини Лаувейи, бог огня, хитрости и обмана. Он красив, хитер и коварен. Однажды он встретил в Йотунхейме великаншу Ангрбоду и прожил с ней три года. У них родились трое детей: змея Йормунганд, волк Фенрир и девушка Хель. Вернувшись в Асгард, Локи старался скрыть правду о своих похождениях от асов, но мудрейшему Одину удалось все узнать. Могущественнейший из богов обратился за помощью к норнам — волшебницам, которые могут видеть будущее. Те рассказали Одину страшную правду о том, сколько несчастья принесут асам эти дети. Ас решил увидеть детей Локи и послал Тора в Йотунхейм, чтобы привезти их.
Внешний облик этих детей привел в ужас всех асов до одного. Хель была огромного роста. Левая половина ее тела была красной, а правая — черной. Йормунганд была еще мала, не больше пятидесяти шагов, но взгляд ее был пропитан жестокостью и злобой, а из пасти беспрестанно сочился яд. Фенрир выглядел обычным взрослым волком и был нестрашным по сравнению с сестрами.
Один задумался. Он хотел убить всех троих, но предсказание норн нельзя было нарушить. Поэтому мудрейший ас придумал другой выход. Он отправил Хель в подземное царство, где она должна была стать правительницей и следить, чтобы души мертвых никогда не покидали это место. Йормунганд опустили на дно мирового моря. Она вскоре выросла и смогла опоясать всю землю. За это ее называют «Мидгардсорм». Это значит «мировая змея». А Фенрира боги решили оставить у себя и воспитать. Но уже через год он превратился в огромное чудовище. Тогда асы посадили волка на цепь из прочного металла, которую назвали Лединг. Но Фенрир разорвал ее, как разорвал и другую цепь, Дромми, которая была еще прочнее. Тогда боги поняли, что не смогут справиться сами. Они попросили о помощи гномов из Свартальфахейма, и через два месяца те выковали цепь Глейпнир из корней гор, шума кошачьих шагов, женской бороды, птичьей слюны, дыхания рыб и медвежьих жил.
Придя к Фенриру, асы попросили его разорвать Глейпнир. Увидев, что цепь тонка и непрочна с виду, тот догадался, что она волшебная и разорвать ее не получится. В качестве залога волк потребовал, чтобы один из богов положил к нему в пасть руку. Храбрый бог Тюр выполнил его просьбу и положил свою руку в пасть чудовища. Асы привязали один конец цепи к шее волка, а другой — к скале. Волк долго пытался разорвать Глейпнир, но у него ничего не получалось. Он признал поражение, но асы не сняли с него цепь. Поняв, что был обманут, волк в ярости перекусил руку Тюру и кинулся на асов. Но страж моста Хеймдалль преградил ему путь и воткнут в пасть чудовища свой меч.
Тогда асы перенесли скалу, к которой был привязан Фенрир, глубоко под землю и оставили там. С тех пор исполненный ярости и злобы волк сидит под землей и ждет часа, когда вырвется на свободу и исполнится предсказание норн.
Фрейя смолкла. На несколько секунд воцарилась тишина. Вендела часто слушала местные легенды. Сначала от Сумарлитра, потом от Бринхилд. Но Фрейя рассказывала по-своему, по-другому. Ее слова не были похожи на миф или сказку. Когда она говорила, невольно верилось во все: и в великанов, и в асов, и в девять миров. Сама Фрейя сидела правой щекой к огню, поэтому одна сторона ее лица была освещена, а другая оставалась в тени. Но даже сквозь странное освещение можно было заметить ее волнение.
— Мама, где отец? — повторил свой вопрос Хэльвард.
Она вздохнула:
— На совете. Тормод позвал их утром, они еще не вернулись.
— На совете?.. — в ужасе переспросила Бринхилд.
Их с братом лица тут же сделались белыми как полотна. Вендела пыталась понять, что значат эти странные слова. Она не видела ничего страшного в советах.
— Что за совет? И почему вы так волнуетесь? — спросила она.
— Военный совет, — одними губами объяснила Бринхилд. — Значит, опять война и, похоже, скоро.
Сердце Венделы оборвалось и упало куда-то в живот. Хэльвард встал:
— Я пойду.
— Я с тобой, — Бринхилд тоже поднялась с места и направилась к брату.
— Никуда вы не пойдете! — свирепо крикнула Фрейя; за одну секунду отчаяние на ее лице сменилось строгостью. — Вы останетесь здесь и будет ждать отца. Понятно? — она немного понизила голос.
Хэльвард и Бринхилд покорно сели на свои прежние места, тревожно переглянувшись. Языки пламени играли в камине.
XXIII
Отталиа, вернувшись, нашла мать сидящей на коленях у очага и молящей богов подарить удачу воинам. Густава видно не было, Астрид тоже. Отталиа сначала побоялась зайти и решила убежать, тихо прикрыв дверь. Но было поздно. Половицы под ее ногами предательски скрипнули, и Мэрит обернулась. Глаза ее были заплаканы, волосы растрепаны. Отталиа, увидев это, тут же кинулась к ней.
— Мама, мама! Что? Что случилось?
Она села на колени рядом с ней и взяла ее руку в свою. Мэрит шмыгнула носом, но тут же выпрямилась и подняла подбородок. Так она делала всегда.
— Совет. Тормод собрал их на совет. Война будет.
Отталиа окаменела. Слово это проносилось у нее в голове. Нет-нет, этого не может быть. Нет, нет... Мэрит тем временем пришла в себя. Она вытерла лицо ладонями и еще раз шмыгнула носом. Убрала волосы за уши, встала, расправила платье. И вот уже ни следа той несчастной женщины, молящей богов перед очагом. Она переживала все это уже в сотый раз. А вот Отталиа не умела так быстро избавляться от лишних чувств. Она осталась сидеть на холодных досках — все еще мокрая после дня в море и совершенно потерянная.
— Рагнар, — только и смогла она сказать.
Мэрит подала ей руку.
— Поднимайся, грейся и беги к нему.
— Мама, я не выдержу, — Отталиа закрыла лицо руками и зарыдала. — Я не выдержу снова….
Мэрит так и стояла перед ней с протянутой рукой.
— Выдержишь.
— Откуда ты знаешь?
— Мы все выдерживаем. Мы должны. Быть сильными. Может, это даже сложнее, чем идти в бой. Поднимайся.
Отталиа послушно подала матери руку. И Мэрит удивилась, как дочка была похожа на нее саму несколько минут назад. Она обняла ее и погладила по волосам. Отталиа снова плакала.
— Ну же, — говорила Мэрит, — ну же, милая. Ты должна.
— Мама, — Отталиа оторвалась от нее и опустила глаза, — я хочу выйти замуж до того, как он уедет.
— Хорошо, — кивнула Мэрит.
Отталиа взглянула на нее. В ее глазах смешивались изумление и подозрение.
— И все? Так просто?
— Так просто. А теперь вытрись, умойся, смени платье и скажи ему об этом.
Через десять минут Отталиа уже неслась по улице. Даже не неслась — летела. А Мэрит из окна провожала ее глазами. С минуты на минуту должен будет прийти муж. Надо подготовить его. Из комнаты вышла бледная Астрид. Похоже, девочка, притаившись за углом, все видела и слышала.
— Мама, что же, Отталиа теперь не будет жить с нами? Она теперь взрослая?
— Иди сюда, — улыбнулась Мэрит.
Она обняла за плечи младшую дочь и задумчиво произнесла:
— Знаешь, я тоже пока не могу в это поверить.
XXIV
Хельга сидела в своей крошечной столовой на старом скрипучем стуле, принадлежавшем когда-то ее мужу, и смотрела на стену. Там не было ничего интересного, лишь почерневшие доски и несколько полок, уставленных каким-то барахлом. Она думала. Это была усталая женщина, измученная испытаниями судьбы. Сейчас она казалась уже очень старой, хотя ей было немного лет. Печаль и горе глубоко залегли в складках морщин на ее лице. Сквозь густые, шелковистые волосы пробивалась седина. Но она не хотела быть такой при своих детях, и лишь оставшись одна, позволяла себе минутную слабость. Утром, когда созывали совет, ее сердце затрепетало. Она знала: совет могут созвать только по одной причине. Война. А это значит, ее сыновья снова покинут ее. И материнское сердце билось в груди, как птица, загнанная в клетку.
— Мама? — голос Ингвара прорвался через круговорот ее мрачных мыслей.
Хельга вздохнула, надела улыбку и повернулась. Все трое мокрые, усталые, но счастливые. И мать почти забыла о волнении, оно скрылось в складках ее души. И она забегала, засуетилась. Принесла пледы, новую одежду, поставила чайник. Дети живо о чем-то переговаривались. Точнее, Кэрита, как обычно, сыпала словами как из рога изобилия, а братья иногда посмеивались.
— Ой, а помните, как Кнуд свалился в воду? Стоял на самом краю и, кажется, поспорил с кем-то, что не упадет!
Хельга не слушала. Она наливала чай. Ее всегда успокаивали домашние хлопоты. Что-то было в них теплое, надежное. Она бы все отдала, чтобы жить так всегда. Наблюдать, как дети становятся достойными людьми, и быть рядом с ними. Да, у нее были времена и счастливее, и проще. Но это было очень давно. Так давно, что Хельга уже не верила, что это было на самом деле. Хотя помнила все. И не могла стереть все это из памяти долгие годы, как ни старалась.
Вдруг скрипнула дверь. Хельга обернулась и расплылась в улыбке. Вошла Отталиа. Запыхавшаяся, кое-как убранная, но все-таки очень красивая. Хельга любила ее как дочь. И благодарила богов за то, что именно она станет женой ее старшего сына.
— Садись к нам, я делаю чай, — Хельга ласково обратилась к ней, подмечая, что она вся дрожит.
Но Отталиа вдруг покраснела. Нездоровый румянец играл на ее щеках, она тряслась всем телом, обняв себя руками. Нервничала ли она или просто заболевала? Хельга забеспокоилась.
— Да нет, спасибо... Я ненадолго. К Рагнару.
Она умоляюще взглянула на него. Рагнар сердцем почувствовал ее тревогу и встал. Он подошел к ней, взял за руки и вывел во двор.
— Что случилось? — Рагнар провел рукой по ее пылающей щеке.
Отталиа накрыла его ладонь своей и прошептала:
— Ты слышал о совете?
Рагнар нахмурился:
— Что?
— Тормод созвал военный совет этим утром. Они с него до сих пор не вернулись... — Отталиа опустила взгляд, чтобы он не заметил, как блестят ее глаза.
— И что теперь?
— Война…— Слезы закапали на траву и на ее платье. — И ты опять уедешь далеко… А я буду здесь, ждать тебя и не знать, жив ты или уже в Вальхалле.
Он обнял ее, не придумав ничего лучше. Хрупкие, острые плечи ее тряслись в его руках. Она плакала, уже не пытаясь сдерживать себя. Он чувствовал, как ей больно, и ничем не мог помочь. Вдруг она отодвинулась и посмотрела своими опухшими от слез ярко-зелеными глазами прямо ему в лицо. Губки ее сжались, и кукольное личико приняло серьезное, даже строгое выражение. Он, сам не желая того, улыбнулся, глядя на нее. Она казалась ему тогда необыкновенно красивой.
— Рагнар, я хочу, чтобы из этого похода ты возвращался не к невесте, а к жене.
Он прикусил губу и кивнул. Он знал, он знал, что она говорит правильно. Это единственный выход, чтобы утешить ее. Она иначе точно не переживет.
— Ты права. Ты права, милая. Так будет спокойнее.
И он снова прижал ее к себе. Все было решено.
XXV
Еще несколько часов Фрейя с детьми просидели у камина, наблюдая за праздником огня. Солнце село, тучи закрыли небо. Порывистый ветер хлопал ставнями. Вендела не знала, что будет дальше и что значит этот совет, но видела, как сильно беспокоятся ее родные, и беспокоилась вместе с ними. Что-то внутри шептало, что начинается что-то плохое.
Казалось, прошла вечность до того, как дверь со скрипом открылась и вошел Йорген. Он весь промок — на улице начался проливной дождь. Но его это не очень волновало. Фрейя тут же подскочила и принесла ему плед. Он подвинул стул и сел к огню. Дети одарили отца мрачными взглядами. Он вздохнул:
— Да.
— Когда? — сдавленно прохрипела Фрейя. Она вдруг на глазах сгорбилась, уменьшилась и высохла, словно с этим словом мужа из нее разом вышла вся жизнь.
— Через две недели.
Фрейя с тихим стоном запустила пальцы в волосы и уронила голову на ладони. Бринхилд закрыла глаза. Плед упал с ее плеч, и брат заботливо укрыл ее, оставив свою руку на ее плече.
— Нам помогут боги, — совсем не своим, стальным голосом сказала Бринхилд.
— Да, — отозвался Йорген, — да, они не могут не помочь, дочка.
— Тогда мы с Бринхилд пойдем достанем оружие. — Хэльвард встал и подал сестре руку. Они переглянулись и вышли.
А Вендела осталась. Затаилась в тени, и все забыли про нее. Дождавшись, пока шаги детей стихнут, Фрейя подняла голову:
— Как думаешь, это будет долго?
Она спрашивала на удивление спокойно. Безразличие и беспросветное отчаяние, уже ко всему равнодушное, одновременно звучали в ее голосе.
— Не знаю, — ответил Йорген.
— Сколько это будет продолжаться? Недели? Месяцы? А если годы? Если годы, что тогда?
— Я не знаю ответа и на этот вопрос, Фрейя.
— Тогда что же ты знаешь?!
Фрейя была очень бледной. Губу сжались, а глаза заблестели. Но Йорген как будто не видел этого.
— Я знаю, — ответил он, — что наш долг — мой и моих детей — защищать наших богов, защищать наш дом. Если ты хочешь стать христианкой, предать свою веру и стать рабыней короля — я не держу тебя. Но если нет, позволь нам делать свое дело и делай свое. В этот раз с тобой останется твоя дочь, — он кивнул в сторону угла, где сидела, притаившись, Вендела, — а мы вернемся к урожаю.
Фрейя, похоже, немного ошарашенная таким холодным, строгим ответом мужа, кивнула.
— Вот и славно, — закончил Йорген и поднялся с места; голос его немного смягчился, — а сейчас уже поздно. У меня был трудный день, и я отправляюсь спать. Спокойной ночи, Фрейя. Доброй ночи, Вендела.
— Доброй ночи, — отозвалась из своего угла девушка.
Йорген ушел. Фрейя не двигалась. Она смотрела в глубину себя и молчала. Вендела решила не трогать ее и, пожелав спокойной ночи, тоже отправилась спать.
Бринхилд в комнате не было. Вендела разделась, заплела волосы и помолилась на ночь. Она всегда молилась на ночь. Фрейя и Йорген не запрещали ей. Они считали, что в одном доме могут легко ужиться несколько богов. В этот вечер христианка просила своего бога о том, чтобы все воины вернулись с поля боя. Но больше всего, чтобы вернулись Йорген, Бринхилд и Хэльвард. Закончив, она потушила свечу и легла, но сон не шел к ней. За окном дождь отбивал по крышам и лужам какую-то языческую песню. В соседних домах горели теплые свечи. В комнате было душно и пахло чем-то неприятным. Вендела встала и подошла к окну. Она увидела лишь несколько домов: было слишком темно, чтобы разглядеть что-то еще. Все из дерева, но крепкое и надежное. И Вендела вдруг представила, какой станет эта деревня, когда отсюда уйдут все воины. Она вдруг остро ощутила ужас и почувствовала холод на коже. Оставив окно, она легла обратно в постель. Но сон все не приходил. Разные мысли лезли в голову. Она думала о том, куда пошли Бринхилд и Хэльвард и когда вернутся; куда они поедут через две недели, как и с кем будут сражаться; она попыталась представить знакомых ей, родных людей в боевой окраске, с холодным равнодушием отрезающих кому-то голову. И не могла представить.
Дождь уже стих, а Вендела только что задремала, когда в комнату, стараясь не шуметь, вошла Бринхилд. Вендела сквозь чуткий сон услышала ее тихие кошачьи шаги, поднялась на локтях и села в постели. Бринхилд вздрогнула.
— А что это ты не спишь? — прошептала она.
— Да так… — пожала плечами Вендела. — Тревожно.
Бринхилд молча переоделась и расплела косу. Вендела считала извилины на потолке и ждала ответа сестры, который должен был ее успокоить.
— А что тревожного? — раздался в тишине шепот Бринхилд. — Не тебе ведь идти.
Вендела повернулась. Бринхилд сидела на кровати и держала в руках свечу, таинственно освещавшую ее лицо. Темно-золотистые кудри рассыпались по плечам.
— За вас боюсь, — ответила, подумав, Вендела.
— Не бойся, — Бринхилд поставила свечу на столик, разделяющий кровати. — Что бояться? С нами будут боги. А отправимся в Вальхаллу — тоже не беда. Там хорошо. Я рассказывала тебе о Вальхалле?
— Да, много раз, — Вендела легла обратно и отвернулась к стене, — так много, что я и сосчитать-то не сумею. Но расскажи еще, я люблю, когда ты рассказываешь. Только скажи сначала: если у вас умереть на полях сражений так почетно, почему вы так боитесь идти в бой?
— Я не боюсь. И Хэльвард тоже, — Бринхилд взбила подушку и расправила одеяло.
— А Йорген? А Фрейя?
— Они не за себя, они за нас боятся. Но немного. У нас умереть в бою почетно, конечно, но, что ни говори, с близкими расставаться никому не хочется. Нет-нет, мы никого не боимся. Потому что знаем, за что воюем.
Она легла, задула свечку.
— И что, мне тоже не надо за вас бояться? Но Фрейя же боится, я вижу, — спросила Вендела.
— Не надо, — прошептала в ответ Бринхилд, — это бесполезно. А Фрейя — мать. Но это она только сегодня боится, вот увидишь. Попасть в Вальхаллу — удача. Ну а теперь о Вальхалле, — Бринхилд откашлялась, и шепот ее стал сладко-таинственным, каким он был всегда, когда она рассказывала легенды. А особенно свою любимую.
— Вальхалла — чертог Одина, мудрейшего нашего бога. Как-то Один отдал свой глаз Мимиру, чтобы постичь руническое искусство. Он девять дней и ночей провел на Иггдарсиле — мировом дереве, прибитый к нему собственным копьем. Один живет в Вальхалле. Сидит на троне и следит за порядком во всех мирах. Вальхалла находится в Асгарде. Это мир верховных богов, асов. Он лежит высоко в небесах среди облаков. И люди могут попасть туда только в сопровождении богов, иначе их сожжет пламя Бивреста — Радужного моста. Асгард окружен огромной стеной, которая защищает его от набегов злых великанов. Над городом простирается крона Иггдарсиля. В Асгарде обитают все боги, и у каждого есть свой чертог. Один из этих чертогов — Вальхалла. Туда попадают храбрые воины, павшие в бою, — эйнхерии. Днем они сражаются на полях Вальхаллы, а ночью пируют. Они едят мясо Сэхримнира — вепря, который утром вновь оживает. Валькирии подносят эйнхериям мед козы Хейдрун, пасущейся на крыше Вальхаллы и обгладывающей листья и ветви Иггдарсиля. Воины будут жить в Вальхалле, пока не настанет время Последней Битвы. Тогда откроются все пятьсот сорок ворот Вальхаллы, и из каждых выйдет по восемьсот великих воинов. Они будут сражаться наравне с асами и асинями. Но пока не настало время Последней битвы, воины будут жить в Вальхалле. И каждый воин на земле мечтает попасть туда после смерти. Но ты меня уже не слушаешь. Ты спишь. Доброй ночи, Вендела.
Бринхилд повернулась к окну и вдохнула весенний воздух. Она уснула уже через несколько секунд, слушая, как остатки дождя капают с крыш.
XXVI
Рагнару всегда казалось, что он полюбил ее как-то слишком внезапно. Хотя, наверное, это было не так. Отец, когда Рагнару еще и пяти лет не было, на очередном пиру договорился с Густавом женить своего сына на Отталии. Это все еще было только в проекте, но через какое-то время отец невзначай проболтался матери. А когда отец погиб, для нее стало священным все, что он говорил. И Хельга посадила к себе на колени маленького сына и спросила, нравится ли ему Отталиа. Рагнар сказал, что не знает, и тогда мать, покачав головой со словами: «А надо бы, чтоб нравилась», — отпустила его играть. Рагнар не очень много думал потом об этом, просто смирился с мыслью, что женится на Отталии. Он тогда, конечно, не любил ее, даже не обращал на нее особого внимания. Но потом все изменилось. Просто в один день — он очень хорошо это запомнил — он по-другому на нее посмотрел.
Это было за два года до их свадьбы, в день встречи лета. На драккаре. Рагнар стоял на корме вместе с Ингваром. Был полдень, солнце ослепляло. Море вдруг стало совсем голубым, как будто даже блестело. Кричали чайки, откуда-то сзади доносились слова рыбацкой песни. Они с братом говорили о чем-то неважном, вроде бы о погоде и мечах. Кэрита — ей тогда было всего тринадцать — осталась с мамой, поэтому они могли хоть ненадолго расслабиться.
И вдруг он увидел ее. Отталию. Она стояла совсем одна, опершись на корму, в пяти шагах от них. Серые глаза пусто и очень печально бродили по волнам, словно искали чего-то и никак не могли найти. Волосы, как обычно уложенные в косу вокруг головы, растрепались и лезли ей в лицо. Она не замечала. Ветер раздувал подол праздничного разноцветного платья. Она казалась такой хрупкой, маленькой. Но Рагнар увидел не только это, нет. Не только красоту. Он увидел ее душу. Он увидел всю ее доброту, скрытую под маской застенчивости, готовность обнять весь мир. Он увидел ее любовь ко всему, что ее окружало, увидел радость всему самому простому. Он увидел ее гордость, честность и храбрость. И он увидел ее одиночество. Томящее, щемящее грудь одиночество. Чувство, что тебя не понимают, что ты на самом деле совсем один, хотя и с первого взгляда это незаметно. Это он увидел в ней тогда. И Рагнар восхитился ею. Ему показалось, что именно в этот момент он ее полюбил.
Он подошел к ней, оставив Ингвара удивляться в одиночестве. Она обернулась и долго его рассматривала. Что-то засияло в ее глазах, и он как-то подсознательно понял, что она сейчас чувствует то же, что и он. Он не мешал ей и молча ждал, когда она заговорит сама. И она заговорила.
— Сегодня как-то по-особенному солнечно, правда? — Отталиа говорила очень тихо, растягивая слова, словно кошка, когда урчит.
— Да.
Больше ничего и не нужно было. Они стояли вдвоем, ветер раздувал в разные стороны их волосы. Они не смотрели друг на друга. Оба повернулись к морю, как будто отыскивая что-то глазами. Рагнару вдруг стало совсем хорошо рядом с ней, спокойно и радостно. Он знал: она чувствует то же самое. Наверное, это и была любовь.
А потом они стали видеться. Сначала редко и недолго. Перекидывались парой фраз и расходились. Рагнар с удивлением подмечал, что он каждый раз ждал этих фраз. И они стали беседовать дольше, прогуливаясь вдоль берега. С ней можно было говорить обо всем: о погоде, о маме, о войне и о богах. Как-то внезапно они доверились друг другу с закрытыми глазами. Мир был только для них двоих, а больше никого не было. У них было что-то волшебное, сокровенное и никому, даже самым близким, никому не понятное. Любовь? Счастье? Можно назвать как угодно. Это ничего не изменит.
XXVII
Отправлялись на следующее утро.
Облака медленно плыли по небу, не задевая солнца. Гости, одетые в пестрые наряды с языческими украшениями, собирались на пляже, вставали на горячие камни. Вендела тоже была там. Стояла между Хэльвардом и Бринхилд и поправляла то и дело съезжавший на глаза венок из мелких белых цветов. На всех девушках здесь были венки, но ни один из них не должен был превзойти венок невесты. Это традиция.
Семья Рагнара вместе с самим женихом ждала тут же. Жених в обычной, но опрятной одежде, увешенный медными и серебряными символами, кусал губы и дотрагивался до замысловатой косы темно-рыжих волос, на которую Хельга с Кэритой потратили все утро. Мать стояла рядом с сыном. Красивая, в лучшем своем платье, она была бледна, как морская пена, и казалась еще бледнее от подведенных черной краской глаз.
Солнце палило, все томились в ожидании.
— Когда уже начнется? — шепнула Вендела, обернувшись к Бринхилд.
— Сейчас смотри! — сестра подняла указательный палец, и Вендела увидела наверху, у лестницы, какое-то движение.
— Идет! — крикнул кто-то.
Вниз двинулась процессия. Небольшая, всего из четырех человек, зато величественная. Впереди почти бежала Астрид в длинном бежевом платье и венке из розовых цветов. Ее светло-русые локоны развевались на ветру, и она то и дело заправляла пряди за уши, но кудри уже через секунду выбивались обратно. Это не мешало девочке тем не менее сохранять до смешного гордый и торжественный вид.
— Невеста идет! — кричала она. — Да начнется торжество!
Вслед за Астрид медленно шла Отталиа, поддерживаемая с двух сторон не скрывавшими свою гордость и счастье родителями. Чем ниже она спускалась, тем красивее казалась Венделе. Она была одета в светлое платье с широкими рукавами и длинным шлейфом, которое в точности повторяло все изгибы тонкой и хрупкой фигуры сверху и изящно падало под лентой красного пояса. На плечах невесты не лежал, а парил раздуваемый ветром ярко-красный плащ. Белые волосы, заплетенные у затылка, волнами падали и струились по спине. На ней был венок из красных и белых летних цветов, и не было ни на одной девушке здесь венка свежее и лучше. Отталиа смотрела под ноги, боясь споткнуться о подол. Когда она подошла к концу лестницы, стало заметно, что она, как и Хельга, была очень бледна. Взгляд ее зеленых глаз, подведенных черной краской, испуганно скользил по гостям, скалам и небу. Процессию встречали гробовой тишиной. Даже чайки молчали, пока невеста и ее семья спускались к морю. Им освободили дорогу к самому берегу, где уже стоял Рагнар с сестрой, братом и матерью.
Уже подходя, Отталиа взглянула на Рагнара, и, наверное, все гости заметили, как загорелись ее глаза, как ушла с лица бледность и как окрепла походка. Родители подвели дочку к жениху и, по всем обрядам поприветствовав семью Рагнара, отошли в сторону. То же сделала и семья жениха. Отталиа и Рагнар улыбнулись друг другу. Из толпы вышел Сумарлитр как самый старый и мудрый житель деревни. Он весь сиял, и глаза, казалось, излучали свет. Лицо старика тоже было разрисовано языческими символами, и это ужасно не шло ему. Он обратился к Хельге:
— Дайте ему меч!
Хельга протянула сыну тяжелый, потемневший и потертый, покрытый искусно выточенными старинными орнаментами уже затупившийся клинок — семейную реликвию. Он побывал во многих сражениях и связал немало судеб. Рагнар гордо взял его и поднял острием к небу.
— Отталиа, — Сумарлитр положил руку на плечо невесте, — возьмись за этот меч в знак веры в будущих детей.
Отталиа осторожно положила пальцы на рукоять, коснувшись ладони Рагнара.
— А теперь вы, — шепнул Сумарлитр Густаву.
Отец отдал дочери новый, несколько дней назад выкованный клинок с лаконичным плетеным узором на лезвии.
— Отталиа, вручи этот меч Рагнару в знак передачи силы, которой отец защищал тебя.
Рагнар с горящими глазами принял подарок. Сумарлитр еле заметно кивнул, и кто-то из толпы что-то ему передал. Венделу удивило, как тихо вели себя обычно неугомонные и громкие викинги.
— А теперь время обмена кольцами! — закричал полным детской радости голосом старик.
Толпа весело загудела и засмеялась, словно один человек, но через несколько мгновений стихла. Сумарлитр положил кольцо на острие меча, подаренного семьей Отталии, и подошел к жениху, взяв его за руку.
— Рагнар!
Он говорил громко, и Венделе казалось, что голос его разносится далеко за пределы вика.
— Клянешься ли ты перед всеми богами, что хочешь стать мужем этой женщины?
— Клянусь! — не своим, каким-то грудным басом ответил Рагнар.
Снова одобрительный гул. Сумарлитр подошел к Отталии и взял ее за руку так же, как держал Рагнара несколько секунд назад, не забыв положить кольцо на острие меча жениха.
— Отталиа! Клянешься ли ты перед богами, что хочешь стать женой этого мужчины?
— Клянусь! — робко, испуганно пробормотала Отталиа и кивнула.
— Ну же, громче! Боги не слышат тебя! — Сумарлитр слегка хлопнул ее по плечу.
— Клянусь! — выкрикнула она, пересиливая себя и в то же время чувствуя, что именно сейчас наконец-то становится свободной и счастливой.
Молодые перекрестили мечи и обменялись кольцами. У Венделы перехватило дыхание.
— Ну вот и все, вы муж и жена!
Сумарлитр отошел от них и громко зааплодировал своими жилистыми, одряхлевшими и неправильно большими руками. И тут толпа взорвалась. Пока жених целовал невесту, викинги выкрикнули столько приятных слов, поздравлений и напутствий, что хватило бы на целую жизнь. Все смеялись, хлопали в ладоши, прыгали. Хельга и Мэрит плакали, обнявшись, Кэрита прижималась к Бринхилд, как маленькая девочка жмется к матери, когда ей грустно, страшно или радостно.
— Теперь они тоже в нашем фрите, — шепнул Хэльвард Венделе.
Дав гостям покричать и порадоваться несколько минут, Сумарлитр крикнул:
— Принесем же жертву богам!
Жертву принесли. Зарезали несчастного козла и свинью в знак верности Тору и Фрейе. После того как обряд был совершен, все вместе отправились наверх, в деревню, где на центральной площади уже был готов праздничный стол с мясом, рыбой и элем. Жениха и невесту посадили во главе стола и то и дело поздравляли. Вендела со всей семьей сидела совсем рядом с ними. Молодые светились счастьем, держались за руки и тихо переговаривались. Вендела видела, как горели их глаза, и радовалась за них. Она невольно думала, какой бы была ее собственная свадьба, если бы она не сбежала с нее. И тут живо перед глазами предстали старые иконы, восковые свечи, священники с седой бородой. Вендела вздрогнула, отгоняя мысли о прошлой жизни.
— Эй, что ты? — спросила Бринхилд, сидевшая рядом.
— Да, ничего, так…
— Представляешь, как вырос теперь наш фрит?
Но сестра не дослушала ее.
— Да разве сильно? — пожала плечами Вендела. — Всего четыре человека.
— Куда там! — закатила глаза Бринхилд и пустилась в объяснения: — Мы теперь в родстве с вождем.
— Это как? — изумилась Вендела.
— Видишь ее? — Бринхилд указала на беременную женщину с задумчивым лицом и длинной косой волос цвета соломы. — Ее зовут Адела. Неужели ты о ней не знаешь?
— Нет, — покачала головой Вендела.
— Это жена Тормода.
— И что?
— И сестра Хельги! — выпалила Бринхилд, задыхаясь от радости и волнения.
— У нее есть сестра? — Вендела хотела бы реагировать так эмоционально, как того желала Бринхилд, но у нее выходил лишь простой вопрос.
— Да! И знаешь, что самое замечательное для нашей семьи? Они ждут четвертого ребенка! Ульвар тоже сын Тормода, но от первой жены! — Бринхилд указала на стоящего в отдалении угрюмого человека лет двадцати трех с пепельными волосами.
— Я знаю.
Ульвар сидел с отцом и младшим братом Торстейном. Вендела сразу подметила, как они похожи, все трое. Пепельными волосами, стальными глазами и прямым взглядом. Даже страшно. Грид тоже походила на отца, хоть и волосы ей достались от матери, и лишь младший сын, Асмунд, был похож на Аделу. У него были ее голубые, спокойные и добрые глаза. Такими же добрыми были глаза у Хельги, но никто из ее детей не унаследовал их.
— Получается, четыре и шесть — десять человек! Вот это да! В два раза! — улыбнулась Вендела.
— Больше! У Хельги и Аделы есть еще два брата, — Бринхилд кивнула в сторону воинов, пьющих эль и громко смеющихся, — Асвальд и Варди.
— И теперь нас…
— Двадцать два! — гордо заключила Бринхилд.
Весь день до самого вечера говорили тосты, ели и пили эль. Начало смеркаться. Солнце упало в море, еда на столе подходила к концу. Тогда Тормод встал и вышел в центр площади:
— Думаю, молодожены не разозлятся на меня, если я отниму у них несколько минут?
— Нет! — весело крикнул Рагнар.
Тормод дал шуму стихнуть, а потом негромко начал:
— Завтра мы выходим!
Волна звуков пронеслась по крепости. Все помнили об этом в глубине души, но тревога стихла на время праздника, а сейчас прорезалась вновь.
— Да, это уже завтра, — Тормод сделал вид, что не заметил этой удушающей волны, — и мы выплываем на рассвете. Корабли снаряжены, проверьте после праздника еще раз свое вооружение и будьте готовы к отплытию. Я вам не мать, чтобы вас учить, так что пейте эля сколько хотите, но завтра чтобы никого не тошнило!
— Да не боись, не впервой! — крикнул кто-то очень пьяным голосом.
Раздался звучный смех.
— А теперь я хотел бы принести жертву богам для удачной войны!
Жертву принесли. Выпили еще эля. Потом Тормод сел на место, но веселья уже не было. Эль пили только самые крепкие, кто мог еще что-то пить. Говорить не хотелось, мысли каждого воина были о подготовке к походу. Увидев это, Рагнар решил закончить пир. Под песни и напутствия молодоженов проводили в новый дом. В нем, как и предполагала Мэрит, была готова всего одна комната, но решили, что Отталиа проживет в ней до возвращения мужа. А осенью он достроит дом. Он обещал. Когда их проводили, уже совсем стемнело. Все разошлись после многочисленных прощаний. Но свечи в окнах еще долго не гасли.
XXVIII
На следующее утро, прямо перед рассветом, вся деревня снова стояла у берега. Было еще темно, и в сумерках пугающе прорезались очертания готовых к войне кораблей. Они были уже загружены провизией и вооружением. Тихо покачивались на волнах и звали к себе. Небо обретало розовый оттенок, но пока еще было тусклым.
Люди толпились на холодных камнях. Кто-то в доспехах, а кто-то в ночных рубашках. Все обнимались, желали друг другу удачи. Вендела стояла тут же. Она отошла в сторону от своих родных, обсуждавших что-то по хозяйству, и решила понаблюдать за знакомыми.
У самого берега стоял Тормод с семьей. Он и его старший сын были, казалось, готовы хоть сейчас идти в бой, но пока вождь лишь прижимал к себе беременную жену и ласково шептал ей что-то. Адела то и дело отстранялась от него, чтобы ответить, но через минуту обнимала вновь. Она не плакала, нет. Она с тревогой гладила свой уже слишком большой живот. На ней было красивое платье, и на шее лежало ожерелье, так что было видно: она готовилась к прощанию. Наверное, они с Тормодом говорили о рождении ребенка, которое отец, скорее всего, пропустит. Грид и Асмунд, младшие дети, крутились рядом и тщетно пытались привлечь внимание отца. Ульвар говорил что-то тринадцатилетнему Торстейну, как две капли воды похожему на него. Они вроде смеялись и шутили, но шутки эти, похоже, были из таких, которыми пытаются смягчить боль.
Совсем рядом друг с другом стояли семьи Рагнара и Отталии. Густав говорил что-то жене и трепал по голове младшую дочь. Обе были в простых платьях, наброшенных поверх ночных рубашек. Кэрита повисла на шее Ингвара и Рагнара, говоря им по очереди какие-нибудь бесполезные, но греющие душу слова. Хельга подошла позже, дождавшись, пока успокоится и наговорится дочь, провела шершавой ладонью по щеке каждого из сыновей и сказала им лишь одну фразу. Вендела ее не расслышала, но поняла, что Хельга говорила им что-то о поддержке богов и любви матери.
Отталиа, бледная как смерть, держалась рядом с мужем, терпеливо ожидая, когда он попрощается с родными. Она крепко обняла отца, когда тот подошел к ней, и произнесла несколько важных, наверное, слов. Густав кивнул. Кэрита и Хельга оставили Рагнара, и тут Отталиа обняла его. Даже со стороны был виден ее страх. Она сжимала руки мужа, пока могла. Рагнар говорил ей что-то, но она как будто не слышала. Она стала частью его на мгновение. Она не плакала. Она знала, что он вернется. Ведь ему есть к кому возвращаться. Родственники молча смотрели на них.
— Вендела, подойди! — окликнул приемную дочь Йорген.
Она подошла. Он прижал ее к себе и погладил по голове. Вендела ощутила тепло в душе и улыбнулась.
— Ну до встречи, дочка, — сказал Йорген, отпуская ее, — будет время, и тебя возьмем. А пока смотри за матерью.
Фрейя не плакала, не причитала и даже не ворчала. У нее было каменное и ничего не чувствующее лицо — броня нежного материнского сердца. Она уже по десять раз попрощалась с каждым, но обнимала родных вновь. К Венделе подошла Бринхилд.
— Я попросила Кэриту помочь тебе с нашими тренировками.
— Правда? — Вендела ни разу не видела Кэриту с оружием.
— А ты думала, она не умеет? — усмехнулась Бринхилд, но тут же стала серьезней. — Так странно прощаться с сестрой. Мне будет тебя не хватать, Вендела. А как вернусь, долго буду рассказывать тебе обо всем.
— Договорились.
Вендела обняла ее, ощутила запах ее волос. Она всегда хотела иметь сестру. Такую, как Бринхилд.
— До встречи, сестра, — Хэльвард протянул ей руку, но Вендела, недолго думая, бросилась ему на шею.
— До встречи, брат.
Он погладил ее по волосам и отпустил.
Раздался крик Тормода. Фрейя в последний раз поцеловала родных и отошла, крепко стиснув руку Венделы. Воины уходили, не оборачиваясь больше, оставляя после себя встревоженных родных. Они залезали в драккары, поддерживая друг друга. Отвязывали лодки. Махали на прощание тем, кто остался стоять. Те подошли к самому берегу так, что вода обмывала их босые ноги. Вендела снова увидела грозных воинов. В доспехах, с оружием. Изменилось что-то в их лицах. И сами они с ног до головы наполнились решимостью. И беспощадностью. Стали почти такими, какими их рисуют испуганные люди с юга.
Небо покраснело, и солнце медленно выползало из-за моря, освещая алые с белым паруса удаляющихся драккаров. Кто-то что-то кричал, но шум волн заглушал голоса. Ветер дул в спину тем, кто остался на берегу, и набрасывал волосы на лица. У всех на сердце было неспокойно, и это чувство передавалось по всей веренице провожающих. Одно на всех. Фрейя все еще сжимала руку Венделы.
А корабли удалялись, превращаясь в крохотные, почти неразличимые фигуры. Ветер дул, солнце светило утренними лучами, постепенно светлеющими. Море кидало волны к босым ногам, но никто не отходил от берега в надежде увидеть кого-нибудь. Кого-нибудь очень родного. Не отходили и Вендела с Фрейей. Так стояли долго, тревожно, пока корабли совсем не исчезли за скалами. Тогда Фрейя потянула дочку за рукав.
— Пойдем, — сказала она. — Еще много дел.
Сказала обычным голосом, как будто ничего не происходило. Потеряв из вида драккары и словно очнувшись ото сна, остальные тоже стали подниматься наверх. Разошлись по домам, потом отправятся на поля, в хлев. И наступило утро. Как будто ничего и не было.
XXIX
И деревня словно забыла, что была другая жизнь. Что были пиры, шум, мужчины. Не помнив ничего, как будто так и надо, женщины вставали с солнцем. Шли в поле и весь день до самого вечера занимались будущим урожаем. Окучивали грядки, поливали. Старались сделать так, чтобы на этой бесплодной земле родилось хоть что-то. Но почти тщетно. Да, ростков было много, каждый второй посаженный взошел. Но все понимали, что достаточно урожая все равно не будет. Ростки были чахлыми и слишком уж маленькими. Вендела видела, какими были растения у нее дома, и боялась, глядя на урожай здесь. Но женщины не сдавались и с рассвета до полудня, пока жара не становилась совсем невыносимой, гнули спины под палящим солнцем. После изнуряющей работы обедали. Расходились ненадолго по домам, ели и отдыхали. Но через час встречались снова. Шли в хлев, стригли овец, доили коров. К закату сил ни на что ни у кого не оставалось, а впереди было еще собственное хозяйство.
Так и жили. Венделу поражали эти женщины, оказавшиеся не слабее мужей и сыновей, ушедших на войну. А может, даже и сильнее. Никто и никогда не жаловался ни на боль, ни на усталость. Потому что никто не думал о себе. Мысли каждой были где-то далеко, с родным человеком. И думали эти женщины не о своих зудящих руках или стертых пятках, а об успехе воинов. Но о сражениях не говорили. Вообще. Как будто никто никуда не уходил и не уезжал.
Фрейя и Вендела остались одни в огромном, как теперь казалось, доме. Они сильно сблизились, читали по глазам, помогали друг другу весь день, а вечером разговаривали шепотом у огня. Фрейя рассказывала сказки, легенды и предания. Благодаря этим вечерам Вендела узнала историю своей семьи, а заодно и множество сказаний о великих деяниях предков. Фрейя всегда рассказывала что-то таинственным, хриплым голосом. Вендела прижималась к ней, чувствовала ее теплоту и ощущала почти физически что-то знакомое. Она не могла описать, даже понять это чувство — новое, но в то же время старое. Как будто ты в безопасности, совсем маленький, беспомощный, но ты знаешь, что до тебя есть кому-то дело. Фрейя гладила ее по волосам и пела. Красивые песни, похожие на песни моря. Те же, что она пела зимой, только теперь Вендела понимала, о чем они. О воинах, о море, о девушке, что ждет любимого, о богах. Так долго можно перебирать, но этого не нужно. Венделе не нужно было. Она часто засыпала на коленях Фрейи, и та молча перекладывала ее на скамью, а сама уходила в комнату. Почти всегда Вендела просыпалась ночью и добиралась до постели. Но иногда утром обнаруживала себя на лавке.
Вендела и Фрейя делали всю работу по дому. Иногда Фрейя уходила в лес за травами на целый день, и Вендела старалась справиться со всем сама. Это было сложно, и под вечер она с ног валилась от усталости, но зато Фрейя, вернувшись, находила спящую дочку, чистый дом и горячий ужин. Все было хорошо, и Вендела вскоре поняла, что тяжелая работа доставляет ей удовольствие. Поняла, что она не одна, у нее есть подруги и, главное, мама. О которой она мечтала все детство. Просто мама, которая может прижать к себе, поцеловать и сказать, что любит тебя. Именно в то лето Вендела поняла, что теперь мама у нее есть. И была счастлива.
Тренировки начались на следующее утро после отъезда воинов. Когда Вендела вышла во двор, Кэрита уже стояла там. Она была, как обычно, бодрой и излучала позитив так ярко, что ей невозможно было не улыбнуться.
— Доброе утро! — поздоровалась Вендела и зевнула.
— И тебе, — Кэрита попробовала принять гордый вид учительницы. Получалось у нее плохо. — Так, не знаю, с чего вы с Бринхилд начинаете, — задумчиво произнесла она, — давай для начала разберемся, что ты умеешь. На чем ты дерешься?
Вендела ответила, что только на мечах. Кэрита очень удивилась.
— Как? Только на мечах? Я, конечно, не воин, ну ты видишь, раз я здесь, а не на корабле и не в дальних странах, — она пожала плечами и улыбнулась, — но, когда братья учили меня, они дали мне в руки все и сразу. Я, правда, еще очень долго не понимала, что со всем этим добром делать, но это неважно сейчас. Так, ну мечи, значит, мечи. Лови.
Она кинула Венделе деревянный клинок и приняла стойку.
— Раз, два, три!
Вендела спросонок даже моргнуть не успела, как Кэрита очутилась возле нее. Она наносила очень быстрые, но нечеткие удары. Как учила Бринхилд, Вендела сначала понаблюдала немного, а только потом стала атаковать. Кэрита, казалось, не устанет никогда. Вендела ждала. Терпеливо ждала и защищалась. Заметив наконец, что наставница начала уставать, Вендела собрала все силы и стала увереннее наступать на нее. Кэрита от неожиданности сначала оборонялась медленно, но вскоре сама Вендела вымоталась. Тогда Кэрита, которая, видимо, только этого и ждала, налетела на нее коршуном, и ее меч уже через несколько секунд оказался у горла ученицы. Но она продержалась долго. Минут семь-десять. Кэрита положила меч.
— Фух. Я уже думала, что проиграла. Ты молодец. Скоро будешь драться не хуже сестры.
Сердце Венделы взлетело к облакам. Она будет сражаться, как Бринхилд!
— Ты молодец, — продолжала Кэрита, — сначала посмотрела, что я буду делать, а потом уже стала отвечать, — она провела тыльной стороной ладони по лицу, — ну здесь мне учить тебя нечему, я сама чуть тебе не проиграла. Поэтому лучше мы постреляем.
— Постреляем?
— Да, бери лук!
Кэрита отошла от балки, к которой прислонилась, и подняла с земли старый лук, прихваченный с собой.
— А у меня нет лука… — Вендела никогда раньше не стреляла.
Кэрита огляделась по сторонам.
— Ну должен же он у вас быть… А, вот и он! — она достала лук из того же плетеного ящика, где хранились деревянные мечи.
Вендела взяла оружие в руку. Лук был холодным и гладким. Она провела пальцами по дереву. Твердое. Центральная часть была перевязана полоской кожи. Вендела подергала тетиву — раздался громкий звук. Кэрита засмеялась и подвела ее к заранее отмеренной на земле черте. Отсюда до цели — самодельной мишени, поставленной у забора, — было где-то шагов десять.
— Вот, встать нужно боком, левое плечо вперед, — наставница быстрыми руками поправляла стойку ученицы, — да, так… Голову выше… Ага, теперь вытяни левую руку с луком… Пальцы так, да… Правой рукой держи стрелу, вот, возьми и положи на пальцы левой. Нет-нет, чтобы не падала! Да, замечательно! А теперь зажми конец двумя пальцами, вот так, — Кэрита положила свою руку на руку Венделы, — натяни тетиву до упора… Ой, только чтобы стрела не упала… Да, молодец! Умничка! Еще натяни… давай!
Кэрита подпрыгнула и хлопнула в ладоши. Вендела прицелилась и выстрелила. Даже близко к мишени стрела не попала.
— Ничего, ничего, — Кэрита ободряюще похлопала ее по плечу, — у нас впереди еще целое утро и еще непонятно сколько дней. Научимся. А теперь бери новую стрелу и целься чуть правее.
Она снова помогла Венделе выстрелить, но и в этот раз ничего не вышло.
— Ну… — протянула Кэрита, — уже ближе.
Они выпустили, наверное, стрел двадцать, прежде чем одна попала в мишень. Вендела не помнила, когда в последний раз так радовалась. Они с Кэритой прыгали и кричали так громко, что разбудили по меньшей мере всю улицу.
— Ой, да ладно, все равно вставать пора, — махнула рукой Кэрита.
Они занимались каждый день, начиная на рассвете. Уже через две недели Вендела научилась целиться и не промахиваться. Каждой стреле, попавшей в цель, девушки радовались, как великой победе.
XXX
От отца в памяти Кэриты остались только руки. Теплые, большие. Руки, на которые всегда можно упасть. Вот и все, что она помнила. Но этого было достаточно. Вполне достаточно, чтобы любить его. Потому что не может быть у плохого человека таких рук.
Мать не говорила о нем, но дети за много лет научились отличать по ее лицу минуты, когда она думала о нем. Ни разу за долгие годы Хельга не произнесла имени мужа и произносить не собиралась. Ей было слишком невыносимо больно думать, и она не знала, как говорить о нем с детьми, пусть уже и совсем взрослыми. У нее хватало сил только на то, чтобы верить, что он отправился в Вальхаллу.
Об отце Кэрите — тогда еще маленькой девочке — тайком от матери рассказывали братья. Они говорили о его подвигах наперебой, приписывая ему все известные им великие дела. Отец стал для всех троих кумиром, который участвовал при сотворении мира, и брал крепости в Англии, Ирландии и вообще везде, и сражался с великанами, и чего только не делал. Все трое, конечно, безусловно верили, что в Вальхалле он совершает великие подвиги.
Совсем иначе Кэрита любила мать, или, как она привыкла называть Хельгу, мамашу. Сколько себя помнила, Кэрита хотела ей помочь. Во всем и всегда. Сердце девочки разрывалось при виде мозолистых сухих рук матери, покрытых волдырями от постоянной тяжелой работы. Кэрита, как могла, старалась облегчить долю матери, была с ней ласкова и весела, что бы ни чувствовала сама. Она никогда не говорила с мамашей о себе и вещах, которые ее беспокоят, считая, что у мамаши хватает забот и без ее глупостей. Позже она привыкла без умолку болтать о всяких пустяках, чтобы развлечь мамашу и отвлечь ее от дел или тяжелых мыслей. Кэрита никогда не ругалась с матерью, в отличие от остальных девушек. Может, дело было в Хельге, любящей своих детей больше, чем вообще может любить человек, а может, в Кэрите, научившейся не принимать ничего слишком близко к сердцу и прощавшей матери все. Все. Кэрита закрывала глаза на то, что братьям досталась самая большая и красивая комната в доме, а они с матерью ютились в каморке около кухни, и каждое предложение Рагнара и Ингвара поменяться или взять к себе маму или сестру заканчивалось ужасной ссорой. Закрывала глаза на то, что братьям всегда доставались лучшая еда и лучшие подарки. Закрывала глаза и ни в чем не винила мать.
Уже в детстве лучшей подругой Кэриты стала Бринхилд. Она была на полтора года старше. У нее всегда находились интересные игры и всегда было время выслушать все истории. Кэрита рассказывала ей все свои секреты, и Бринхилд отвечала тем же. Старшая подруга помогала Кэрите, когда та училась владеть оружием и объясняла что-то, чего недосказывали братья. Бринхилд обладала терпением и выдержкой, и за это Кэрита безмерно уважала ее.
Когда братья и Бринхилд уходили в походы, Кэрита чувствовала себя совсем одинокой. Она любила мамашу, но старалась в такие минуты сделать все побыстрее и убежать из дому, чтобы не видеть ни рук, ни лица Хельги. И не делать при этом вид, что ничего не замечает.
А бежать было некуда. Да, она дружила с Матсом, Отталией и остальными, кто оставался в крепости, но боялась открывать им душу. И каждую секунду она помнила, что воинов рядом нет, и думала о них. Когда появилась Вендела, стало немного легче. Девушки нашли общий язык и старались держаться вместе. Но Вендела все равно не была ни Рагнаром, ни Ингваром, ни Бринхилд. И Отталиа, вступившая теперь в их фрит и ставшая ближе, ими не была, и никто ими не был. И Кэрита долгими звездными вечерами, закончив с работой, пряталась в маленькой пещерке в скале, смотрела, как волны разбиваются о берег, и думала: как странно, что самый открытый и добродушный человек может оказаться так вдруг самым одиноким.
XXXI
Отталиа жила теперь совсем одна в доме, казавшемся ей огромным, хотя он и состоял всего из одной комнаты. Совершенно новый, еще ничего не видевший и не знавший ничего о своих хозяевах. В центре зала гордо возвышался очаг. Рагнар мечтал о долгих семейных и дружеских вечерах. Но сейчас Отталиа лишь готовила там еду, ведь кухни тоже не было. Стол, тоже совсем новый, стоял прямо напротив входа. Отталиа пользовалась лишь одним краем, а другой вечно пылился. Отталии было неуютно за ним, она сразу чувствовала терзающую изнутри пустоту и старалась поскорее встать. У стены стояла кровать. Слишком большая для нее одной. Ее потом собирались поставить в главную спальню, которой пока и в помине не было. Вот и вся мебель. У другой стены молодая хозяйка хранила инструменты и нужные вещи. Кладовой ведь не было тоже. В новом, пахнущем свежим деревом доме ей было одиноко и страшно. Со всех сторон его окружали лестницы и прочие строительные принадлежности, которые долго еще никому не понадобятся. Отталиа не чувствовала себя дома, не чувствовала уюта и не чувствовала себя в безопасности.
Она не любила оставаться здесь надолго, намного больше ее нравилось приходить к матери. Теперь уже в гости. Там всегда было тепло, шумно, каждая вещь напоминала о чем-то. Там все было на месте, и если вдруг что-то менялось, то это сразу бросалось в глаза. Все время Отталиа проводила у мамы и Астрид, и они ее не осуждали. Она как никогда сблизилась с матерью, которую раньше не понимала. А вот с сестрой все стало еще хуже. Астрид почти не говорила с ней, а если и говорила, то только о пустяках. Отталиа все хотела понять, чем так ей насолила, но Астрид все уворачивалась от разговора, и Отталиа скрепя сердце решила оставить беседу до поры до времени.
Когда не ходила к родителям, Отталиа приглашала гостей. Часто сидели вечерами с Венделой, говорили о делах, погоде, планах. Отталиа рассказывала о сборе урожая, походах. Девушки вроде нашли общий язык, вступив в один фрит, но были слишком разными, чтобы стать подругами.
Поэтому Отталии оставалось только ждать мужа. Смотреть на море, вглядываться в синеву и пытаться различить вдалеке красные паруса в белую полоску.
XXXII
Матса часто спрашивали, каково это — потерять родителей. И каждый раз он не знал, что ответить. Он не знал о них ничего: ни имен, ни лиц, ни голосов. И знать не мог. Он не скучал по ним, потому что не помнил их, и не злился на них, потому что мог только гадать, почему они его бросили. В детстве он мечтал, что они были храбрыми воинами и погибли в бою. Но это были лишь мечты, чтобы не думать, что они бросили его. Но даже если и бросили, Матс не беспокоился об этом. Сумарлитр рассказывал, что нашел его в окрестностях деревни младенцем нескольких недель от роду. Он взял его к себе и воспитал как сына или внука. Он любил его, заботился о нем и кормил его. Он дал мальчику имя, научил его читать и писать и рассказал все истории, которые знал. За это Матс был бесконечно благодарен старику и любил его даже больше, чем дети обычно любят своих родителей.
Они жили в маленьком старом домике на краю деревни. Сумарлитр рассказывал, что сам построил этот дом, когда был еще молодым и сильным. Он не думал тогда, что будет жить не один, поэтому в хижине было всего две крошечные комнаты. Но это не беда.
Сумарлитр не мог научить мальчика держать оружие, поэтому Матс овладел этим умением очень поздно. Ему помогли Хэльвард, его лучший друг, и отец Хэльварда Йорген. Матс умел сражаться, но плохо, поэтому в походы вместе со всеми никогда не ходил. Да это было и необязательно.
С Хэльвардом он подружился очень давно, еще совсем ребенком. Рыжий мальчик сам подошел к нему и спросил, почему он не играет с остальными. Матс так растерялся, что убежал. Но на следующий день Хэльвард пришел к нему снова и предложил поиграть. С тех пор они и дружили. Мальчики казались разными, и с трудом верилось, что у них вообще есть что-нибудь общее. Действительно, ничего общего у них не было. Поэтому им и было интересно вместе. Они могли долго разговаривать на самые разные темы и не уставать друг от друга. Благодаря Хэльварду Матс научился открываться людям, доверять им. Именно благодаря другу он познакомился со всеми, кого знал сейчас. С Бринхилд, Рагнаром, Ингваром, Ульваром и Кэритой.
XXXIII
Сумарлитр постукивал тросточкой о землю на тропинке, неспешно направляясь к дому. Смеркалось. Небо зажигало первые звездочки. Старик любил вечера, когда суетный день заканчивается и наступает ночь. В эти минуты время замедляет свой ход будто нарочно, чтобы дать тебе подумать обо всем, что ты сделал за день.
Рядом большими шагами шел Матс. Он всегда сопровождал старика на «вечерние истории». Матс был с Сумарлитром постоянно и любил его как отца или деда. Сумарлитр вырастил его и каждый раз, смотря на воспитанника, думал: это лучшее, что он сделал за свою долгую жизнь. Он знал о Матсе многое, хотя тот редко делился с ним своими мыслями и чувствами. Матс занимался хозяйством, работал в поле, убирал, готовил — словом, выполнял все домашние обязанности. Он не ходил в походы, хотя, как и все, умел обращаться с оружием, пусть и не очень хорошо. Он не хотел, он не мог оставить старика. Ведь он знал, что нужен Сумарлитру. И Сумарлитр тоже знал это. Он много всего знал. Он видел родителей нынешних воинов совсем молодыми. И за это его уважали. Он, хоть и не родился здесь, знал все легенды и предания. Поэтому по вечерам он часто приходил в дом конунга и рассказывал детям о богах и героях. Истории повторялись по многу раз, но детей это не беспокоило. Они всегда слушали с упоением и с открытыми ртами. Часто приходили и родители.
— Сумарлитр, а мы уже беспокоились! — Еще на тропинке, ведущей к дому, их встретила Адела. — Проходите скорее!
Ее живот был совсем большим. Она сейчас жила одна с тремя детьми и выглядела усталой, но Сумарлитру и его воспитаннику она тепло улыбалась.
Адела провела их в большой зал. Здесь проходили все собрания и пиры. Но сейчас в камине потрескивали угли, пламя уютно освещало комнату. У огня, прямо на полу, сидели дети. Девочки, мальчики, маленькие, взрослые — это не важно. Здесь были рады всем. Позади устроились и Вендела с Кэритой. Кэрита приветливо помахала Матсу, тот смутился и покраснел. Вендела кивнула своему учителю. Сумарлитр улыбнулся ей и всем остальным. Он сел перед публикой на приготовленный ему стул. Матс вопросительно взглянул на него и, получив утвердительный ответ, присоединился к Кэрите и Венделе. Адела опустилась рядом с детьми и обняла за плечи младшего сына. Сумарлитр откашлялся и окинул взглядом своих слушателей. Все в ожидании смотрели на него. Старик улыбнулся и тихим, хрипловатым голосом сказал:
— Сегодня послушаем о сотворении мира.
Никто не издал ни звука, но Сумарлитр по глазам понял, что выбрал правильную легенду. Эту историю все знали наизусть, но от нее прямо пахло сказкой. Поэтому ее любили.
— Сначала не было ничего, — сказал Сумарлитр, глядя в камин; языки пламени игриво извивались, словно играли в жмурки, — ни земли, ни неба, ни солнца. Совсем ничего. Лишь на севере простирался край льда и туманов — Нифльхейм. На юге лежало царство огня — Муспельсхейм. А между ними располагалась Гиннунгагап — мировая бездна. Однажды в Нифльхейме появился родник Гергельмир. Из него взяли начало двенадцать рек Эливагар, текущих на юг, в Муспельсхейм. В Нифльхейме реки покрылись льдом, а искры Муспельсхейма смогли растопить его. Из растаявшего льда появился великий Имир. В одно время с ним возникла корова Аудумла. Когда Имир спал, из-под его левой руки возникли капельки пота, превратившиеся в мальчика и девочку, а из сплетенных ног вышел шестиглавый великан Трудгельмир. Так на свет появились прародители гримтурсенов — самых опасных врагов асов. Корова Аудумла слизывала соль с камней, из которых потом появился человек Бури. У его сына Бора и великанши Бестлы родилось трое детей — Один, Вили и Ве. Это были первые боги — асы.
Они невзлюбили безжалостного Имира и напали на него. Один отрубил ему голову в жестокой схватке. В его крови утонули почти все великаны. Когда с Имиром было покончено, асы решили сотворить из его тела землю. Они поместили его в Гиннунгагап и назвали Мидгардом. Из черепа великана получился небосвод, из крови образовались ручьи, реки, озера и моря. Кости Имира стали скалами и горами, зубы — камнями и песком, волосы — лесами. Из мозга великана получились облака. Искры горящего Муспельсхейма боги прикрепили к небу, и они засияли яркими звездами. Асы согнули небесный свод, получившийся прямоугольным, и в каждый угол поместили по ветру. В северный — Нордри, в южный — Судри, в западный — Вестри, в восточный — Аустри.
Великанам отвели суровый край на берегу мирового моря. Их земли стали называться Йотунхеймом. Боги сотворили мир и решили заселить его людьми. Один, Локи и Хенер нашли два дерева — ясень и иву — и вырезали из них мужчину и женщину. Один оживил их и дал им дыхание, Локи подарил тепло и научил говорить, а Хенир вложил в них душу. Первых людей назвали Аск и Эмбла — «ясень» и «ива». Асы заселили землю, но не забыли и о ее недрах. Однажды Один и его братья нашли в мясе Имира червей. Сначала они хотели их утопить, но, подумав, решили превратить их в гномов или черных эльфов и поселить под землей, в стране, называемой Свартальфахеймом. Часть червей из тела Имира стала светлыми эльфами и поселилась между Мидгардом и Асгардом, в Льясальвхейме. Сами асы стали жить в прекрасном городе Асгарде, простирающемся высоко в небесах, среди облаков.
Когда Сумарлитр закончил, многие дети уже спали. Те же, кто еще не уснул, поблагодарили старика, хозяйку и ушли. Адела послала старшего сына Торстейна за родными спящих детей и предложила Сумарлитру поесть. Тот отказался и, взяв с собой Матса, успевшего попрощаться с Венделой и Кэритой, медленно зашагал домой. Было уже совсем темно, но яркие звезды — искры Муспельсхейма — освещали им путь.
XXXIV
— Вендела, Вендела…
Она вздрогнула и проснулась.
— Бринхилд? — сонно прошептала она.
— Нет-нет, это не Бринхилд, это Грид…
Вендела приподнялась на локтях. В комнате было совсем темно. Перед ее кроватью и вправду стояла Грид, дочь Тормода и Аделы. Она была растрепанной, и лицо ее опухло, как будто она только что проснулась. Она стояла в одной ночной рубашке и из-за своей бледности была похожа на испуганного призрака. Заметив страх на лице Грид, Вендела проснулась окончательно.
— Грид, что случилось? Почему ты здесь? Где Фрейя?
— Пойдем скорее, пойдем! — только и могла произнести бедная девочка. — Фрейя у нас, ей нужна твоя помощь!
Вендела вскочила. Если Фрейя пошла к кому-то ночью и прислала дочь Аделы, чтобы разбудить ее, значит, что-то случилось. Но думать об этом времени у Венделы не было. Она с трудом отыскала под кроватью башмаки и, взяв за руку Грид, выбежала со двора. Она хотела было уже бежать в дом Тормода, но девочка остановила ее.
— Стой, постой! Фрейя сказала принести воды!
Вендела остановилась и кивнула.
— Я схожу сама, иди домой.
Грид не стала спорить и послушно побежала в сторону своего дома. Вендела взяла два самых больших ведра, которые только смогла найти во дворе, и бегом помчалась к полю. Узкая речка служила границей возделываемых территорий. В темноте Вендела несколько раз спотыкалась, но каждый раз торопилась встать и бежала дальше. Когда ведра наполнились водой, спешить стало значительно тяжелее, учитывая, что идти обратно в деревню нужно было в гору. Но спотыкаться было нельзя, чтобы не пролить воду.
Вендела дошла до дома Тормода, казалось, спустя целую вечность. Она донесла два почти полных ведра и готова была свалиться прямо на землю от усталости. Но на пороге ее встретила Грид с огромными от страха глазами на бледном лице.
— Скорей, скорей, все уже кончилось! — сказала она.
— Куда нести? — Вендела засуетилась еще сильнее.
— В комнату родителей! Иди за мной, я покажу!
Грид прошла через большой зал и еще несколько комнат огромного дома конунга и остановилась перед дверью.
— Что же ты стоишь? — удивилась Вендела.
— Мне Фрейя входить не велела... И братьям тоже не велела. Они, братья, здесь, в комнате Ульвара, — она указала на противоположную дверь.
— Хорошо, — вздохнула Вендела, — иди к ним, я справлюсь сама.
Грид, казалось, только этого и ждала. Она как мышка скрылась за дверью еще до того, как Вендела закончила фразу.
Вендела поставила на пол одно из ведер и открыла дверь. Это была очень большая спальня, намного больше той, что считалась главной в доме Йоргена и Фрейи. Потолок был высокий, словно небо, а у стен стояли шкафы и комоды. В самом центре комнаты возвышалась кровать, увенчанная огромной узорчатой спинкой и занимавшая, наверное, четверть помещения. Как только Вендела зашла, к ней подбежала Фрейя.
— Поздно ты, кончилось уже все, — произнесла она, качая головой, и взяла из рук дочери одно ведро, — но за воду спасибо. Пойдем, поможешь, не бойся.
Фрейя быстрым шагом направилась к кровати. Вендела пошла было следом, но остановилась, заметив разбросанные вокруг пропитанные кровью тряпки.
— О боги! Фрейя, что тут было? — прошептала она, чувствуя, как начинает кружиться голова.
Фрейя обернулась и брызнула ей в лицо холодной водой.
— Успокойся, — сурово проговорила знахарка, — еще тебя приводить в чувства не хватало.
С кровати послышался слабый голос, который Вендела не сразу узнала.
— Фрейя, что ж ты так строго?.. Испугалась девочка, бывает… Подойди, не бойся.
Вендела сделала еще несколько шагов, стараясь не замечать кровавых пятен. На подушках лежала Адела. Или кто-то, кто еще недавно был Аделой. Лицо ее стало угрожающе зеленого цвета, она то и дело корчилась от боли.
— Что… что случилось?
Венделе показалось, что она сейчас упадет.
— Смотри, — сказала Фрейя, склонившаяся над ведром с водой.
Вендела поспешно отвернулась от несчастной на кровати и посмотрела за плечо Фрейи. И тут же все поняла. Ее приемная мать сейчас обмывала розового сморщенного младенца. Это была девочка. Она не плакала, послушно лежа на руках Фрейи. У Венделы перехватило дыхание при виде такого маленького и беззащитного существа.
— Ох, — только и смогла произнести она.
— Дай ей, пусть подержит, — обратилась Адела к Фрейе.
Фрейя показала дочери, как надо держать ребенка, и осторожно положила младенца на руки Венделы. И Вендела ощутила на своих руках крошечную жизнь, только-только зародившуюся. Она держала девочку меньше минуты, но за эти мгновения почувствовала больше, чем когда-либо. Поняла, каково это — видеть нового чистого человека, который ничего не может без тебя, который лежит сейчас у тебя на ладонях.
Заметив, что Венделу переполняют чувства, Фрейя поспешно забрала у нее младенца и отдала матери. Девочка тут же прижалась к Аделе и засопела. Вендела посмотрела на них и чуть не прослезилась. От боли на лице Аделы не осталось и следа. Она сияла счастьем, гладила дочку по голове и нежно улыбалась, не замечая ничего вокруг.
Вендела ощутила руку Фрейи на своем плече. Знахарка была в ночной рубашке, забрызганной водой и кровью. Рыжие с сединой волосы спадали по плечам. Вендела накрыла ее руку своей. Ей бы очень хотелось продлить этот миг. Миг безусловного счастья.
— Как вы ее назвали? — тихо спросила Вендела.
Адела подняла глаза, как будто очнувшись ото сна. Фрейя прошептала дочери:
— По традиции отец дает ребенку имя.
Адела услышала ее и улыбнулась.
— Нет, не в этот раз. Я уже назвала ее.
— Как? — спросила Вендела.
— Лагерта, — торжественно произнесла Адела, вслушиваясь в каждый звук имени. — Так звали мою прабабку. Она была воительницей. Пусть дочь моя с гордостью носит ее имя.
— Ла-гер-та, — по слогам произнесла Фрейя. — Красивое имя. Что оно означает?
— Защитница, — Адела ласково взглянула на свою дочь.
— Да, ты выбрала хорошее имя, — кивнула Фрейя.
Вендела не отрываясь смотрела на малышку. Такую крошечную, всего полчаса назад появившуюся на свет. Сколько же ей предстоит.
— Позовите детей, — произнесла Адела. — Пусть посмотрят.
Фрейя кивнула и сказала, окинув ее критическим взглядом:
— Тебе бы поспать, Адела.
— Тебе тоже, — улыбнулась новоиспеченная мать.
— Я приду утром, а сейчас нам здесь нечего больше делать.
Адела кивнула.
— Да, идите. Только скажите детям, что я их жду. И уберите, пожалуйста, куда-нибудь все грязное. Я не хочу, чтобы они видели… Доброй ночи.
— Доброй ночи.
Фрейя сгребла в охапку полотенца, раскиданные по полу, накрыла Аделу новым одеялом из комода, взяла за руку свою дочку и вышла из комнаты. Она приоткрыла противоположную дверь, и Вендела увидела двух напуганных братьев и сестру Лагерты. Фрейя сообщила им радостную новость и сказала, что мама ждет их. Толкаясь и шумя, дети Аделы выбежали из комнаты и помчались к матери и сестре.
Фрейя и Вендела дошли до дома в тишине. Все вокруг молчало. Даже море было сегодня каким-то особенно тихим. Вендела полной грудью вдыхала прохладный ночной воздух. Глухо звучали шаги. Фрейя о чем-то задумалась. Она теребила прядь волос и ничего не видящим взглядом смотрела перед собой. Они шли не спеша, ведь им некуда было торопиться.
Оказавшись дома, Вендела вдруг почувствовала, как сильно устала. Она рухнула на стул прямо в большом зале и закрыла глаза, не найдя в себе сил дойти до комнаты. Фрейя зажгла свечу и села рядом. Она продолжала думать о чем-то и как будто не замечала ничего вокруг. Белый огонек свечи освещал ее усталое лицо. Вендела отвернулась к окну. Из-за туч вышла полная луна. Такая красивая, яркая, круглая. Она светила голубоватым светом, и ее лучи пронзали комнату.
— Знаешь, мы ведь с тобой очень похожи, — сказала вдруг Фрейя.
Вендела вздрогнула и обернулась. Фрейя продолжала:
— Да, мы очень похожи. Ты не знала, а я ведь тоже сбежала из дома.
Вендела приоткрыла рот от удивления. Она никогда не могла подумать, что Фрейя не всегда жила здесь.
— Сбежала… — кивнула Фрейя, пристально следя за огоньком свечи. — Только я была постарше тебя: мне, кажется, было девятнадцать. Ох, как это было давно! И ты убежала, чтобы не выходить замуж, а я — наоборот… Йорген привез меня сюда.
Вендела боялась перебить ее и внимательно слушала. Фрейя никогда не рассказывала о себе раньше.
— Я помню, как мне сначала было тяжело. Меня не приняли ни его родные, ни другие женщины. Йорген поссорился со всеми из-за меня, а я так вообще боялась выходить на улицу. Меня называли ведьмой, берегли от меня детей… Это была настоящая пытка. И для меня, и для него. У нас не было своего дома, Йорген только строил его. Мы жили с его отцом. Он больше всех не любил меня и остерегался. Да что там на улицу, я из комнаты почти не выходила!
Вендела пришла в ужас. Фрейю в деревне любили и уважали как никого. С ней всегда советовались и доверяли ей секреты. Трудно было даже представить, что когда-то ее могли бояться и ненавидеть.
— Прошло, наверное, три месяца, прежде чем меня приняли, — снова заговорила Фрейя, — жена Тормода, совсем девочка, на несколько лет младше меня, вот уже третий день не могла родить. Потеряли всю надежду. Все были уверены, что она не выживет. Я услышала об этом и вызвалась помочь. Тормод был в отчаянии, поэтому согласился. Я сварила ей настой из кое-каких трав, а потом она родила. Я помню, как сильно тряслись мои руки, когда я в первый раз взяла младенца. Это был крепкий и здоровый мальчик, Ульваром назвали. Потом я лечила его мать, и она вскоре поправилась. Тормод был так мне благодарен, что, кажется, готов был сам достроить нам с Йоргеном дом, помогать с которым все отказались. Отец Йоргена признал меня тогда своей дочерью. Со мной стали советоваться, приглашали лечить и принимать роды. Вот и вся сказка.
Фрейя вздохнула и закрыла глаза.
— Где же ты жила раньше? — задала наконец Вендела мучивший ее во время всей истории вопрос.
— С бабушкой в лесу, — ответила Фрейя. — Она была настоящей колдуньей. Это она научила меня врачевать. Но я, конечно, ничего в сравнении с ней не умею.
Вендела снова удивилась. Какая-то бабушка, какой-то лес.
— И ты умеешь колдовать? — спросила Вендела.
— Нет-нет… — покачала головой Фрейя, и Венделе показалась, что она врет и ей, и себе. — Только лечить.
— А что же, ты ее больше никогда не видела? После того как сбежала?
Фрейя поморщилась, как будто вспомнила что-то, что очень хотелось забыть.
— Видела, — прошептала она, — однажды…
Вендела поняла, что спрашивать ни о чем больше не стоит. Она обняла Фрейю, пожелала ей доброй ночи и отправилась к себе. Только зайдя в комнату, она упала на кровать и провалилась в глубокий сон. Ей снился лес, и маленькая хижина, и вечно молодая колдунья с огненно-рыжими волосами. А Фрейя до самого рассвета сидела за столом, невидящим взором глядя на догорающую свечу. И утопая в воспоминаниях.
XXXV
Когда Фрейя вошла с лес, ее тут же накрыла уверенность, что она никуда отсюда и не уходила. Что не было тех трех лет, проведенных в деревне, что все это было сном. А настоящее, вот оно — в шелесте листвы, в пении птиц, в вечном холоде земли под ногами. Как будто все это было с ней всегда.
От деревни до хижины в лесу — около трех часов пути, и в положении Фрейи не стоило бы совершать таких долгих прогулок, но она ничего не могла с собой поделать. Она не думала, куда идет, когда и в какую сторону поворачивает. Ноги сами несли ее, и пока шла, она вспоминала каждое дерево, каждую травинку. Она вдыхала свежий лесной воздух, наполнявший легкие какой-то радостной прохладой. Она даже не заметила, как оказалась прямо перед хижиной Рунгерд. Домик остался таким же, каким она его помнила. С перекосившейся крышей и почерневшими досками.
Сердце Фрейи бешено забилось, будто птица в клетке, когда она занесла руку, чтобы постучать. Ответа на вежливость, конечно, не последовало, и Фрейя всем телом навалилась на старую дверь. Та с ужасным скрипом открылась. Рунгерд никогда не запиралась, ведь дорогу сюда было под силу найти лишь ей самой и ее внучке.
В хижине все тоже осталось по-старому. Будто время здесь шло по другим, каким-то своим правилам. Даже вещи Фрейи остались на месте. Рунгерд стояла посреди комнаты, обернувшись к двери. Фрейя удивилась, что она выглядела не старше ее самой. Ни одной морщинки на бледном, правильном лице, ни одного седого волоса в огненно-рыжей шевелюре, беспорядочно спадающей по плечам.
— Здравствуй, Рунгерд, — тихо сказала Фрейя.
Она в нерешительности встала в дверях. Рунгерд пронзила ее ледяным взором, словно видела насквозь ее душу. А она нервно теребила ожерелье, не зная, что говорить.
— Здравствуй, Фрейя.
— Ты совсем не изменилась.
— Зато ты, смотрю, поменялась, — зло усмехнулась Рунгерд.
Фрейя подняла голову и тихо, но твердо проговорила:
— Да. Я изменилась и не стыжусь этого. Ты позволишь мне войти?
Фрейя уже сделала шаг вперед, но Рунгерд пресекла ее:
— Нет, не позволю. Зачем ты пришла?
Фрейя остолбенела и еще несколько секунд не могла прийти в себя. Она не ждала, что бабушка бросится к ней в объятия, но что оставит стоять в дверях…
— Я пришла, — начала она, тщательно подбирая каждое слово, — потому что соскучилась. Я не видела тебя три года. Кажется, настало время помириться. Я много думала о том, что случилось, и нашла в себе силы понять тебя. Так пойми же меня и ты.
Рунгерд вдруг залилась ледяным смехом. Фрейя почувствовала, как поползли по коже мурашки.
— Ты? — сквозь смех произнесла Рунгерд. — Смогла понять меня? Да ты никогда не сможешь меня понять! Ты не сможешь, потому что не знаешь ничего. Ты глупая, наивная девчонка. Я знаю таких и знаю, что с ними случается потом, — она перестала смеяться, и лицо ее приняло суровое выражение, от которого в животе завязывался узел. — Они убегают из дома с каким-то первым встречным, потому что думают, что они уже совсем взрослые. Убегают, и несколько лет о них ни слуху ни духу. А потом вдруг появляются на пороге твоего дома. Больные, голодные, едва стоящие на ногах, да еще и с младенцем на руках! Бросаются тебе в ноги, умоляют о прощении, просят пустить в дом. И ты пускаешь. Не потому, что простила, нет, ты злишься и ненавидишь ее! Просто потому, что иначе она умрет на твоем крыльце! Она лежит в твоем доме несколько дней, ты не спишь ночами, сидишь у ее постели! А потом она умирает. И просит только позаботиться о ее ребенке. Зачем? Чтобы он стал таким же бестолковым, как и его мать?!
Рунгерд сказала все это спокойным и холодным голосом, и это было намного хуже, чем если бы она кричала. Фрейя почувствовала, что ей стало плохо. Она побледнела и облокотилась о дверной косяк, чтобы не потерять равновесие.
— Я не повторяла и не повторю ошибок своей матери. А Йорген, он никогда меня не бросит! Он любит меня! И я его люблю! Хочешь, я приведу его сюда, и ты увидишь!
Рунгерд громко фыркнула:
— Что ты в этом понимаешь? Он такой же мерзкий и жестокий, как все мужчины! Это он сейчас клянется тебе в любви, а через год бросит!
Гнев накрыл Фрейю с головой. Оскорбления в свой адрес она смогла бы снести, но слушать такие слова о любимом человеке ей не позволило сердце.
— Не смей! — выкрикнула она с непонятно откуда взявшейся силой. — Не смей говорить так о моем муже! Не смей, слышишь меня? Ты и мизинца его не стоишь!
Рунгерд кивнула и произнесла все тем же ледяным тоном:
— Ах так. Так не смей же ты больше приходить сюда! Забудь дорогу в этот дом, и чтобы ноги ни твоей, ни твоих детей здесь не было! Убирайся!
— Хорошо, — стараясь сохранить достоинство, отвечала Фрейя. — Я уйду и не вернусь. Но знай же, что не осталось у тебя больше никого в этом мире!
Теряя самообладание, Фрейя выбежала из хижины и понеслась в деревню. Она не помнила, как добралась. Она очнулась уже дома, за столом. Она сидела, уронив голову на руки, и старалась прийти в себя.
Фрейя не сказала ничего мужу. Сколько раз после она пыталась убедить себя, что это был всего лишь сон. Но убедить никак не получалось.
XXXVI
Прошло два месяца с тех пор, как корабли воинов покинули вик. Утро, и женщины работали в поле. Поливали растения, пропалывали грядки. Еще пара недель — и можно будет собирать урожай. А воинов все нет. Вендела работала, нагнувшись, и думала: «Ведь и здесь, и на Руси, где, казалось бы, жизнь настолько другая, что и сравнивать нечего, работают в поле одинаково. Да, труднее что-нибудь вырастить, да и выращивают здесь совсем не то, что там. Но все-таки что-то общее есть и у этих мест».
Рядом трудилась Кэрита, то и дело смахивая со лба тыльной стороной ладони капельки пота. Вдруг маленькая девочка, на вид лет восьми, сбежала к ним с холма быстрее ветра. Она уперлась ладонями в колени и согнулась пополам, чтобы отдышаться. Красное лицо ее было покрыто какой-то серой пылью. Она вся тряслась то ли от страха, то ли от возбуждения. Ее глаза блестели, как будто ей не терпелось рассказать что-то. Через несколько секунд к ней вернулся дар речи, и она, тяжело дыша, хрипловатым голосом, запинаясь, выпалила:
— Ко…ко… кораб… ли…Корабли!
Вендела не успела даже понять слов девочки, когда все до единой женщины уже побросали инструменты и, вытирая о платья грязные руки, помчались, нет, полетели к берегу. На земле около растений, немного помятых и потоптанных, валялись ведра, ножницы, лопаты. Вендела вздохнула, положила рядом грабли и побежала к морю.
Корабли с алыми в белую полоску парусами уже пришвартовывались. Воины, засучив рукава, привязывали драккары к положенным местам, где им суждено стоять до следующих подвигов. На узкой полоске каменистого берега столпились все, кто мог ходить. Жара душила, но никто не обращал внимания. Сердца стучали в едином диком ритме. Глаза с надеждой искали родных. Вендела даже не заметила, как оказалась рядом с Фрейей. Она, как и в тот день, когда они провожали воинов, крепко вцепилась в руку дочери. Вендела ощущала на коже ее пульс.
Из пришвартовавшихся кораблей выходили воины. У Венделы перехватило дыхание при взгляде на них. Старые, бывалые волки как будто молодели в эту минуту. Они не улыбались, нет. Они с гордо поднятой головой шли по воде, незаметно отыскивая глазами в толпе тех, для кого все это было. Молодые бежали к родным сломя голову, разбрасывая на своем пути тысячи брызг. Они уже не были теми, кем уезжали. Они видели многое. Но они забывали обо всем, когда замечали в толпе тех, кого видели во снах все лето. Люди бросались навстречу, едва друг друга заметив, как бешеные звери, расталкивая всех и все на своем пути. А потом обнимались, плакали, смеялись, пожимали руки, рассматривали друг друга после долгой разлуки.
Весь вик наполнился радостными возгласами, и было трудно уже что-нибудь понять, но Вендела почувствовала, как вдруг Фрейя резко потянула ее за рукав и побежала через толпу к воде. Вендела только и успевала, что извиняться перед теми, кого толкнула или задела. Она очнулась только по колено в воде, когда услышала до боли знакомые голоса.
Они были здесь. Они были здесь, они были живы. Они обнимали Фрейю и наперебой говорили что-то. Они — Йорген, Хэльвард и Бринхилд — стояли прямо здесь, мокрые, похудевшие, с кругами под глазами. Фрейя обнимала ладонями их лица, рассматривала, сетовала на то, что они похудели, и плакала у них на груди.
Вендела почувствовала себя лишней и смутилась. Что-то внутри прошептало: «Ты здесь чужая». Но уже через минуту Йорген отошел от жены и приблизился к дочери. Он улыбнулся в колючую бороду и посмотрел на нее сверху вниз своими добрыми глазами.
— Ты выросла, — сказал он.
Вендела улыбнулась в ответ. Он потрепал ее по макушке и обнял. Вендела прислонилась щекой к его грубой, грязной рубашке и почувствовала, как ей их всех не хватало.
— Я соскучилась, — совершенно неожиданно для себя сказала она.
Йорген погладил ее по волосам и проговорил:
— Я тоже.
Он отошел от нее и снова обнял Фрейю. Она сияла от радости сильнее солнца. Но Вендела не успела налюбоваться ею. На нее уже налетела Бринхилд.
Воительница ничуть не изменилась. Разве что волосы превратились в мочалку. И рубашка ее стала напоминать все что угодно, только не рубашку. Но ее, похоже, это не волновало. Она сжала сестру в объятиях.
— Как ты? — спросила Бринхилд, опустив Венделу через несколько секунд.
— Я, — та запнулась, — я теперь умею стрелять из лука.
Бринхилд засмеялась своим звонким смехом, и Вендела еще раз почувствовала, как ей этого недоставало. Вендела хотела было спросить, как прошел поход, но, прежде чем она успела найти в голове нужные слова, Бринхилд уже растворилась в толпе. Вендела принялась искать глазами брата, но Хэльвард сам подошел к ней. Вендела бы его не узнала, если бы не была уверена, что это он. Волосы сильно отросли: полностью закрывали лоб и смешно торчали на голове, щеки покрылись рыжей щетиной. То ли он так сильно похудел, то ли еще что-то, но черты его лица стали как-то тверже, что ли, жестче. Он вырос. Только глаза, серые с голубым, остались прежними. Пронизывающими насквозь.
— Как же ты изменился! — воскликнула Вендела. — Ой, а что это у тебя с рукой?
Чуть выше локтя рука Хэльварда была перевязана куском не очень чистой ткани.
— Да ерунда. Царапина, — неловко отмахнулся Хэльвард и попытался улыбнуться. — Здравствуй, сестра.
— Здравствуй, брат, — улыбнулась в ответ Вендела, но тут же почувствовала себя неуютно под его взглядом и поспешила отойти.
Толпа встречающих все не расходилась. Вендела попыталась найти знакомых. Вот Тормод и Ульвар, окруженные детьми, рассматривают сверток на руках Аделы. Вот Мэрит разговаривает с Густавом, сажающим на плечи Астрид.
Вдруг внутри у Венделы все похолодело. Она увидела, как Кэрита рыдает на шее у Рагнара, а Хельга стоит рядом, бледная как полотно. Отталиа держалась на расстоянии, опустив глаза. Вендела застыла. От ее чудесного настроения не осталось и следа. Она смотрела долго, пока не почувствовала у себя на плече руку Бринхилд.
— Ингвар отправился в Вальхаллу, — послышался, словно сквозь туман, голос сестры. — Боги примут его с почетом. Он заслужил.
XXXVII
Рагнар потерял брата. Ингвар погиб. Нет. Он отправился в Вальхаллу. Но от этого, знаете, не легче. В любом случае это Рагнар виноват в его смерти. Он как старший брат должен был, обязан был помочь. Спасти, подставить плечо. Как мучительны эти «был». Был должен. Был обязан. А что сейчас? Сейчас брата нет, и Рагнар должен в одиночку сообщать о его смерти матери и сестре.
Когда драккар приставал к берегу, Рагнару было страшно. Действительно по-настоящему страшно. Он не боялся так еще ни перед одной битвой. Он боялся слез Кэриты. У них с Ингваром всегда был этот страх. С Ингваром. Один на двоих. И они несли его вместе. А теперь Ингвара нет. И стало в два раза страшнее. Но это было не самое плохое. Он боялся глаз матери. Пустых и в то же время бесконечных. Ничего не видящих и проникающих в самую душу. Он знал, как она будет смотреть. Она уже смотрела так однажды. На своего брата, который сообщил ей о смерти мужа. Теперь Рагнару придется говорить матери и сестре о смерти брата, в которую он сам еще не до конца поверил. Его тело, ставшее просто телом только вчера, лежало в трюме. Просто лежало, как будто спит. Рагнар просидел рядом с этим телом всю ночь. Он долго говорил с Ингваром. Обо всем. О том, что тот погиб как честный воин, о том, что ждет его в Вальхалле. О маме и сестре, о том, что Ингвар не успел. И каждый раз, делая долгие паузы, Рагнар не мог заставить себя понять, что холодные губы брата уже никогда не ответят ему язвительной шуткой. С рассветом Рагнар нашел в себе силы успокоиться. Он попрощался с братом. И позволил ему с честью уйти в Вальхаллу.
Как только драккары были привязаны, воины высыпали на берег, расталкивая друг друга. Рагнар не успел еще спрыгнуть в воду, как увидел в бегущей толпе жену. Отталиа мчалась к нему, толкаясь среди сумасшедших людей. Рагнар представлял ее тысячи раз, но она была лучше, чем самые яркие его мечты. На ней простое, забрызганное водой платье, вокруг головы — коса белых волос. Она смотрела на него ласковыми, любящими глазами. Она единственная из встречающих смогла протолкнуться к кораблям. Рагнар сделал шаг вперед и наконец-то не в своих мечтах смог прижать ее головку к груди. Они стояли по колено в воде в самой гуще толпы. Но вокруг них не было ничего.
Через несколько самых счастливых секунд она оторвалась от него и задумчиво-серьезно посмотрела в глаза.
— Ты принес честь нашей семье?
Рагнар кивнул, улыбаясь и проводя кончиками пальцев по ее щекам.
— А ты сохранила нашу удачу? Тогда пойдем домой.
И только тут она заметила. Отстранилась и внимательно осмотрела его.
— Милый, — прошептала она с дрожью в голосе, — что случилось?
Рагнар вздохнул. Да, это надо сделать.
— Ингвар отправился в Вальхаллу.
Отталиа зажала рот руками и вздрогнула. Она стояла в исступлении несколько секунд. Потом, совладав с собой, взяла его руку своими ледяными пальцами и твердо произнесла:
— Пойдем. Нужно рассказать Хельге и Кэрите. Я буду рядом.
Рагнар кивнул. Они медленно пошли к берегу. Он чувствовал ее прикосновение и чувствовал, что она делилась с ним своей силой.
Хельгу и Кэриту оказалось несложно найти. Они стояли рядом, у самой воды. Обе напряженно вглядывались в даль. Когда Рагнар и Отталиа подошли к ним, они облегченно выдохнули. Бедные. Кэрита бросилась брату на шею, как в детстве. Он, покачнувшись от неожиданности, обнял ее за талию и покружил. Через ее плечо он взглянул на мать. Казалось, она уже все знала.
Отпустив Кэриту, Рагнар тут же подошел к ней. Мама провела теплой рукой по его колючей щеке.
— Ты с честью? — спросила она.
— Не без нее, — ответил ей сын.
Прошло несколько мучительных секунд. Рагнар ждал, пока она спросит. И она спросила.
— А где твой младший брат, Рагнар?
Она спросила спокойно, тихо. Но лучше было бы, если бы она кричала. Он почувствовал за спиной напряженное дыхание Кэриты. Отталиа стояла немного дальше, но настолько близко, чтобы он мог ее видеть. Рагнар знал, что это будет тяжелее всего, но и представить себе не мог насколько.
— В Вальхалле, мама, — наконец выдавил из себя Рагнар.
Он с замиранием сердца следил за ней. Но она не двигалась. Вообще не двигалась. Она застыла. И смотрела ему прямо в глаза. Тем самым взглядом, которого он так боялся. Тем самым ужасным взглядом.
Вдруг на Рагнара набросилась Кэрита. Именно набросилась. Она стала бить его кулаками по рукам. Она рыдала, как маленькая. Она кричала:
— Как ты мог?! Как ты мог это допустить?! Кто ты после этого?!
С ней, в отличие от матери, он знал, что делать. Он обнял ее и гладил по волосам. Уже через минуту она перестала колотить его. Она рыдала и обнимала его за шею. А Хельга так и стояла все в той же позе. Рагнар с тревогой ждал, когда она заговорит. Прошла, казалось, целая вечность, прежде чем это случилось.
— Он… — еле слышно произнесла мама, — он погиб, как… и должен погибнуть воин?
Рагнар положил руку ей на плечо. Это лучшее, что он смог придумать.
— Да, мама.
— Хорошо…
Хельга кивнула. Она прикрыла лицо рукой. Ноги не держали ее. Она покачнулась, и Рагнар еле успел ее поймать. Она тяжело дышала.
— Фрейя! — позвал кто-то.
Рагнар почти не помнил, как отнес маму наверх. Он чувствовал на плече чью-то руку.
XXXVIII
Небо нависало над морем на грани нервного срыва. Тучи готовы были в любую секунду прорваться и вылить на серый пейзаж под собой целый мировой океан. Викинги снова стояли на берегу. Все, кто входил во фрит Ингвара, занимали узкую полоску пляжа у самой воды. Вендела в красивом платье и с ритуальным макияжем — черными узорами на лице — тоже стояла здесь и смотрела на семью погибшего. Хельга надела свое лучшее платье. У нее было лишь одно хорошее платье. То самое, в котором она женила старшего сына. Лицо ее было бледно и не выражало ни одной эмоции. Черные узоры, покрывавшие лоб и щеки, еще сильнее оттеняли эту бледность. Хельга страшно похудела всего за пару дней (похороны несколько раз переносили из-за ее здоровья) и теперь выглядела так, как будто тяжело и долго болела. То, что случилось, было гораздо хуже тяжелой болезни. Она не плакала. Она твердо стояла на ногах, хотя дети и окружили ее с двух сторон. Рагнар, тоже разрисованный черным, был похож на скалу. Он закрыл все чувства в себе, стараясь соответствовать статусу главы семьи. Кэрита выглядела скорее растерянной. Она пыталась поддержать мать, чтобы та не упала, но ее саму нужно было поддерживать.
Тело лежало в лодке у берега. Его положили на шкуры медведя, которого Ингвар убил еще при жизни, и снабдили оружием. Лицо было спокойно. Если бы не раны, видимые даже сквозь чистую одежду, можно было бы подумать, что он спит.
Холодная тишина висела в воздухе.
Но вот из толпы вышел Сумарлитр и приблизился к последнему кораблю Ингвара. Он громким голосом провозгласил:
— Проводим в последний путь доблестного и храброго воина Ингвара, сына Гуннара! Смерть — продолжение жизни, но только для хороших воинов эта жизнь лучшая. Ингвара мы все знали, и, думаю, никто не сомневается, что он с минуты на минуту отправится в Вальхаллу. Это был не просто великолепный воин — это был отличный человек, и очень жаль, что он не успел пожить столько, сколько хотел… Но это значит, что он заслужил лучшей жизни! Он погиб в бою, честно защищая нас с вами! И сейчас валькирии уже летят, чтобы отвести его в лучшее место во всех девяти мирах. А теперь мы должны достойно проводить его. Принесем жертвы!
Привели овечку и коня. Жертвы были частью обряда, и ничего нельзя было поделать. Вендела отвернулась, чтобы этого не видеть. Она совсем не считала жертвоприношения необходимыми для отправления человека в последний путь, но викинги не осуждали ее веру, значит, и она не будет осуждать их. Жертвы принесли. После того как все родные по очереди подошли попрощаться с Ингваром, Сумарлитр громко крикнул:
— Один, жди воина в своей стране!
Он кивнул, и мужчины из фрита Ингвара — Рагнар, Ульвар и Хэльвард — принялись толкать тяжелую лодку в воде. Все стояли пугающе тихо. Хельга была как каменная. Она ничего не видела и ничего уже не чувствовала. Все краски покинули ее лицо, и отчетливыми серыми линями рисовались на нем морщины. Ее здесь не было.
Когда лодка поплыла, всем, кто был во фрите Ингвара, раздали луки. Сначала стрелял Рагнар. Он взял протянутую Сумарлитром горящую стрелу и пустил ее прямо в корабль. Тот вспыхнул. Хельга покачнулась. Кэрита попала в нос лодки. Судно загорелось еще сильнее. Хельга дрожащими руками приняла лук и стрелу. Она не попала в лодку сына — не смогла. Она вся задрожала; стрела пошла ко дну.
Дальше стреляли остальные: сначала мужчины, потом женщины. Каждый пускал по стреле, и лодка горела все ярче и ярче, не спеша отплывая куда-то далеко. Вендела мысленно благодарила Кэриту за уроки стрельбы. Ее стрела попала. Стреляли все, даже маленькие дети. Адела пускала две стрелы. От себя и от дочери. Вторую она пустила с младенцем на руках. Не все попадали в лодку, но это было и неважно.
Ингвар отправился в последний путь. Его прах горел ярко-оранжевым пламенем посреди серого моря под серым небом, которое вот-вот готово было заплакать. Эта страшная картина навсегда осталась в памяти Венделы. Надо было расходиться. Тормод устраивал в честь погибшего племянника пир. Но все еще смотрели вслед лодке. И не могли оторвать глаз. Вендела не услышала, кто первым начал, но через несколько секунд уже почти все подхватили грустную песню. Ее невозможно перевести, но они пели о Вальхалле, о горящей лодке с телом воина, о том, как он погиб и как он из Вальхаллы наблюдает за родными. Кэрита, Адела, Хельга и еще многие плакали. Вендела тоже держалась с трудом. Викинги поднялись по лестнице, пробитой в скале, и в последний раз взглянули на лодку. Та покидала вик не погасая.
Дальше был пир. Мясо, рыба, эль. Говорили об Ингваре, о его подвигах. Пели много песен, плакали, даже смеялись иногда. Хельга не ела и не пила. Она так и сидела с каменным лицом, и некоторые даже стали опасаться, что несчастная лишилась рассудка. Хельгу увела Кэрита, сама едва стоявшая на ногах. Все шумели, но холодная тишина так и не растворилась, и Вендела чувствовала ее кожей. Она никак не могла выкинуть из головы горящую лодку.
А в своем старом домике Хельга сидела за столом, уронив голову на руки. Горе накрыло ее. Предыдущие дни она еще не понимала всего ужаса. Не осознавала, что повторяется худший кошмар в ее жизни. Тогда она была совсем молодой, неопытной и беспомощной. Сейчас прошло много лет. Но новое горе ударило ее еще сильнее. Кэрита тоже была здесь, наблюдала украдкой за матерью. Все думали, что Хельга сошла с ума. Может, и сошла. По крайней мере, она не чувствовала в себе сил думать. Она позвала Кэриту и попросила сесть рядом. Дочь послушно села. Хельга не знала, что делает, но почему-то ей казалось, что это правильно.
— Я не говорила с тобой о папе. Самое время.
Кэрита, кажется, онемела. Да, она думала, что мать лишилась рассудка.
— Точно самое время? — робко переспросила она.
— Самое, — вздохнула Хельга. — Его звали Гуннар. Это ты знаешь. Ты Кэрита, дочь Гуннара. Он был таким же рыжим, как вы, — Хельга улыбнулась, глядя на почерневший стол. — Меня, как и сестру, выдали замуж по любви. Родители были бедны, и им было неважно, кого мы выберем. Я выбрала его. Он был тоже беден, лишь немного богаче нас, но это ничего. Мама с папой его любили. Мы были счастливы. Ходили по берегу босиком, смотрели на луну. Мы поженились, он построил этот дом, — она обвела глазами комнату, — все это он построил. Мы думали, это временно. Что вот-вот мы соберемся с силами — и он построит новый большой дом... Но это были мечты. Хотя он даже начал.
Вдруг дверь скрипнула. И мать, и дочь обернулись. Вошел Рагнар. На нем лица не было. Хельга кивнула ему на стул и продолжила:
— Он сказал, что закончит, когда вернется. Прямо как ты, Рагнар, сказал Отталии. Только ты сдержал слово… А я всегда хотела семерых детей. Не знаю, почему именно семерых, но мне казалось, что когда в моей семье будет семь детей, она станет очень счастливой, — Хельга грустно усмехнулась. — Да видно, не стать нашей семье счастливой… Когда Гуннар уходил, я ждала четвертого ребенка. Я хотела назвать его, если будет мальчик, Гуннаром — в честь отца. Помню, когда он уходил, мы сильно поссорились… Он стал много пить, а я ругала его. Ох, жалко мне, что ли, было?! Мы так и не помирились перед его уходом. Я не вышла его провожать.
Хельга закрыла лицо руками и беззвучно заплакала. Лишь острые плечи ее тряслись. Кэрита бросилась ее утешать. Хэльга смогла продолжить только через несколько минут. Ее голос дрожал, руки не слушались.
— Я злилась, я ужасно злилась на него. За бедность, за незаконченный дом. А на его похоронах я первая пускала стрелу в лодку. Он улыбался. Мне передали, что последними его словами было: «Прости, Хельга, любовь моя, я буду ждать тебя там». Я его, конечно, сразу простила, а толку?
Хельга снова заплакала, но не без труда подавила очередной приступ рыданий.
— Я тогда от горя родила… слишком рано… Ребенок, мальчик, почувствовал: что-то случилось. Так я похоронила двух Гуннаров сразу. Сына положили ему в лодку.
Кэрита и Рагнар переглянулись. Рагнару было уже восемь, и он помнил что-то такое, но очень смутно, ведь ему никто ничего не объяснял. А у него были и другие заботы.
— Я их потеряла… — срывающимся голосом прошептала Хельга. — Обоих. И я себе этого никогда не прощу. Я старалась быть вам хорошей матерью. Никогда не ссорилась с вами, чтобы… чтобы… а теперь… теперь я потеряла еще одного сына.
Она зарыдала громко, как в последний раз. Кэрита кинулась к ней.
— Мама! Мамочка!
Она обнимала ее, говорила ей самые нежные слова. Хельга, казалось, не видела и не слышала Кэриту. Рагнар побежал за Фрейей.
Так Хельга теряла рассудок. Она не ела, не пила. Слезы лились рекой, и дети боялись за ее жизнь. Они надеялись только на силу духа Хельги. И были правы.
XXXIX
Матс стоял за углом. Он боялся, топтался на месте, переминался с ноги на ногу. Он пытался набраться сил, но у него никак не выходило.
Кэрита сидела на ступеньках крыльца своего дома, обхватив голову руками. Было раннее утро. Ясное, тихое и очень солнечное. Утро после похорон Ингвара. Кэрита не знала, что кто-то наблюдает за ней. Движения ее казались скованными, и вся она стала как будто старше. Она была просто наполнена печалью, которая была больше, чем она сама, и накрывала все вокруг нее.
Матсу казалось, что он любил ее всегда. И всегда будет любить. Он сам сначала не знал, что ее любит… Нет, не так. Он знал всегда. Он точно не помнил. Но это пустяки. Сейчас его сердце разрывалось вместе с ней. «Давай же! — говорил он себе шепотом. — Ты же нужен ей, глупый! Нужен ей сейчас, понимаешь?! И ты должен подойти». Матс и сам не знал, какая сила заставила его выйти из тени. Начиная с последующей секунды и до конца жизни он не мог понять, откуда в нем взялась эта смелость. Он тут же запаниковал и отчаянно захотел скрыться снова. Но было поздно.
— Матс? — Кэрита оторвала руки от лица и как-то странно на него посмотрела.
Когда он почувствовал на себе взгляд ее карих глаз, он уже ничего не соображал и не знал, что говорит.
— Да…
Кэрита усмехнулась. Но не так, как раньше. С грустью. И Матс отдал бы все на свете, чтобы не было столько горя в ее улыбке.
— Что ты здесь делаешь? — Кэрита подняла одну бровь.
— Эээ… Я… — Матс отчаянно искал, за что зацепиться глазами. Не находил. — Я мимо шел…
— Куда?
— Эм… К морю! — он выпалил первое, что пришло в голову, даже не сразу догадавшись, как глупо это прозвучало. Море было совсем в другой стороне.
Кэрита улыбнулась. Все еще грустно, но уже с каплей смеха. Она подвинулась. Матс сел. Он мучился, не зная, как найти тему для беседы, но, к его облегчению, Кэрита через пару мгновений тишины заговорила сама:
— Любишь сидеть у моря?
Он кивнул.
— Я тоже люблю. Странно, что я тебя там ни разу не видела. Хотя… — она задумалась и, казалось, почти забыла, что собиралась плакать, — я же хожу туда по вечерам только. Так, знаешь, когда солнце село уже, но еще все видно. Сумерки — красивое слово. Все вокруг такое серое, но море еще отливает синевой. Красиво, правда? Я люблю там думать. Когда меня никто не видит. Никто-никто. Я могу погрустить, побыть в том настроении, в котором хочу. Это ведь важно — побыть собой иногда, правда?
Матс кивнул. Она говорила медленно, непохоже на себя. Но он слушал как завороженный. Она говорила слишком много, но зато как искренне! И эту открытость миру в ее словах он больше всего любил. Он не знал, как ей хватает храбрости говорить обо всем, что творится в ее голове. Она никогда не была в его глазах сильной, как, например, Бринхилд, но она никогда не показывала своих слабостей и всегда сохраняла какую-то детскую радость. А сейчас он чувствовал, что она открыла ему важную часть своей души и никогда до него она этого никому не говорила. Почему она это сделала? Матс не знал. Он чувствовал, что Кэрита тоже не знает. Просто, наверное, она умела говорить, а он — слушать.
— Я туда не всегда хожу, только когда одиноко, — продолжала Кэрита, — когда все уезжают… Летом много раз там сидела. Думала. А сейчас… сейчас… — голос ее задрожал, — сейчас и море не помогает…
Она закрыла лицо ладонями. Ее плечи затряслись, у нее не было сил больше говорить. Матс просидел несколько секунд в растерянности, а потом набрался смелости, чтобы дотронуться до ее плеча. Он не знал, что делать дальше, поэтому так и остался сидеть, положив ладонь на ее воротник. Подумав, он сказал, медленно подбирая нужные слова:
— Кэрита… Я не могу понять, что ты чувствуешь, ведь единственных, кого я потерял — родителей — я даже не помню, а это далеко не одно и то же. Но мне кажется, тебе станет чуточку легче, если ты мне расскажешь о том, что чувствуешь. Я тебя просто послушаю…
Сказал тихо так, робко. Без надежды на успех. Но Кэрита расслышала каждое слово. Она отняла от лица руки и, всхлипывая, принялась говорить. Сначала слова давались ей с трудом, но чем больше она рассказывала, тем легче ей становилось. И говорить, и жить.
— Понимаешь, у меня всегда было две опоры. Две ноги, руки, стрелы… Как хочешь называй, но ты, кажется, понял. И я на них держалась. Всю жизнь. У меня не было отца, мать была занята. У нее и без меня проблем хватало. А братья… Они были для меня всем. Абсолютно всем. Они носили меня на руках в прямом смысле, рассказывали мне сказки, играли в любые игры, стоило мне только захотеть… И конечно, я любила их двоих всегда больше жизни, намного больше жизни. Да что это я, я ведь их и сейчас также люблю… И тут как топором по голове — Ингвара нет. Этого я не могу объяснить, это… как будто отрубили полтела, жизнь сократили вдвое. Да, как-то так. Он унес в Вальхаллу не только свою жизнь, он забрал полменя и пол-Рагнара. И всю мать. А сам он остался здесь, с нами. И мы ведь не можем его отпустить… Никто из нас. Это горе будет с нами всегда. А Ингвар… У меня сердце разрывается, когда я думаю о нем… Он прожил почти девятнадцать лет… Всего-то. Интересно, о чем последнем он подумал? Он ведь столько всего не успел, столько всего не увидел. Он сказал, что когда вернется, то научит меня кидать топоры. Не научит. Никогда. Ох… Я бы лучше сама умерла, чтобы он пожил еще хоть немножечко. Но… но сколько же он не успел! Ой, я пошла по второму кругу. Значит, все. Ну вот, — она вздохнула. — Как-то так.
Матс растерялся. Его так тронула ее история, что он как будто сам все это прожил. Он не придумал никаких слов утешения, хотя очень старался, поэтому снова заметив слезы в ее глазах, он, сам не зная, что делает, протянул руку, и она охотно прижалась к нему. Он обнял ее. Он не мог дышать сам, потому что ощущал на плече ее дыхание. Он поднял руку и осторожно провел по ее волосам, еле дотрагиваясь до них кончиками пальцев. Потом еще раз. И еще. И он мог бы сидеть так вечно, одновременно страдая от ее горя и умирая от своего счастья. Но через пару минут она отстранилась. Он понял, что настало время что-нибудь сказать.
— Я могу только догадываться, каково тебе, но, кажется, очень плохо. Я даже представить не могу, как тяжело тебе, но я не сомневаюсь, что ты справишься и, пусть не станешь уже прежней, сохранишь радость и любовь к жизни. И я надеюсь, что после того, как ты мне все рассказала, тебе стало хоть немного легче. А Ингвар в Вальхалле, я в этом не сомневаюсь. Он смотрит на тебя оттуда, — он указал на небо, — и радуется, что вы с Рагнаром живы. Я, — он вспомнил, зачем пришел, и, спохватившись, вынул из кармана клочок пергамента, — вот… это тебе.
Он протянул ей то, что держал в руке. На пергаменте были аккуратным почерком выведены ровные строчки. Кэрита взяла. Она долго рассматривала подарок, крутила в руках, переводила взгляд со строчки на строчку. Матс пристально следил за ее глазами. Сердце его на пару секунд остановилось. И тут Кэрита заплакала. Слезы алмазами стекали по ее щекам, падали на платье. Матс в этот раз не утешал ее — а как? Кэрита очень долго благодарила его, вытирая ладонями щеки. Матс почувствовал, как краснеет, и решил: самое время уходить. И он ушел. Она, как ему показалось, не заметила. Она все еще плакала, бережно держа в руках пергамент.
Он ушел с какой-то необъяснимой легкостью на сердце. Ей лучше. И ей понравились его стихи. Он писал их всю ночь и почти не спал. Сжег целую свечу, и Сумарлитр будет отчитывать его. Но это пустяки. Замысел удался.
Да, почти. Матс предусмотрел все, кроме одного. Кэрита не умела читать.
XL
Наступила осень. Быстро так, как и всегда. В начале осени всегда кажется, что только вчера была весна. Венделе всегда казалось. Но осень наступила. Дни все укорачивались, а на улице становилось все холоднее. Трава, и без того желтая, вовсе потеряла сходство с живыми растениями и превращалась во что-то, напоминающее коротко стриженную солому. Небо все чаще висело над головой угрюмо, сурово и часто плакало. Но иногда случались и солнечные дни, сохранившие привкус лета. Это было тяжелое время для всех. Мужчины чуть ли не ночевали на полях с косами, а женщины утопали в заботах. Но эти заботы только начинались. Еще и половины заготовок не было сделано. Трудились с утра и до самого вечера. Варили, сушили, убирали.
Хэльвард и Йорген целыми днями были в поле: снимали урожай, а от Бринхилд на кухне толку было мало, поэтому Фрейя отослала ее готовить животных к зиме. Венделу же она оставила подле себя, и вдвоем они заготавливали запасы на зиму.
В деревне на Руси Велимира проходила через это каждый год, и теперь Вендела думала, что ей будет легко. Но ошиблась. Здесь готовили совершенно по-другому, так что ей пришлось учиться всему с самого начала. Фрейя была терпеливой наставницей и объясняла каждую мелочь. Вендела старалась угодить ей и сделать все правильно. И у нее получалось, правда, далеко не сразу. Но те дни и вечера, проведенные с Фрейей за домашними хлопотами, надолго остались в памяти Венделы. Они сушили зерна, варили ягоды, солили овощи, как и все женщины деревни. Но добрую треть заготовок составляли травы. Фрейя продолжала иногда ходить за ними в лес, но уже намного реже. У Венделы голова кругом шла от такого обилия названий и, что самое страшное, — способов приготовления. С каждым растением нужно было обращаться по-разному: что-то сушить, что-то варить, что-то держать в холодной воде, что-то толочь, что-то рвать, а что-то закручивать в трубочки. Фрейя пыталась рассказать Венделе о нескольких травах, но только еще больше запутала ее. Целебные свойства растений так и остались для нее загадкой.
Остальные тоже делали заготовки. Адела пыталась научить чему-то Грид и вместе с ней понемногу заполняла три огромные кладовки дома конунга. Сумарлитр как мог старался готовить, но у него не всегда получалось, и Матсу приходилось помогать ему по ночам, когда тот спал. Хельге и Кэрите в этом году было легче. Вопреки опасениям детей, Хельга оправилась от своего горя и не сошла с ума. Дочь старалась проводить около нее все время и не оставлять одну, успевая при этом еще и работать в хлеву. Они делали все в полной тишине и лишь иногда пели любимые песни. Отталии в этом году пришлось непросто. Ей нужно было обеспечить едой на всю зиму себя и мужа и, желательно, не отравить ни себя, ни его. Рагнар достроил дом, как и обещал, и тот тут же стал уютным. Ничего не осталось от полупустой комнаты, в которой Отталиа провела лето. Теперь здесь было тепло и весело.
Вендела молча удивлялась, как же суровые воины вдруг превратились в мирных земледельцев и скотоводов. Она никак не могла понять: кто же они? Чего в них больше — лета или осени?
XLI
Матс пытался приготовить ужин. Он весь день провел в поле и ужасно устал. Его тело, не привыкшее к такой тяжелой работе, болело и ныло. Сумарлитр ушел рассказывать детям сказки, но его воспитанник на этот раз отказался сопровождать его. Он не мог опять идти куда-то, к тому же нужно было приготовить что-нибудь поесть. Не то чтобы Матс готовил редко, но в тот вечер почему-то все шло не так: ложки падали на пол, огонь горел слишком сильно, нужные продукты не находились. Матс с трудом сдерживал нехорошие слова. Поэтому, когда раздался стук в дверь, ему пришлось потратить несколько секунд, чтобы прийти в себя. Но не успел он даже повернуться в сторону входа, как оттуда уже показалась рыжая головка Кэриты.
— Можно? — довольно робко спросила она.
Матс потерял дар речи и, как ему показалось, даже покраснел. Он застыл на месте, и очередная ложка выпала у него из рук.
— Ой, а что у тебя так горелым пахнет?
Кэрита, забыв, что не получила ответа на свой вопрос, влетела в хижину и принялась мешать злосчастный суп. Матс опомнился, поднял с пола ложку, хотел было оттеснить гостью от очага, но та продолжала мешать то, что было в котелке.
— Ты ведь позволишь мне помочь? — осторожно спросила она, и Матсу ничего не оставалось, кроме как подчиниться.
Кэрита тут же почувствовала себя как дома. Она почистила и порезала еще несколько овощей, добавила трав, каких нашла, и запах, разносившийся по хижине, стал очень даже приятным.
— Ты ведь не против, если я тоже поем немного? Я только из амбара.
Матс кивнул. Он никак не мог понять, зачем Кэрите понадобилось навещать его и исправлять его стряпню.
— А тебя разве не ждет мама?
— Я предупредила ее, она не против, — сказала Кэрита, ставя тарелки на стол.
Вдруг она спохватилась и подбежала к порогу, где, входя, оставила корзинку. С ласковой улыбкой она вручила ее Матсу. Тот уже в который раз за эти десять минут почувствовал себя неловко и пробормотал: «Спасибо», даже не успев посмотреть на подарок. Кэрита притворно надулась. Матс в который раз подумал, что он полный идиот, и принялся копаться в корзинке. Там оказалась одна банка с вареньем и две — с засоленными овощами. Вот теперь Матс мог по-настоящему поблагодарить гостью. Они с Сумарлитром делали заготовки, но их было очень мало, и Матс в глубине души был не уверен, что их можно будет есть. Кэрита пожала плечами и грустно улыбнулась:
— Мы с мамашей привыкли делать больше. А нам-то двоим немного надо. Вот и раздаем. Если нужно, я потом еще принесу.
Матс снова тепло поблагодарил ее и пригласил за стол. Сначала ели молча, лишь Матс один раз похвалил суп, который правда получился очень вкусным. Спустя, наверное, минут пять он наконец набрался смелости и выдавил из себя довольно связную фразу:
— Слушай, я хотел спросить… в общем, я могу тебе чем-нибудь помочь?
Он не смог сформулировать это по-другому, хотя получился странный вопрос. Все прочие варианты казались ему слишком грубыми и нетактичными. Он боялся, что Кэрита его не поймет, но она, к счастью, поняла. Она смутилась и уставилась в свою тарелку.
— Вообще-то да, — она прикусила губу, — я хотела тебя попросить… ты не мог бы… научить меня читать?
Последние три слова она выпалила на одном дыхании и покраснела. Матс опешил.
— А ты не умеешь? — спросил он и тут же пожалел.
Кэрита, все еще не поднимая глаз, помотала головой.
— Да, конечно, — поспешил ответить Матс, — но почему не Сумарлитр?
Кэрита вздохнула:
— Не знаю. Не хотела отвлекать его. У него и так много дел.
Она наконец взглянула на него, и он ободряюще кивнул, попытавшись улыбнуться. Кэрита просияла. Она убрала со стола, несмотря на все уговоры Матса. Тем временем он нашел бересту и чернила.
Кэрита подвинула свой стул к нему, и он, стараясь скрыть смущение, принялся объяснять. Сначала он с трудом вытягивал из себя слова, но убедившись, что Кэрита очень внимательно и с интересом его слушает, стал говорить свободнее. Он аккуратно вывел на кусочке коры руну.
— У каждого звука, который мы произносим, есть свой символ. Все вместе эти символы — руны — составляют алфавит или футарк. Футарк делится на три рода — эттира. В каждом по восемь рун. Это буква, которую я сейчас написал — «скот» или «богатство». Она означает звуки «ф» и «в». Например, в слове «викинг» эта буква стоит первой. Вот так. А теперь напиши сама.
Кэрита выводила руны медленно и старательно, от усердия очень мило, как заметил Матс, высунув язык. Сначала у нее получалось криво, но к концу строчки палочки выровнялись и стали похожи на приличную руну.
Потом Матс объяснил ей еще одну руну, а потом еще одну. За вечер они выучили целый эттир. Постепенно Кэрита смогла составлять слова и медленно читать руны, написанные Матсом. Матс со временем забыл о своей стеснительности и к концу вечера совсем расслабился.
Сумарлитр, вернувшийся, когда за окном уже стемнело, застал, к своему удивлению, своего воспитанника и Кэриту склонившимися над куском бересты. Оба они очень удивились, когда заметили, что уже так поздно. Кэрита заторопилась домой, пообещав витавшему где-то в облаках от счастья Матсу, что завтра зайдет еще. Когда она ушла, Сумарлитр спросил у своего воспитанника, что они делали. И весь оставшийся вечер Матс рассказывал историю про суп, варенье и руны. Сумарлитр остался очень доволен. Не только из-за корзинки. Хотя из-за нее тоже.
Кэрита приходила почти каждый вечер после работы, часто с подарками, так что Матс и Сумарлитр остались обеспечены на всю зиму. К концу осени Кэрита научится читать и писать, но это будет позже.
А пока она вернулась домой, забилась в угол со свечой и попыталась разобрать несколько рун на клочке пергамента, который бережно хранила под подушкой.
XLII
Летели осенние дни. Урожай давно собрали, и на деревню пролился целый океан дождей. Стало совсем холодно, и невозможно было выйти на улицу, не отморозив руки. Листья с деревьев уже давно облетели и теперь гнили во влажной земле. Все заготовки сделаны, кладовые заполнены доверху, дрова аккуратно сложены в сараи, туда же убраны все инструменты. В воздухе запахло зимой.
Тогда устроили Праздник осени. Венделе объяснили, что это самый важный праздник в году: на нем приносят больше всего жертв богам и сильнее всего веселятся. Венделе велели надеть ее лучшее платье, окрашенное вайдой*. На подоле и рукавах Фрейя вышила руны белыми нитками. Это было то самое платье, которое она подарила дочери в день ее прихода во фрит. Фрейя распустила Венделе густые каштановые волосы и заплела передние пряди так же, как это делала Бринхилд. Венделе дали плащ с волчьим мехом на воротнике. После долгих недель или даже месяцев, проведенных в мятых, а иногда и вымокших под дождем платьях с вечно серо-коричневыми подолами, Вендела наконец почувствовала себя красивой. И не она одна. Все в тот вечер надели свои лучшие наряды. Бринхилд была в ярко-красном платье, Отталиа — в бежевом. Она зашла поздороваться перед праздником. Венделе показалось, что она похудела немного и побледнела, но выглядела счастливой.
Праздник начался уже в сумерках. Факелы, расставленные вдоль улиц, ярко освещали дворы. На площади горел огромный костер, тут же стояли накрытые столы. Каждая хозяйка принесла что-то, так что еды хватало с большим запасом. Собрались гости, сели. Но к угощениям никто не притрагивался. Сумарлитр, как обычно, произнес несколько слов о богах. После — жертвы. Вендела вздохнула. Ну как же без них? Зарезали около десятка голов скота. Но и когда земля на площади пропиталась кровью, пир не начали.
Тормод вышел к костру и сказал громким, звучным басом:
— Викинги! Прошел еще один нелегкий год. Мы доблестно сражались и честно трудились. Впереди суровая зима — время, самими богами отведенное на отдых и восстановление сил. Отдохните, но не очень расслабляйтесь! Следующим летом мы вновь пойдем исполнять наш долг — бороться с теми, кто хочет навязать нам свою веру и своего короля! А пока набивайте животы и спите! За отдых! Скол!
Со смехом викинги подняли чаши: скол! Каждый сделал глоток терпкого эля, и в головах тут же стало ясно и весело. Опустошив тарелки с закусками и первые кружки, воины стали выходить на танцы.
Было холодно, Вендела посильнее закуталась в плащ. Собравшиеся исполнить свой ритуальный танец воины разрисовывали лица и тела заранее приготовленными красками. Рисовали символы, знаки и просто полоски. Кто-то заиграл в барабан, кто-то взял музыкальный инструмент со струнами, кто-то — что-то еще. Вендела не смогла разглядеть в темноте. Заиграла тяжелая, громкая музыка. Воины окружили огонь и начали танец. Они вырисовывали телами какие-то странные фигуры. Резко вперед, потом рывком в сторону, вверх, вниз и так еще много раз. Они походили на диких животных, они не думали. Они забыли, что имеют разум, и полностью оказались во власти своих тел. Они повторяли по нескольку раз одно и то же, делали все настолько одинаково и ритмично, что казалось, их связали веревками и дергают за ниточки. Сидящие за столом хлопали и топали в такт песне, иногда хором выкрикивая отдельные звуки. Венделе было страшно. Она в первый раз видела такое. Ей казалось, что весь мир — все здесь сошли с ума.
Но музыка вскоре стихла. Танцорам налили по щедрой порции эля. Официальная часть кончилась. Кто-то уже уронил голову на тарелку, кто-то горячо спорил, кто-то ругался, кто-то валился от смеха на землю. Вендела вглядывалась в небо, черное-черное, с блестящими звездами. Бринхилд рядом говорила о чем-то с Кэритой, с другой стороны Отталиа шепталась с Рагнаром. Вендела улыбалась, хотя никто не вспоминал о ней. Она чувствовала себя удивительно хорошо и спокойно. Была ли тому виной кружка эля или правда что-то случилось той ночью — она не знала. Но вдруг разрумянившаяся щека ее ощутила что-то холодное. А потом еще и еще. Белые алмазы сыпались с неба.
— Снег! Снег! — уже кричал кто-то.
— Зима! Зима! — подхватывали другие.
А снег все сыпался и сыпался. Викинги смеялись и радовались, прыгали как дети, ловя ртом снежинки. Боги послали зиму.
XLIII
Снег шел. Несколько дней шел не переставая. Земля, крыши — все покрылось белой глазурью. Отталиа и Рагнар несли воду. Рагнар нес четыре ведра, Отталиа — одно. Оба разрумянились на морозе. Шли, смеялись просто так и радовались. Тому, что снег лежит. Тому, что ручеек замерзает. Тому, что холодно и, когда говоришь, изо рта вылетают клубы пара. Тому, что они вместе.
Отталиа с ужасом вспоминала, что летом им вновь придется расстаться так надолго. Без него дом снова станет пустым и одиноким. Но утешала мысль, что наступила зима, и теперь, пока снег не растает, они будут вместе. Хоть бы он не растаял никогда!
Они подошли к дому. Крыша завалена снегом, как и двор, но к крыльцу ведет расчищенная дорожка. Там горит огонь, тепло. Не успела Отталиа поставить ведро на крыльцо, как в спину ей прилетел холодный снежок. Она, смеясь, обернулась, схватила горсть снега с перил и запустила прямо в лицо мужу.
Кое-как отряхнувшись, Рагнар побежал к ней, изображая порыв ярости. Отталиа залилась громким смехом, хватаясь за живот. Рагнар одним легким толчком повалил ее в сугроб, но она потянула его за плащ, и уже через несколько секунд они, обнявшись, смотрели на облака. Пушистые, белые, похожие на снег. Они лежали на земле, мех на их одежде насквозь промок, но они не замечали. Они рисовали валькирий, кидали друг в друга белый пух.
— Я люблю зиму, — сказала Отталиа, — люблю холод и снег.
Рагнар пожал плечами.
— Да, зима — хорошее время. Волшебное. Мне в детстве почему-то всегда казалось, что если чудеса случаются, то именно зимой.
Отталиа улыбнулась. Он взял в ладонь ее руку с тонкими пальцами, увешенными кольцами.
— Какая ты холодная! — воскликнул Рагнар, поворачиваясь набок. — И волосы все в снегу.
Он попытался стряхнуть снег с белых прядей. Коснувшись ее лица, он покачал головой:
— Милая, ты же вся замерзла! Пойдем домой, тебе надо погреться.
— Правда? — улыбнулась Отталиа. — Мне совсем не холодно.
Он взял ее на руки и донес до кресла у камина. Отталиа грела руки и ноги, сняв мокрый плащ. Краем глаза она наблюдала за мужем, расставляющим ведра с водой. Она распустила мокрые волосы и попыталась расчесать их пальцами. Отталиа смотрела на огонь, смотрела, как играют языки пламени, и улыбалась. Погруженная в свои мысли, она даже не заметила, как Рагнар подошел к ней со спины и накрыл пледом. Он тихо опустился в свое кресло. Они молчали. И Отталиа поняла, какая же она счастливая. И неважно, что им рано или поздно придется расстаться. Тогда все уже будет совсем по-другому. А ей хотелось запомнить каждое мгновение счастья, навсегда оставить все в памяти.
— Знаешь, Рагнар, — задумчиво произнесла она, — не надо, наверное, больше так делать.
— Как? — удивился Рагнар, оборачиваясь к ней.
— В снегу валяться. Пока не надо, — все так же задумчиво отвечала Отталиа.
— Почему? — Рагнар окинул ее внимательным, настороженным взглядом. — Все в порядке?
— Да-да, более чем, — улыбнулась она и заглянула ему в глаза. — Рагнар, у нас будет ребенок.
Она ждала любой реакции. Любой. Но все-таки удивилась. Рагнар не то что не стал кричать, смеяться или прыгать от радости. Он ничего не говорил. Жена внимательно следила за ним. Сперва на его лице читался испуг. Такой сильный, что Отталиа начала волноваться. Но уже через пару мгновений спокойная, счастливая улыбка разогнала страх. Он не смотрел на нее, он смотрел на огонь. И улыбался. Она положила руку на колено, и он накрыл ее ладонь своей. Почувствовав теплоту его руки, Отталиа успокоилась. Она знала, что значит его улыбка и что значит этот жест. Это значит высшую степень счастья, для которой не нужны слова. И слова правда были не нужны.
XLIV
Кэрита не хотела признаваться себе, какой трудной в последнее время была ее жизнь. Когда один брат ушел из дома, а другой — из этого мира. Когда Кэрите потребовалось немало усилий, чтобы вернуть мать к жизни. Когда находиться дома стало невыносимо. Но время все расставило по местам, и Хельга пришла в себя. Она не плакала, спала, ела и работала. Она по-прежнему оставалась любящей матерью и с еще большим рвением посвящала себя всю детям. Они с Кэритой вдвоем вели скромное хозяйство и вроде бы справлялись. С наступлением зимы почти все время пришлось проводить дома. Здесь, конечно, тоже находилась работа, но ее было совсем не так много, чтобы занять себя на целый день. Поэтому большую часть времени они проводили за разговорами у камина. Хельга рассказывала дочери о своей юности истории, которые никогда не кончались. Кэрита тоже находила о чем поговорить. И их дом даже стал уютным. Мать и дочь привязались друг к другу крепче, чем когда-либо, чувствуя, что они друг у друга в этом мире самые близкие люди.
Но несмотря на хорошие отношения с мамой, Кэрита не упускала возможности провести часок-другой в обществе друзей. Почти каждый день она встречалась с Бринхилд. Ходили друг к другу в гости или просто гуляли вдоль замерзшего берега. У них всегда находились темы для разговора, шутки; за много лет дружбы они научились понимать друг друга без слов. Им всегда было весело вместе, что бы они ни делали, и ни та ни другая не могла желать подруги лучше.
Когда Кэрита не была с Бринхилд, она навещала крошечную хижину на краю деревни. Там всегда ждали ее. На протяжении всей осени Кэрита училась читать. Руны поддавались ей с трудом, но все-таки поддались. К началу зимы она по слогам, медленно, но читала. И через несколько дней после первого снега Кэрита, с бьющимся сердцем дрожащими пальцами развернув кусочек пергамента, бережно спрятанного в комнате, наконец смогла прочитать. Плохие стихи, иногда совсем нескладные и неровные. Но такие добрые и искренние. Это был рассказ о воине, который попал в Вальхаллу. О том, как он сражается и пирует и о том, как скучают по нему близкие. А в конце строчка о том, что, если те, кто остался дома, будут помнить его, они его обязательно еще увидят. Сердце билось. По щекам катились слезы. Эти стихи, корявые и нескладные, казались Кэрите верхом совершенства. Потому что были написаны ей.
Накинув на плечи плащ, Кэрита выбежала из дома и помчалась к хижине Сумарлитра. Клубы пара сопровождали ее неспокойное дыхание. Подойдя к двери, она начала стучать. Много раз. Громко. Ей нужно было поблагодарить его. Во что бы то ни стало.
Дверь открыл слегка перепуганный Матс. Он понял, что случилось с его подругой в тот день, намного позже. А когда она бросилась ему на шею и крепко обняла, он просто стоял, ошарашенно хлопая глазами и пытался понять, в чем дело. Кэрита не отпускала его долго. Потом она сделала шаг назад и с самой большой благодарностью, которая только может быть на свете, заглянула ему в глаза:
— Спасибо, — произнесла она. — Спасибо тебе. За все.
И ушла, оставив его в недоумении. Матсу потребовалось несколько минут, чтобы сообразить зайти в дом.
Кэрита научилась читать, но ей не пришлось придумывать новую причину, чтобы приходить в дом к старику. Ей были рады просто так. Иногда она приносила что-нибудь из своего погреба, чем очень помогала Матсу и Сумарлитру. Обычно, когда она приходила, они с Матсом читали что-нибудь. У Сумарлитра были записаны истории о богах, великанах и прочих существах из других миров. Читали по очереди, вслух. С каждым днем руны Кэрите давались все лучше и лучше. Матс иногда просил ее написать что-то под диктовку, а потом исправлял ошибки. Бывало, они перекусывали все втроем, а если у Сумарлитра было хорошее настроение, он рассказывал им разные истории или они вместе о чем-то говорили. Почему-то в маленькой хижине Кэрита чувствовала себя дома.
Правда, с наступлением холодов Сумарлитр заболел. Матс очень нервничал, стал совсем бледным, а его синие глаза сделались еще печальнее. Кэрита волновалась за него, но, конечно, не так сильно, как за Сумарлитра. Она часто и подолгу сидела с ним, помогала Матсу с домашними делами, иногда даже приводила маму. Фрейя тоже каждый день навещала его, давала какие-то травы. Поджав губы, целительница говорила, что о выздоровлении рассуждать пока рано. За старика тревожилась вся деревня, и каждый хоть раз да пришел к нему.
Сумарлитр лежал целыми днями, жалуясь на боль в груди. Матс и Кэрита договорились сидеть с ним по очереди. В перерывах между дежурствами они разбирались с домашними делами, немного спали. Кэрита забегала к себе помочь маме. Они с Матсом теперь все дни проводили вместе, и Кэрита часто удивлялась, почему они так мало общались раньше. Они ведь так похожи.
XLV
Короткие зимние дни тянулись один за другим. Серые снежные утра. Долгие темные вечера. Снег лежал повсюду, а мороз не упускал ни одного случая попасть в дом через открытое окно или дверь. Но деревня не умирала, даже не спала. Викинги, привыкшие к суровым и долгим холодам, не сидели дома. Они гуляли, ходили друг к другу в гости. Дети играли в снежки, взрослые катались на лыжах. Вендела так и не смогла освоить это занятие. Хэльвард и Бринхилд хотели было ее учить, но она либо ехала слишком быстро и уже через несколько секунд оказывалась в сугробе, либо не ехала вообще.
Попробовав пару дней, Вендела бросила эту затею и заявила, что лучше она поможет Фрейе дома. Хотя Фрейя справлялась и сама. Дел было совсем немного, у нее даже оставалось достаточно свободного времени, которое она тратила на шитье или прогулки в лесу. Можно вывести человека из леса, но лес из человека вывести не под силу никому. Фрейя на всю жизнь оставалась привязанной к этому месту, как ни старалась это отрицать.
Бринхилд продолжала учить Венделу, не без удовольствия замечая, что у сестры с каждым днем получается все лучше и она почти готова к сражениям. Бринхилд, посоветовавшись с отцом, решила взять сестру с собой летом, но еще не говорила об этом с ней. Она уже пробовала давать Венделе настоящее оружие, и сестры несколько раз дрались на мечах. Вендела была в восторге. Настоящее оружие! Тяжесть в руке, холод меча и звук соприкосновения лезвий. После первой «схватки» Бринхилд сказала сестре слова, которые навсегда отпечатались в памяти последней.
— Завораживает, правда? И ведь это зависимость. Попробуешь раз, захочешь еще. А если будешь участвовать в настоящем бою и отстаивать свою веру и справедливость — никогда не будешь прежним. Это приговор. Если ты воин (а ты, моя дорогая, уже почти что он) ты не сможешь стать другим. Никогда. Война — кошмар, не спорю. Но если ты знаешь, за что сражаешься, и не боишься смерти… Я не могу тебе это объяснить, это надо почувствовать. После боя не возвращаются. Никогда. Тот, кто вернется, уже совсем не тот, кто на него шел. Но со временем ты перестанешь это замечать. Это превращается в привычку, хотя бешеный стук сердца, когда бьют барабаны, унять невозможно. Не знаю, как остальные, но я в бою чувствую себя частью чего-то очень важного, великого. Я знаю, что и зачем делаю. Ну и какой ценой. Знаю где-то глубоко внутри, но не думаю об этом. Я ни о чем не думаю. Я слушаю музыку орудий. Музыку войны.
Вендела не все поняла тогда, но поймет после. А пока она просто запоминала каждое слово.
Йорген работал, занимался хозяйством, изредка проводил вечера с другими воинами за кружкой эля. Но чаще он был дома. С женой и детьми. Вендела надолго запомнила эти вечера. Когда ветер свистит за окном. Снег летит, и не видно даже соседнего дома. Лютый холод, зуб на зуб не попадает. Но у очага, где они все впятером, тепло. Все сидят вместе, под тремя шкурами, в самых теплых вещах и пьют горячий травяной отвар. Сидят и разговаривают, а иногда просто слушают, как потрескивают в очаге дрова. Но чаще всего кто-нибудь рассказывал истории. Самые разные — страшные или смешные, про любовь или смерть, про людей или богов.
Как-то раз в один из таких вечеров заговорили про Асгард.
— Зачем там стена? — удивилась Вендела. — Никто ведь не может победить богов или напасть на них в их городе?
— Любому городу нужна стена, — ответила Бринхилд и обернулась к Фрейе. — Мам, мы, кажется, не рассказывали Венделе эту историю? Расскажешь?
Фрейя вздохнула, ласково улыбнулась и, откашлявшись, хрипловатым таинственным голосом начала:
— Однажды, когда Тор отправился в Йотунхейм сражаться с великанами, к Асгарду подошел незнакомый человек. Это был великан. Но он был совсем один и без оружия, так что асы решили, что он не причинит им вреда. Великан сказал, что построит вокруг Асгарда неприступную стену в обмен на богиню Фрейю, Солнце и Луну. Асы возмутились, но, посовещавшись, все же решили назначить ему срок полтора года. Мастер согласился и попросил лишь, чтобы ему помогал его конь Свадильфари.
Вскоре началась работа. Конь был огромного роста, к тому же умен и неутомим. Строительство продвигалось очень быстро. Асы в ужасе смотрели на это, а Фрейя проливала горькие слезы. Наконец всем стало ясно, что великан успеет построить стену. До конца срока оставалось два дня, а работа была уже почти закончена. Асы собрались на совет. Им совсем не хотелось платить мастеру. Помешать окончанию строительства поручили Локи, который и убедил богов принять предложение великана. Локи поклялся найти решение.
На следующий день, когда Свадильфари перетаскивал очередную глыбу, из леса выбежала кобыла. Увидев ее, Свадильфари порвал ремень и кинулся за ней. Хозяин не смог его остановить. Мастер тщетно искал коня в лесу.
Асы весь день с тревогой ждали возвращения великана, но он не пришел. Срок кончился, а каменщика все не было. Он вернулся лишь к вечеру второго дня и тут же начал обвинять асов в предательстве. Не без помощи Тора богам удалось усмирить разозленного великана. Молот громовержца раскроил ему череп, и он упал замертво.
Асы сами достроили стену, однако они не были так искусны, как великан-каменщик, и в этом месте стена менее прочная. Асы печалились о содеянном, ведь им пришлось пойти на обман. А Локи еще долго не появлялся в Асгарде, ведь это он превратился в кобылу. Но колдовство было очень сильным, и Локи не мог вернуть свой облик еще несколько дней. Спустя некоторое время кобыла, в которую обернулся Локи, принесла жеребенка с восьмью ногами. Его назвали Слейпниром и подарили Одину. Быстрее Слейпнира не было никого во всех мирах. С тех пор верховный ас ездит на нем.
Когда Фрейя закончила, на улице все еще пела вьюга, а Бринхилд, Хэльвард и Вендела словно дети тихо посапывали в своих пледах.
XLVI
Как сказал когда-то Сумарлитр, зимы здесь долгие. С каждым днем на улице становилось все холоднее, а бедному старику — все хуже. Он ужасно похудел, почти совсем не ел. Если спал, то недолго и тяжело. Фрейя не могла проводить с ним все время, ведь ей нужно было лечить детей со всей деревни, которые то и дело простужались, и заботиться о собственном доме. Она заглядывала несколько раз в день, проверяла Сумарлитра, и, отдав распоряжения, уходила.
Часто приходили и ее дети. Бринхилд — помочь Кэрите, Хэльвард — подбодрить Матса. Вендела тоже просиживала у больного долгие вечера. Сердце ее обливалось кровью при виде мучений человека, который сделал для нее так много. Но она не могла помочь. Ничем. Все, что она могла, – быть рядом. Она, как и Бринхилд, рвалась помогать с домашними делами, но Кэрита справлялась сама.
Она почти не выходила из дома Сумарлитра — разве что спросить у Хельги, все ли у нее в порядке, не нужна ли она дома. Но Хельга справлялась сама и ни о чем ее не просила. Она хорошо понимала дочку. Позволяла ей ночевать у постели Сумарлитра, не приходить домой по несколько дней. Кэрита отдавала всю себя. Давала старику лекарствами, следила за домом, готовила еду, дежурила у Сумарлитра и заставляла Матса немного поспать. Она почему-то чувствовала себя на своем месте. Чувствовала себя нужной. Она и вправду была здесь нужна.
Матс не ел и не спал. Отказывался разговаривать. Днями напролет держал бы руку Сумарлитра в своей, если бы не Кэрита. Синие грустные глаза переполняла боль и тоска. Все вокруг теряло для него смысл, и ничто не могло его вернуть. Кэрита робко напоминала ему, что нужно есть и спать, а то он забывал. Иногда подруга пыталась отвлечь его: писала что-то и просила исправить ошибки или почитать с ней. Хэльвард, приходя, пытался говорить с другом, выгонял его на улицу. Матс покорно делал все, что от него хотели, а затем снова погружался в небытие. В любое другое время он умер бы от счастья от такого внимания Кэриты, но сейчас не мог думать об этом. Он поблагодарит ее позже и будет благодарить всю жизнь. А сейчас он не мог. Но она и не просила.
Так прошло несколько месяцев. Жизнь Сумарлитра сыпалась, как песок свозь пальцы. Но вот в одно утро ему как будто стало лучше. Он ел, даже говорил. Матс и Кэрита думали, что он поправляется. К обеду Сумарлитр попросил Кэриту, сидящую у его кровати, позволить ему поговорить с Матсом. Она кивнула, позвала друга и ушла домой.
Матс вошел. Он нервничал. Чувствовал что-то нехорошее. Он сел и взял руку Сумарлитра в свои ладони. Холодные, как снег на улице.
— Мальчик мой, — ласково сказал Сумарлитр. Слова его то и дело прерывались кашлем. — Я ухожу. Я чувствую. Знаю. Сегодня. Не надо плакать обо мне. Я прожил долгую жизнь, а тебе она еще предстоит. Смирись. Ты справишься, я знаю. Я должен тебе сказать кое-что. Во-первых, спасибо тебе за все те семнадцать лет, что ты был со мной. За то, что появился. Ты скрасил мне эти годы, и я благодарен богам, что они послали мне тебя. Прости, что не смог стать настоящим отцом. Не смог научить тебя военному делу. Но ты научился и без меня. Ты замечательный, добрый, умный и очень сильный человек. Я горжусь тобой.
Матс слушал молча. Глаза его тревожно следили за лицом, движениями старика.
— Конечно, я оставляю тебе дом и все, что у меня есть. Правда, немного нажил. Но ты сможешь грамотно этим распорядиться. У меня есть немного денег в сундуке — все, что я скопил. Я не знаю, когда они понадобятся тебе, но пусть лучше они будут. Снеси дом. Прошу тебя. Не оставляй все так, как было, ради уважения ко мне. Разбери его и построй новый большой красивый дом. Просторный, для целой семьи, — он улыбнулся. — Немного погодя, приведи туда жену и живи там. Но только не забывай о нашей хижине.
Матс смотрел на Сумарлитра, как будто старался запомнить его. Запомнить каждую морщинку, запомнить звук его голоса.
— У меня есть просьба к тебе, — продолжал старик. — Я вел летопись. Может, ты знаешь. Это начал еще мой предшественник. Он записывал сказания о героях, об основателях этой деревни, записывал местные предания. Когда его не стало, я решил упорядочить это. Аккуратно переписав все, что он оставил мне, я узнал от каждого жителя деревни о его предках и записал все истории. Когда и это было сделано, я стал записывать то, что происходило вокруг. Когда собирали урожай, когда женились, когда хоронили, когда воевали. Писал о каждой семье, любую мелочь. Я с гордостью могу сказать, что сделал большое дело. Теперь я хочу передать его тебе. Пиши обо всем, что здесь происходит. Я не знаю, зачем это нужно, может, кому-нибудь пригодится. Ты сохранишь мое дело?
Матс кивнул. Он ничего уже не чувствовал. Сумарлитр провел слабой рукой по его щеке.
— Ну что ты? Все мы умрем когда-нибудь. Мое время настало. А теперь иди и позови Кэриту. Я хочу проститься с вами обоими. Больше никому ни о чем не говори. Не хочу, чтобы поднимали шум.
Матс, будто деревянный, встал и пошел за Кэритой. Она сразу поняла, что случилось, и, бросив все, помчалась к хижине. Сумарлитр дышал с трудом. Собравшись с силами, он сказал:
— Прощайте, дети. Берегите друг друга и меня не забывайте. Нагнитесь, я поцелую вас.
Кэрита наклонила голову, и Сумарлитр коснулся ее лба умирающими губами. Затем он поцеловал и Матса.
— Ну вот и все, —– улыбнулся Сумарлитр. — Да благословят вас боги.
Он закрыл глаза. Еще несколько раз его грудь тяжело поднялась и опустилась. А потом остановилась. Он больше не дышал.
Матс не двигался. Кэрита накрыла его руку ладонью. Шло время. Тело лежало безжизненное, но как будто еще живое. Кэрита разрыдалась. Она пыталась сдержаться, чтобы не рвать сердце друга еще сильнее, но не смогла. Она упала в его объятия и плакала. Его рубашка насквозь промокла.
Матс чувствовал обеими руками, как трясутся ее плечи. Зарывшись лицом в ее волосы, чувствовал их запах. Он был бы на седьмом небе от счастья в любой другой день, понимая, что она обвила руки вокруг его шеи и он держит ее в объятиях. Но не сегодня. В любой другой день он сошел бы с ума оттого, что она плачет. Но не сегодня. Сегодня он был благодарен ей за это. Потому что в этом океане не было заметно его собственных слез.
XLVII
О смерти Сумарлитра в деревне узнали, когда Фрейя и Вендела пришли навестить больного. Но вместо него они нашли Матса и Кэриту, молча сидящих друг напротив друга за хлипким деревянным столом.
Оба, уронив голову на руки, как будто не замечали гостей. Фрейя и Вендела переглянулись и зашли в комнату, где лежало безжизненное тело старика. Уже холодное, но словно живое. Как будто он стал моложе. На лице разгладились морщины, глаза закрыты. На губах застыла та самая улыбка, с которой покидают наш мир хорошие люди. Спокойная, счастливая улыбка. Улыбка, рассказывающая о том, что что-то понял человек перед смертью. Понял что-то важное, доступное только уходящим. Что-то, с чем не страшно отправляться туда. Нежный поцелуй смерти. Вендела видела эту улыбку впервые. И она на всю жизнь осталась с ней. Где-то в подсознании.
Засмотревшись на эту улыбку, Вендела не сразу поняла, что произошло. Опомнилась она, только почувствовав руку Фрейи на своем плече. Горечь утраты, нахлынувшая на нее, была сильной, невыносимо сильной. Но плакать Вендела не могла. Она почему-то твердо знала: где бы ни был Сумарлитр, ему сейчас хорошо.
Похоронили старика тихо, но с почестями. Его тела не сжигали в лодке, как тела воинов. Его положили в землю в укромном уголке, недалеко от крепости, где рос большой старый ясень. Летом он укроет ветвями могилу, а пока ее укрывают сугробы.
Время шло. Зима продолжалась. Матс оставался жить один в старой хижине. Он собирался перестроить ее летом. И уже думал, что где поставит. Он читал летопись Сумарлитра, начал даже вести свою. Сперва у него не получалось так четко и понятно описывать события, как это делал Сумарлитр, но со временем выходило все лучше. Он никому не говорил о своем деле. Не знал почему. Не говорил и все. Не говорил же никому его учитель. Свечей было мало, поэтому Матс писал днем, около полудня. Садился и пытался уложить в слова, кто что делал в тот день. Он старался писать как можно подробнее, не упускать ни одной мелочи. Получалось у него не очень, но он делал все, что мог, пусть это и занимало много сил и времени. Это была последняя просьба Сумарлитра.
Кэрита проводила теперь в хижине не так много времени, но заходила почти каждый вечер. Матс убедил ее, что сам справится со всеми домашними обязанностями и помощь ее не нужна. Поэтому теперь они просто гуляли, разговаривали, читали и писали. И Матс был счастлив. Нередко он сам ходил в гости. Иногда к Кэрите и Хельге, но чаще к Хэльварду. Тот старался поддержать друга и помочь ему, чем мог. Хэльвард немного учил Матса военному делу, звал его в гости в любое время. Фрейя всегда передавала Матсу что-нибудь поесть, несмотря на все его уверения, что он справляется. К Матсу приходили почти все жители деревни и спрашивали, не нужна ли помощь. Но Матс был готов ко всем трудностям. Кроме одной.
Он раньше и подумать не мог, что унаследует все обязанности Сумарлитра. Теперь он считался хранителем всех историй и мудрецом, знающим, что говорят боги. Несмотря на то что ему не было и восемнадцати, к нему приходили за советами. Никто и не думал, что ученик Сумарлитра может не знать всего, что знал его наставник. И Матсу приходилось говорить, когда в этом году ехать за рыбой и что сеять. Конечно, он решал это не сам, но его мнение считалось одним из самых весомых.
Кроме того, теперь Матсу вменялось в обязанность рассказывать легенды. Когда его спросили, когда приходить, он впал в ступор. Он не любил говорить перед толпой. Он не обладал ни громким голосом, ни харизмой. И все же он решил, что нужно справиться: выбрал историю, прочитал ее несколько раз, повторил перед стенкой, рассказал Кэрите и Хэльварду. И все равно нервничал.
В доме Тормода собрались почти все. В огромном очаге потрескивал огонь. Стулья все оказались заняты, поэтому большая часть слушателей разместилась на полу. Здесь были дети, женщины, даже многие воины. Матс был готов упасть в обморок при виде такой внушительной аудитории. Он на деревянных ногах прошел через зал и сел на приготовленный ему стул. Стул Сумарлитра. Все молчали в ожидании. Матс глазами нашел в толпе Хэльварда. Тот ободряюще кивнул. Совсем недалеко от него устроилась Кэрита. Она улыбалась. Матс вздохнул и начал. Очень тихо, смущенно, но чем больше он говорил, тем меньше думал о слушателях и больше вспоминал, как сам впервые услышал эту историю от Сумарлитра.
— Радужный мост — это мост, который соединяет все миры. Хеймдалль — его страж. Он днем и ночью охраняет все девять миров. Но иногда он уходит странствовать в Мидгард. Он скрывает свое имя, чтобы никто его не боялся.
Однажды Хеймдалль после долгого пути оказался у моря. Там он увидел бедную хижину, где жили старик Ай и его жена, старуха Эдда (прадед и прабабка). Хозяева накормили незнакомца всем, что смогли найти. Это была самая простая еда. Ночью они уложили Хеймдалля в свою постель, а сами легли по краям. После трех дней и трех ночей странник простился с хозяевами и пошел дальше. Вскоре Эдда родила сына. Мальчик был некрасив, но силен и крепок. Ему дали имя Трэлл. Когда он вырос, женился на девушке по имени Тир. У них родилось много детей. Так появилось сословие рабов.
Хеймдалль отправился дальше. На пути он встречал теперь поля и луга. Вскоре он увидел небольшой, но красивый крестьянский дом. Его гостеприимно приняли крестьяне — муж и жена. Их звали Афи и Амма (дед и бабка). Они накормили гостя простой, но вкусной едой и уложили его в свою постель, а сами разместились по краям. Через три дня и три ночи Хеймдалль простился с хозяевами и отправился дальше. Вскоре Амма родила сына, которого назвали Карлом. От его детей произошли фермеры и скотоводы.
Последним домом, где остановился страж радужного моста, стал величественный замок. Там гостя встретили супруги Фадир и Модир (отец и мать). Они были богаты — Фадир был хорошим воином. На стол они подали дорогие блюда и лучшие вина. Ночью они уложили гостя в свою кровать, а сами разместились по краям. На четвертый день Хеймдалль вернулся в Асгард. А Модир родила сына, который получил имя Ярл*. Он был красив и силен. Когда Ярл вырос, Хеймдалль пришел к нему, признал его своим сыном, многому научил его и наделил землей. У Ярла и его жены родилось много детей. Все они стали воинами. Так появилось сословие военной знати. А один из сыновей Ярла — Кон — стал великим вождем. От его имени и образовался титул, который носит Тормод, — конунг.
Закончив, Матс со страхом оглядел свою публику. Но уже через несколько секунд ему громко зааплодировали. Матс рассказывал не так, как Сумарлитр. Тише, быстрее и эмоциональней. Но он тоже говорил хорошо. С тех пор Матса стали часто звать в дом Тормода — рассказывать истории.
XLVIII
Лед таял. По улицам ручьями стекали сугробы. Солнце с каждым днем светило все ярче и ласковее, и лучи становились все теплее, а дни все длиннее. Ждали весну. Кончились беззаботные дни. И вот уже думали о нападении на крепость подданных короля, оставшихся зимовать здесь неподалеку. Готовились к возделыванию полей, чистили от паутины плуги, перебирали семена. Но пока ничего не происходило. Зимние забавы кончились, а для летних было еще слишком рано. Взрослые ждали, но дети ждать не могли.
Астрид и Торстейн днями напролет сидели, свесив ноги, у обрыва над морем и мечтали. Мечтали, что наступит лето, что деревья покроются листвой, что трава позеленеет, а море станет не таким холодным.
— Торстейн, ты ведь был за пределами вика, — сказала задумчиво Астрид в один из таких дней. Она ужасно завидовала ему, потому что осенью воины взяли его с собой ловить рыбу в далекое большое море. — Расскажи, что ты видел.
Торстейн вздохнул:
— Я же говорил тебе уже так много раз!
— Расскажи еще.
В ее глазах светилась такая мольба, такая тоска, что он не смог устоять.
— Там море, — начал он, подумав, — бескрайнее, огромное, бесконечное море. Синее, глубокое. Всегда разное. Как будто тоже живое, понимаешь? Иногда злое, бурное и мутное, а иногда совсем тихое и прозрачное. Посреди этого моря — земля. Она торчит колючками между волнами. Тоже разная. Иногда совсем маленькая и дикая, покрытая льдами. А иногда на ней стоят деревни, похожие на нашу. Я не видел их, потому что мы не подплывали близко, и не знаю про них ничего. Ну и все.
Чем дальше он рассказывал, тем сильнее загорались глаза Астрид. Торстейн видел, как она ему завидует. Как больно ей, что она не может посмотреть сама. Ему стало жалко подругу и, не успев толком подумать, он сказал:
— Ты увидишь все это. И даже больше. Я клянусь.
Он положил руку на сердце. Астрид недоверчиво взглянула на него своими зелеными глазками и с отчаянием, смешанным с какой-то непонятной злобой, сквозь зубы проговорила:
— Когда?! Когда родители решат, что я достаточно взрослая? Этого никогда не будет!
Торстейн взглянул на солнце и, убедившись, что день только-только начался, торжественно объявил:
— Сегодня, сейчас.
— Ты шутишь! — засмеялась Астрид. — Разыгрываешь меня! Как тебе не стыдно!
— Я поклялся! Тебе этого мало?! Поклялся, значит, сделаю! — вспылил Торстейн.
— Ладно, ладно, воин, — вздохнула она, — поклялся, значит, поклялся. Но меня все равно не отпустят. Богам придется подождать исполнения твоей клятвы еще лет семь, не меньше.
— А зачем спрашивать? — улыбнулся Торстейн. — Мы вернемся к вечеру, они и не заметят.
— Как? — удивилась Астрид. — И мы стащим лодку?!
Торстейн кивнул. И ему отнюдь не было неприятно, когда подруга удивленно, даже уважительно вскинула брови и сказала:
— Идет. Пошли.
Спустившись со стены, они направились к лестнице. Никто ничего не заподозрил: дети часто играли на берегу. День был ясным, и ничто не предвещало плохой погоды. Взрослые выполняли свои скучные обязанности, им и дела не было до игр. А очень зря.
Мастера, который делал корабли, к счастью, на привычном месте у самого берега не оказалась. Торстейн выбрал маленькую неприметную лодочку, отвязал ее и помог Астрид сесть. Взяв весла, как учил отец, он отплыл от берега. Вязкая холодная вода отчаянно сопротивлялась, и Торстейн с трудом продирал дорогу веслом. Морской ветер дул ему прямо в спину и нисколько не помогал грести. Зато Астрид светилась счастьем. Она предвкушала настоящее приключение. И Торстейн греб.
Самый опасный участок — до поворота — они миновали без препятствий. Никто не заметил их, и Торстейн от всего сердца благодарил за это богов. Руки с каждым гребком уставали все больше, а Астрид становилась все счастливее и счастливее. Вода, темная и мутная, походила на кисель, и сквозь нее нельзя было разглядеть даже конец опущенного весла. Торстейн старался не смотреть на нее. Потому что боялся. Море, казалось, не имело дна и было готово схватить, затянуть… Но воин не должен бояться. Тем более воды.
Зато ветер дул в лицо, солнце светило, и может, море тоже попозже станет посветлее. Астрид надеялась, по крайней мере. Но это все ерунда. Главное — это то, куда они приплывут. Может, откроют что-нибудь, найдут новую землю. Или отправятся прямо в Византию, далекую сказочную страну, где всегда тепло… Увлекшись размышлениями, Астрид даже не заметила, как они оказались в открытом море. И вот оно перед ней. Синее, бескрайнее, бездонное. И она может своими глазами увидеть все то, о чем рассказывал Торстейн. Увидеть море. Счастье наполнило ее всю, без остатка. И неважно, что они плывут медленно, что не успеют доплыть до Исландии или Новгорода. Главное, они здесь.
— Торстейн, если я сейчас не закричу, я просто лопну!
Уставший и красный, он вытер пот со лба и кивнул:
— Кричи.
— Неужели ты не покричишь со мной?
— Покричу.
— Раз! Два! Три!
Они закричали. Так громко, насколько хватало голоса. Так долго, насколько позволяли легкие. Море, скалы, небо и облака — все вздрогнуло на мгновение. Душа Астрид вознеслась к Асгарду, потом, коснувшись солнца, упала в море и растворилась в нем.
А Торстейн снова принялся грести, с беспокойством оглядываясь на небо, по которому плыла противная черная туча.
XLIX
Пропажу детей обнаружили только к обеду. Пошел сильный дождь, и Мэрит, забеспокоившись, решила позвать дочь домой. Она думала найти ее у обрыва, но девочки там не оказалось. Материнское сердце заныло. Мэрит уверяла себя, что все в порядке. Она пошла в дом Тормода.
Дождь беспощадно хлестал и затапливал все на своем пути. Платье и волосы Мэрит промокли, и, заходя в дом конунга, она оставляла на полу лужицы дождевой воды. Грид сидела в кресле, баюкая сестру. Асмунд играл какими-то камешками на полу. Адела накрывала стол к обеду и, заметив Мэрит, бросила на нее удивленный взгляд:
— Что-то случилось? На тебе лица нет.
— Нет, все хорошо. Позови, пожалуйста, Астрид. Я хочу отвести ее домой, — как можно спокойней ответила Мэрит.
Адела вздернула брови, красивые голубые глаза удивленно расширились.
— Астрид? Но разве они с Торстейном не у вас?
Мэрит мрачно покачала головой. Сердце вовсю било тревогу, но она все еще говорила себе, что ничего страшного не происходит. Адела положила на стол тарелки, которые держала в руках, и сказала, улыбнувшись:
— Не волнуйся так. Это же дети, мало ли куда они могли пойти. На скале их нет? — Она не дождалась ответа. — Ну, не беда. Дождь, наверное, застал их врасплох, и они укрылись где-нибудь или зашли к кому-то в гости. Думаю, они скоро вернутся.
— Я волнуюсь, — призналась Мэрит. — Я чувствую, что-то здесь нет так.
Адела вздохнула.
— Хорошо. Давай поищем, если ты переживаешь, мне кажется, много времени это не займет.
— Хотелось бы верить.
Адела повернулась в сторону комнаты и позвала мужа. Тормод вышел почти сразу. Он выглядел бодрым и, по-видимому, пребывал в отличном расположении духа.
— Что? Обедать? — спросил он.
Адела помотала головой. Тут Тормод заметил Мэрит и нахмурился.
— Мы нигде не можем найти наших детей, — объяснила Адела. — Нужно их поискать.
Тормод кивнул, и лицо его, грубое и мужественное, тут же приняло озабоченное выражение.
— Асмунд, — обратилась Адела к сыну, — принеси нам плед. Мэрит, погрейся у огня, пока их не найдут.
Мэрит села, поблагодарив. На душе ее было неспокойно.
Искали все. Проверяли каждый дом, берег, амбар и хлев. Детей нигде не было. Время шло. Дождь не прекращался, а дети не находились. Нервничать начали уже и спокойная Адела, и Густав, и Тормод. Когда на ноги поднялась вся деревня, в дом конунга вошел Кристер, корабельный мастер. Он был бледен и очень угрюм. Адела вопросительно взглянула на него.
— У меня украли лодку, — мрачно произнес он. — Одной лодки не хватает.
Мэрит, вставшей поприветствовать Кристера, пришлось схватиться за кресло. Адела терла виски. Кристер медленно вышел. Мэрит стояла в ступоре несколько секунд, но, опомнившись, схватила плащ и выбежала из дома. Адела хотела что-то крикнуть, но Мэрит уже здесь не было.
Тормод, Густав и остальные тут же узнали роковую новость. Теперь все было ясно. Только что теперь делать, было совсем не ясно. Они совещались на площади. Мэрит бешено пробиралась сквозь толпу. Она мчалась к лестнице и споткнулась бы на мокрых камнях, если бы муж не поймал ее.
— Мэрит, что ты делаешь?
— Мы должны найти их! — отчаянно произнесла она срывающимся голосом. — Посмотри на море! Они ведь утонут. Я плыву! С вами или без вас.
— Стой! — твердо сказал Густав, не разжимая рук, лежавших на плечах жены. — Мы уже собираемся. Я поеду, Тормод, Ульвар, Йорген, Рагнар, Хэльвард, Бринхилд. Словом, все поедут. А ты не умеешь плавать, оставайся, милая. Мы найдем их.
Такой рассудительный тон обычно успокаивал Мэрит, но не в этот раз.
— Пусти! — она пыталась вырваться. — Я поплыву! Там моя дочь! Я поплыву! Пусти меня!
Густав не без изумления отпустил жену. Как правило, в их семье он совершал безрассудные поступки. А Мэрит оставалась спокойной.
— Хорошо, хорошо, плыви. Только не упади.
Мэрит не двигалась. Она тихо спросила:
— Мы найдем их?
— Конечно.
Густав обнял жену. Он делал это нечасто. Они с Мэрит были скорее друзьями. Но сейчас… сейчас все по-другому. Тем временем Рагнар успокаивал Отталию. Она, как и мать, рвалась поехать.
— Отталиа, — говорил Рагнар, взяв ее руку, — ты не умеешь управлять лодкой. Сейчас для тебя главное — наш ребенок. Подумай о нем. Ты должна его сохранить.
— Но там моя сестра! — кричала Отталиа вне себя. — С ребенком ничего не случится! Я должна ее найти! Должна!
Она заплакала. Рагнар провел ладонью по ее щеке.
— Я постараюсь их найти, клясться не могу, но постараюсь. Они дети воинов, они справятся.
Отталиа опустила глаза.
— Ладно, — прошептала она, — я останусь. Иди скорее, нельзя терять ни минуты.
Все уже спустились к берегу. Сели по лодкам и поплыли. Дождь шел, не переставая, как из ведра. Гребцы внимательно смотрели по сторонам, надеясь увидеть целых и невредимых детей. И боясь заметить перевернутую лодку. Рагнар проклинал погоду. Мало того что его лодку уже почти наполнила вода, ничего не видно, так еще и непонятно, что сделал дождь с бедными детьми. А может, на большом море шторм?
Вик остался позади. Гребцы рассыпались в открытом море, и Рагнар теперь видел лишь размытую фигуру Ульвара, своего двоюродного брата. За весь день тот не сказал ни слова. Он иногда нервно прикусывал губу, но больше ничто не выдавало его волнения. Отовсюду раздавался хор голосов. «Наверное, нас слышно в Новгороде», — думал Рагнар. Он тоже кричал, но пока никого не видно, не слышно не было.
Они плыли и плыли. Лодки наполнялись водой, плащи, волосы и все, что только может намокнуть, намокло. Руки устали, голоса сели, но воины не сдавались, хоть и втайне мечтали погреться у огня. Рагнар вздохнул. Он уже почти отчаялся. Грести дальше заставляли только глаза Отталии, полные слез и доверия. Эти глаза ни на минуту не покидали мыслей Рагнара, и он греб дальше. И вот он увидел что-то впереди. Что-то, напоминающее лодку.
— Астрид! Торстейн! — закричал он что есть мочи.
В ответ раздались приглушенные голоса. Рагнар своим глазам не поверила. Радость захлестнула его.
— Я нашел их! — крикнул он.
Он подплыл к лодке. В ней действительно, обнявшись, сидели напуганные и промокшие до нитки дети. Рагнар пересадил их в свою лодку, а пустое судно взял на буксир. Через несколько минут рядом очутился Ульвар. Он знаком приказал брату сесть к нему. «Ох, плохо будет парню!» — подумал Рагнар.
Лица родителей выражали облегчение, как-то странно соседствующее с укором. Рагнар сам повез Астрид. А Торстейн поплыл с Ульваром. Дождь не прекращался.
L
Отталиа стояла на берегу. Платье, волосы, плащ — все промокло насквозь. Но она не обращала внимания. Правую руку она бережно держала на уже выдающемся вперед животе. Левую подставила ко лбу козырьком, пытаясь разглядеть что-нибудь вдалеке. Она думала. Думала о сестре. Достаточно ли сильно ее любила, достаточно ли часто это показывала. На самом деле Отталиа всегда хотела заслужить любовь Астрид. Ей было досадно, что сестре больше нравится проводить время с Бринхилд, чем с ней. Они редко говорили по душам. Если и играли, то очень недолго. Думая об этом, Отталиа всегда чувствовала укол совести.
Вдруг сквозь стену дождя пробились лодки. Сначала одна, потом другая, а через несколько минут в вик вошли уже все, кто отправлялся на поиски. Отталиа почувствовала, как забилось сердце. Лодки приближались. В первой она узнала мужа и с облегчением увидела, что он плывет не один.
Они пришвартовались. По лестнице уже спускалась толпа зевак. Впереди всех бежала Адела. Она тут же кинулась к сыну и сжала его в объятиях. Тормод и Ульвар стояли рядом. Конунг хмурился. Торстейн выглядел как нельзя несчастным. Похоже, Ульвар задал ему хорошую трепку. Отталиа держалась в стороне. Она терпеливо смотрела, как Рагнар помогает Астрид выбраться на берег. Как Мэрит, обезумевшая от счастья, обхватывает ладонями лицо дочери и целует ее в лоб. Как Густав обнимает ее. Смотрела и не заметила, как на плечо легла тяжелая рука мужа.
— Ты давно здесь стоишь? Мокрая вся.
Отталиа вздрогнула.
— Да, — растерянно произнесла она, — пойдем домой.
Отталиа следила из окна, как вернулись родители. Как вошли в дом. Они с Рагнаром переоделись и повесили мокрую одежду сушиться у камина, обменявшись незначительными короткими фразами. Отталиа думала. Рагнар не мешал ей.
— Милый, — сказала она, когда они сидели у очага, — ты давно не был у мамы, может, навестишь ее сегодня вечером? Я хочу сделать кое-что.
Рагнар улыбнулся:
— Конечно. Позови меня, как закончишь, ладно?
Он посидел еще несколько минут и вышел. Отталиа вздохнула, сняла с крючка плащ и пошла к родителям. Дождь барабанил по кустам. Дорожки размывало, ноги утопали в грязи. Отталиа вошла без стука. Родители и Астрид тоже грелись у очага. Они молчали. Сестра сидела на коленях у Густава. Мэрит обнимала ее за плечи. Когда вошла Отталиа, все они разом обернулись.
— Мама, папа, — уверенно произнесла она, — можно я заберу Астрид на пару часов? Я обещаю, что она будет сидеть у огня.
Мэрит удивленно покосилась на дочку. Густав пожал плечами:
— Не знаю, что ты задумала, но не вижу причин тебе отказывать.
Астрид, слегка напуганная, встала, надела плащ и вышла вслед за Отталией. Дорогой не обменялись ни словом. Астрид настороженно смотрела на сестру, а та напряженно вглядывалась в стену дождя. Также молча Отталиа распахнула дверь своего дома и показала сестре, где оставить плащ и где сесть. Астрид опустилась на краешек кресла Рагнара, сложила руки на коленях. Отталиа тоже села. После нескольких минут тяжелого молчания она начала говорить заранее обдуманную и подготовленную, но уже забытую и спутанную речь:
— Астрид, объясни мне, о чем ты думала?! О чем ты сегодня думала?! Как можно было догадаться, никому не сказав, украсть лодку и поплыть в открытое море?! Ты хоть понимаешь, что могло случиться?! Да вы чудом выжили! Благодари богов, это они вас спасли. А если бы у них нашлись более важные дела?! Головой думать надо, головой! Вас могло затопить, перевернуть! И что тогда?! До берега плыть и плыть, вода холодная, глубоко! Ты плохо плаваешь, об этом ты вспомнила? В море есть хищные рыбы! А если Ёрмурпанд высунется из воды?! И что?! Астрид, море не игрушки! А если бы вас унесло течением? А если бы вы оказались у крепости этих королевских подданных?! Они бы не пожалели вас, несмотря на все свои христианские добродетели. А если бы они вас взяли в заложники?! Ты понимаешь, сколько бы проблем вы нам принесли?!
Астрид слушала, опустив глаза.
— Ох, Астрид, — покачала головой Отталиа. Гнев ее понемногу угасал. — Ты можешь думать о ком-нибудь, кроме себя? Ты хоть представить можешь, что стало бы с мамой, если бы ты не вернулась? Что стало бы с папой? Со мной? С моим ребенком? С родителями Торстейна? Ты можешь думать о ком-нибудь, кроме себя?..
Астрид наконец подняла глаза. Но в них отнюдь не было того раскаяния, которое рассчитывала увидеть Отталиа. Совсем напротив, она смотрела на нее прямо, с вызовом и достоинством настоящего воина.
— А вы, — сказала она, — можете иногда думать и обо мне?
— Ты шутишь? — насмешливо улыбнулась Отталиа и развела руками. — Все о тебе только и думают! Тебе можно все, от тебя никто ничего не требует! Все заботятся о тебе! Чего ты хочешь еще?!
— Да, вы заботитесь обо мне, — согласилась Астрид. — Но когда я вернулась сегодня, вы сразу же набросились на меня с нравоучениями. Вы либо говорите, как бы вам без меня было плохо, либо как вам хорошо, что я вернулась. Но вы не спрашиваете, что я видела, почему мы решили уплыть, что с нами случилось, не страшно ли нам было. Нет, вы о себе думаете, а не обо мне.
— Астрид, — Отталиа постаралась говорить как взрослая, твердым и непоколебимым голосом, — ты эгоистка. Пора становиться старше.
— Старше — это как? — спросила Астрид. — Это как ты? Но я не виновата, что я не как ты! Я не виновата. Я не могу стать такой, какой нужно! Сколько бы ни старалась!
Отталиа окинула ее удивленным взглядом и целую минуту пыталась подобрать слова.
— Конечно, не можешь. Ты это ты, а я это я. И тебя никто не просит быть мной.
— Просят! — воскликнула Астрид, и слезы блеснули в ее глазах. — Всю жизнь просят! И все думают, что я должна быть похожа на тебя! Должна вырасти хорошей женой, матерью — спокойной, гордой и хозяйственной. Но я не могу сидеть в деревне, я хочу увидеть мир! Море, белые колокольни, крепости! Мне надоело слушать рассказы, я хочу приключений! Здесь ничего не происходит, здесь скучно!
— Скучно? Надо получше присмотреться! И тогда ты увидишь, сколько здесь всего случается. Мир — он не где-то там, он здесь. Он там, где люди. Где мы. Мир — он повсюду. И неважно, в Царьграде ты или в нашей деревне. Вокруг тебя мир. Удивительный и неповторимый. Надо просто научиться его видеть.
Астрид снова опустила взгляд и произнесла уже теплее:
— Может быть. Но мне всегда хотелось чего-то нового, необычного. Ты не поймешь, никто не понимает. Мне всегда говорили, что я должна брать с тебя пример. И я тебе завидовала. Вот именно за то, что ты умеешь находить счастье в мелочах. За то, что можешь спокойно оставаться в деревне, когда кто-то свершает подвиги. Ты спокойная, мягкая, терпеливая. А я так не могу. Но почему-то никто не хочет об этом подумать.
Отталиа встала и подошла к ее креслу. Села рядом на корточки и положила руку ей на плечо.
— Эй, — улыбнулась она, — тебе не нужно быть такой, как я. Ты и так такая, как есть — самая лучшая. И я тоже тебе завидовала иногда. За твою неисчерпаемую веру в хорошее, за упорство. Прости меня, если я была тебе плохой сестрой. Я постараюсь исправиться.
Астрид обернулась. В ее глазах отражались огоньки.
— И ты меня прости.
Она обняла сестру и прижалась влажной щекой к ее щеке. Отталиа погладила девочку по спутанным волосам.
Вдруг она отпрянула. Астрид удивленно взглянула на нее. На лице Отталии сияла самая светлая радость. Она смотрела глубоко в себя. Туда, где чувствовала новую жизнь.
— Что с тобой? — испуганно спросила Астрид, отстраняясь.
— Он толкается…
LI
Река оттаивала, на улице теплело. Солнечные лучи все чаще ласкали кожу, и Вендела вспоминала, как в это же самое время год назад жила взаперти, в кладовой у Йоргена и Фрейи. Целый год! Даже не верится. Думая об этом, она перебирала в памяти все, что случилось. Жизнь в ее сознании четко разделилась на до и после. На Велимиру и Венделу. И то, что было до, то, что было всего год назад — все, что было ее жизнью, казалось теперь смутным и туманным. Вендела иногда ловила себя на мысли, что не помнит, как звали соседского сына, или забывает, какие цветы больше всего любила Прасковья, ее лучшая подруга. Вендела уже начинала сомневаться, точно ли ее когда-то звали Велимирой и вечерами она вместе с другими девушками плела венки и водила хороводы.
Этот год был лучшим годом всей ее жизни. Столько новых людей, столько событий, столько радости и печали она не видела никогда и нигде. Прошлое представлялось серым и тусклым. Все слилось в один день: не было ни зимы, ни лета, ни утра, ни вечера. Хотя минувшее и блекло при свете настоящего, в своих молитвах каждый вечер Вендела вспоминала тетю, дядю, Прасковью, других подруг. Вспоминала всю ту заброшенную деревню на краю света. Но чаще всех молилась за мальчика с волосами цвета соломы, что ходит босой в одной рубашке вдоль замерзшей речки зимними ночами и дает мудрые советы.
Время шло неумолимо. Потихоньку начали готовить поля, убирать снег, солому. Выгонять скот из хлева. В воздухе запахло весной. В один из солнечных, приятных дней всей деревней работали в поле. О чем-то весело разговаривали, шутили.
— Представляешь, — тихо сказала Бринхилд Венделе, — родители думают выдать меня замуж. Мне ведь уже скоро будет девятнадцать. Ты можешь в это поверить?
Вендела застыла в изумлении.
— Что? Как? Я даже думать об этом не могу! За кого? Почему ты раньше не сказала?
Бринхилд пожала плечами.
— Да я сама не так давно узнала. За кого? Как повезет, — она загадочно улыбнулась.
— Я думала, вы здесь выходите замуж, только если сами хотите. Ты хочешь?
— Я даже не знаю, — Бринхилд опустила глаза. — Последнее время мне кажется, что хочу.
— Но разве вы не сами выбираете себе мужей? — Вендела, ошарашенная внезапной новостью, хлопала глазами и никак не могла продолжать работать.
— Да нет же, глупенькая! — засмеялась Бринхилд. — Меня никто не выдает замуж насильно! И тем более никто не выбирает мне жениха! Как правило, чтобы найти мужа воительнице, устраивают турнир. Все, кто хочет, могут сразиться с самой девушкой тем оружием, которое она выберет. Мужем воительницы станет только тот, кто сможет ее победить. И то, конечно, с согласия и тех и других родителей и самой невесты.
Вендела не могла даже представить, что ее сестра, ее Бринхилд, может так просто взять и выйти замуж! Вот так взять и повзрослеть! Вендела подыскивала нужные слова, которые, как назло, сразу куда-то запропастились.
— Это, — наконец произнесла она, — это… это очень важное решение. Если ты думаешь, что готова… Я так за тебя рада!
Снова забыв все, что хотела сказать, она бросилась к сестре и крепко обняла ее. Как будто боялась потерять. Трогательную сцену нарушил крик мальчика, только что прибежавшего с берега.
— Лодка! Лодка!
Все тут же побросали свои дела и с испугом высыпали на берег, толкая друг друга. Море в вике в тот день было гладким и спокойным. Сквозь голубую воду виднелись камни, лежащие на дне. Солнце сияло над скалами, а черные великаны гордо возвышались над водой.
К берегу пристал небольшой торговый корабль. Красный квадратный парус развевался на легком весеннем ветру. Тормод и Адела вышли вперед, готовясь встретить гостей. Толпа терпеливо и тихо ждала, гадая, кто прибыл в деревню. Через пару минут из лодки вышел высокий молодой человек, на вид лет двадцати трех. На нем была мятая, но чистая рубашка, подпоясанная расшитым поясом. Плаща, несмотря на весеннюю прохладу, он не носил. На шее висел какой-то языческий амулет. По плечам спадали ярко-рыжие волосы. Лицо его, чисто выбритое, было каким-то острым и напоминало мордочку лиса. Хитрые зеленые глаза бегали по толпе. Они хотели было остановиться на Бринхилд, но та ответила ему таким гордым и невозмутимым взглядом, что незнакомец поспешил отвести глаза. Вендела почувствовала, как он смотрит на нее. Почему-то она не нашла в себе сил сделать так же, как Бринхилд. Ей стало неуютно, как будто взгляд этих зеленых глаз пронзил ее насквозь. Вендела не выдержала и отвернулась.
Тем временем Тормод обратился к незнакомцу:
— Что привело тебя сюда, странник? Как твое имя и откуда ты родом?
— Я торговец, — ответил рыжий, слегка наклонив голову, и почему-то снова взглянул на Венделу. — Меня зовут Рауд.
LII
Рауд жил в крепости уже неделю и уезжать, похоже, не собирался. Он остановился у Тормода, ему выделили большую спальню. В доме к гостю относились уважительно, да и другие жители деревни приветливо обходились с ним. Его расспрашивали о странствиях, и он охотно говорил обо всех местах, где был. В подробностях описывал Русь, скандинавские деревни и крепости. Все всегда почему-то выходило у него именно таким, каким это хотелось видеть слушателям: когда надо — смешным, когда надо — величественным и страшным. Он говорил о таких разных городах, таких разных странах, и каждый его рассказ был особенным и не походил на другие. Разинув рты, и дети, и взрослые слушали о князьях, купцах и крестьянах. А Рауд делал вид, что не замечает, какое впечатление производят его слова.
Вендела слушала все его истории. Она вообще любила сказки — о богах, героях, дальних краях. На Руси ей часто рассказывали жития святых, народные предания. Каждая легенда казалась чудом, новым миром и чем-то таким волшебным и неповторимым, что захватывало дух. Когда по деревне шла молва, что гость будет рассказывать, она тихо приходила в дом конунга, вставала у самой двери или забивалась в темный угол, где никто не мог потревожить ее. И слушала, упиваясь историями. Иногда она замечала на себе тяжелый, хитрый взгляд зеленых глаз Рауда. Сама не зная почему, она не могла устоять перед этим взглядом. Ни с того ни с сего лицо ее наливалось краской, ей становилось неуютно — она спешила отвести глаза и впиться ими во что-нибудь постороннее.
Нередко по ночам она видела во сне эти ярко-зеленые глаза, пронизывающие насквозь. Какая-то неведомая сила снова и снова влекла ее слушать сказки Рауда. Она не замечала настороженных взглядов родных и не видела беспокойства на их лицах. Она видела только глаза, ярко-рыжие волосы и слышала тягучий, мягкий голос.
По ночам ее стала мучить бессонница. Она часами вертелась в постели и не могла уснуть. А уснув, снова видела зеленые глаза. Сон ее был тревожен, короток и сладок. Посреди ночи, задолго до рассвета, она просыпалась и больше не смыкала глаз. Тогда она отправлялась бродить по берегу, всматриваясь в синюю даль, где уже невозможно было отличить небо от моря. Бросала в воду камешки, махала рукой солнцу, встающему за горизонтом и озаряющему черные скалы. Она любила эти ночи, потому что никто не прерывал ее мыслей. Она была совсем одна, и в этом мире с ней были только солнце, небо, море и скалы. Почему-то в последнее время ей слишком сильно нравилось быть одной.
Однажды, спустившись к берегу, она увидела блуждающего меж камней человека. Холодок ночи пробирал до костей, но на нем не было плаща. В темноте Вендела не могла разглядеть его и узнала, только очутившись в десяти шагах, когда приметила вышитый пояс и рыжие волосы, спадающие на плечи. Это был Рауд. Сердце отчего-то застучало сильнее, а кровь вся прилила к голове.
Он заметил Венделу краем глаза и, улыбаясь, сказал своим мелодичным, спокойным голосом:
— Что же девушка ищет темной ночью на морском берегу?
Вендела смутилась.
— Я… — она чувствовала, что краснеет, и благодарила все на свете за то, что было темно. — Я гуляла.
И только сказав это, она поняла, как странно это прозвучало. Она смутилась еще сильнее. Рауд засмеялся, видя ее замешательство. Прошло несколько неловких и неприятных секунд. Вендела не знала, что говорить, да и надо ли говорить вообще. Она опустила глаза, но все еще чувствовала, что усмешка застыла на его губах. Пульс стучал в висках, руки и ноги как будто отнялись. Она хотела было идти и уже усилием воли заставила себя повернуться, но Рауд окликнул ее:
— Эй! Куда же ты?
Вендела обернулась. На его лице все еще просвечивала насмешка, но было видно, что он старается ее подавить.
— Никуда.
Подумав, она снова обернулась к нему. Рауд галантно предложил ей руку, и они вместе пошли вдоль моря, которое бросало к их ногам холодные, неспокойные волны. Вендела смотрела на песок, стараясь не дрожать и никак по-другому не выдавать волнения. К счастью, начинать разговор ей не пришлось.
— А ты не местная.
Вендела удивленно посмотрела на него:
— Как ты понял?
— Я много где был, — пожал плечами Рауд, — и видел многих людей. И деревни такие, как эта, я знаю лучше, чем кто-либо другой. Но такие, как ты, в этих местах не живут.
Не зная, расценивать это как комплимент или как оскорбление, Вендела посчитала самым уместным спокойно, с капелькой любопытства спросить:
— А где живут такие, как я?
Рауд внимательно осмотрел ее. Венделе показалось, что никакой уголок ее души не ускользнул от этого странного, пугающего взгляда.
— Ты славянка, — заключил Рауд. — Не знаю, откуда именно ты родом, но с Руси. С севера.
Вендела даже немного испугалась. Все, что происходило, казалось ей сном.
— Откуда ты знаешь? — настороженно спросила она. — Тебе кто-то сказал?
— Нет, мне никто не говорил, — улыбнулся Рауд. — У тебя волосы по-русски заплетены. Здесь так не умеют.
— Значит, ты часто бывал на Руси? — К Венделе вернулось спокойствие.
— Да, много раз.
— И что ты видел?
— Разное. Города, деревни, церкви. Но больше — людей.
Рауд всматривался в черные скалы. Вендела проследила за его взглядом, но ничего любопытного там не заметила.
— И какие там люди? — спросила она, поворачивая голову к морю.
— Такие вот, как ты. Добрые, мягкие как дети, — ответил Рауд, немного подумав.
— Я бы так не сказала.
Они шли дальше. Ночная мгла уже рассеивалась, уступая место краешку солнца, которое вот-вот должно было родиться под горизонтом. Венделе не хотелось встречать новый день. Ей хотелось удержать ночь со звездами еще на пару часов. Но Рауд, заметив проблески зари, развернулся. И они медленно направились к лестнице.
— Что еще ты видел? — спросила Вендела, чтобы не молчать.
Рауд взглянул на нее.
— Деревни викингов. И языческие, и христианские. Города викингов. Большие порты. Да это одно и то же. Видел море. Острова. Был в Исландии, стране льдов.
Вендела уже разгоралась любопытством. Она спросила, надеясь услышать подробности:
— И что же там? Какие люди? Какие крепости? Какие храмы?
— Да так сразу и не расскажешь, — он улыбнулся, — поехали со мной, сама все увидишь.
Вендела вздрогнула. Ее испугало такое смелое предложение. Да, он ей очень нравился, но ехать… Куда-то плыть вместе с человеком, которого едва знаешь? Не безумие ли это? А может, это любовь? Вендела стояла перед ним, опустив глаза, в смущении и нерешительности. Он улыбался. За его спиной вставало солнце, подсвечивая ярко-рыжие волосы.
— Я… — Вендела заправила за ухо выбившуюся прядь, — я пойду, наверное. А то меня искать будут. Спасибо тебе.
Рауд кивнул. Он все еще улыбался. Вендела поспешила подняться к деревне. Дома все уже встали. Вендела нескладно и рассеянно отвечала на вопросы о своей ночной прогулке и не замечала настороженных взглядов. На тренировке и в работе по дому она в тот день была особенно невнимательна. Она то и дело забывала о поручениях, которые ей давали, а если и делала что-то, ничего хорошего у нее не получалось. Весь день она проходила, погруженная в свои мысли, бросая иногда задумчивые взгляды в сторону моря.
Фрейя, Йорген, Бринхилд и Хэльвард тревожно переглядывались и боялись, не случилось ли чего. Но на все вопросы Вендела лишь качала головой.
LIII
Весь снег вскоре растаял. Желтая трава, показавшаяся из-под него, уступила место пышному зеленому ковру. Тот тут, то там виднелись бутоны свежих и ярких, светящихся на фоне редкой травы и черной земли, будто звезды, цветов, и вечерами девочки плели венки, слушая сказки стариков.
После смерти Сумарлитра никто не мог подсказать викингам, когда начинать сеять. Старики совещались долго, пока наконец Тормод не объявил начало работ. Все уже давно ждали этого момента, инструменты стояли наготове в каждом доме, и весть о начале посева радостно пробежала через всю деревню.
Вечером устроили большой пир в честь начала настоящей весны. Били в барабаны, играли на флейтах, танцевали и пели. На площади разожгли большой костер, хозяйки доставали из погребов запасы, девушки примеряли лучшие платья и украшения. В воздухе висело то веселье, которое появляется перед важными и большими праздниками. Весь день даже самые суровые воины насвистывали себе под нос шутливые песенки. Бринхилд и Вендела готовились к пиру в своей комнате. На столике между кроватями благоухал букет, на постелях со скомканными покрывалами валялись скрученные и помятые платья, по разным углам разошлись башмаки, пол был усеян поясами, и увенчивали всю эту красоту то тут, то там поблескивающие ожерелья, серьги и кольца. Хотя Бринхилд и создала лишь очень незначительную часть этого беспорядка, на ее половине комнаты хлама было чуть ли не больше.
Вендела суетилась, бегала, примеряла все свои наряды, а потом бросала их на пол. Она уже час пыталась уложить волосы, но что-то все время этому мешало. Отчаянным блуждающим взором она окидывала разбросанные по полу вещи и вздыхала. Почему-то именно в этот день ей хотелось выглядеть хорошо. Она каждую минуту повторяла себе, что Рауд тут совсем ни при чем. Бринхилд бросала в ее сторону тревожные взгляды. Она уже давно определилась с платьем и, сидя на кровати, молча заплетала пряди волос в мелкие косы, которые потом соединяла и складывала в красивые узоры.
— Вендела, я могу тебе помочь? — спросила она робко.
— Нет, — вздохнула Вендела, — я вроде нашла, что искала.
— Вроде?
— Не важно, я справлюсь. К слову, что с твоей помолвкой?
Бринхилд взяла новую прядь у виска.
— Отец хочет объявить о ней сегодня, — она старалась говорить равнодушно, но выходило плохо.
— Так, — Вендела присела на край кровати, перебирая ленты для косы, — а ты уже знаешь, кто должен тебя победить?
— Нет, что ты! — засмеялась Бринхилд.
От взгляда Венделы не ускользнуло, как она прикусила губу и опустила глаза. Минуту они сидели молча. Бринхилд уже закончила с прической: у левого уха она собрала волосы в мелкие косички, челку красиво заплела набок. Оставшиеся пряди беспорядочно спадали на лисий воротник красного плаща. Вендела тоже закончила. Она надела свое любимое платье, окрашенное вайдой, и вплела ленты в пышную косу, спускающуюся по плечу.
— Вендела, — лицо Бринхилд вдруг приняло серьезное выражение, — я хотела с тобой поговорить…
— Да? — Вендела обратила к сестре сияющие глаза.
Но в эту минуту в дверь постучали, не дав Бринхилд и начать.
— Войдите! — крикнула Вендела, пытаясь сгрести в кучу разбросанные на кровати вещи.
Хэльвард шагнул на порог и, с удивлением осмотрев комнату сестер и вскинув брови, произнес:
— Пора идти.
Бринхилд, метнувшая в его сторону грозный взгляд, встала и вышла, взяв брата под руку. Еще раз оправив складки платья и прихватив плащ с волчьим мехом, Вендела поспешила за ними.
Народ уже стекался на улицу, столы на площади были окружены. Деревня пела и смеялась. Играла музыка, кто-то уже танцевал. Бринхилд и Хэльвард растворились в толпе. Вендела рассеянно отвечала на приветствия друзей. Она шла по площади и искала среди еще не очень и уже сильно пьяных воинов, танцующих пар и путающихся под ногами детей те самые ярко-зеленые глаза. «Неужели он не придет?» — подумала она и ее сердце сжала тоска. Уже совсем потеряв надежду, она остановилась возле какого-то дома.
— Ах, вот ты где!
Поблизости раздался до боли знакомый голос, сразу проникший в душу и наполнивший ее радостью. Вендела обернулась и увидела Рауда. Пламя костра играло на его волосах, глаза горели в сумерках. Он, улыбаясь, воткнул ей в волосы большой белый цветок.
— Спасибо, — Вендела опустила глаза. — Какой красивый закат!
Они взглянули в сторону зарева, окрасившего небо в теплые и нежные тона.
— Да, красивый.
Он повернулся и пошел в сторону костров. Вендела последовала за ним. Там уже начинался праздник. Тормод говорил длинную речь о предстоящих работах. Вендела поспешила взять себе кружку эля и присоединилась к людям. Она не понимала, что говорил конунг: она смотрела на Рауда, стоявшего недалеко от нее. Вместе со всеми она крикнула: «Скол!» — и выпила глоток горького напитка, приятно пробежавшего по телу. Кто-то танцевал, кто-то пел, кто-то смеялся, но Вендела не обращала на них внимания. Цветок за ухом как будто горел. Рауда видно не было.
Она не знала, сколько стояла в толпе, утонувшая в своих мыслях, но очнулась вдруг от громкого голоса Йоргена. Зарево за лесом окончательно потухло. Ярко сияли звезды и луна, но их свет мерк перед огромным столбом огня.
— Я хочу сделать объявление! — звучно произнес Йорген. — Моей дочери Бринхилд с уходом весны исполнится девятнадцать лет. В ее возрасте самое время найти мужа. Моя дочь — один из лучших воинов нашей деревни, и мужем ей по старому обычаю может стать только тот, кто сильнее ее. Мы решили обратиться к традициям наших предков и нашли достойный способ выбрать ей мужа. Когда закончатся посевы, мы устроим состязание. Тот, кто захочет посвататься к моей дочери, должен будет победить ее в равном бою. Если такой найдется, с моего согласия, согласия его отца и самой Бринхилд он станет ее мужем. Скол!
— Скол! — повторила деревня на разные голоса.
Йорген отошел, но не успела толпа разомкнуть круг, как на место оратора вышел Рауд. Вендела вся обратилась в слух. Сердце забилось, предчувствуя, что сейчас произойдет что-то важное.
— У меня тоже есть объявление, — спокойно и с достоинством начал он. — Я хочу поблагодарить всех вас за теплый прием. Спасибо.
Он пробежал глазами по лицам, на мгновение остановился на Венделе, но тут же отвел взгляд.
— Завтра я уезжаю: я не могу оставаться здесь слишком долго, как бы мне этого ни хотелось.
Сердце Венделы упало. Ей показалось, что оно сейчас рухнет на землю.
— Но я уеду не один, — продолжал Рауд.
Вендела удивленно захлопала ресницами. Шальная мысль пронеслась в голове. «Нет-нет, — повторяла она, — этого не может быть!»
— С согласия ее семьи, — говорил Рауд, — я заберу с собой свою жену.
Венделе стало трудно стоять, ей казалось, что это сон.
— Точнее, пока она мне не жена, но станет ею завтра на рассвете. Всех приглашаю на нашу свадьбу.
Сердце отчаянно хотело выпрыгнуть из груди, Вендела думала, все уже слышат его стук. Глаза ее блестели, она уже приготовилась сделать шаг вперед.
— Келда, дорогая, подойди.
Тут из толпы вышла смущенная девушка, сестра пастуха.
Вендела сама не могла понять, что именно чувствовала. Сердце ее как будто сжали железными тисками, а потом вырвали из груди. Она бросилась бежать, не видя ничего и никого вокруг. Она не слышала, как поздравляли молодых. Она бежала так быстро, как никогда. Бежала домой, чтобы остаться в комнате, лечь на кровать и залить все вокруг слезами — кровью разбитого сердца.
LIV
Во время выступления Рауда Бринхилд незаметно следила за сестрой. Когда он произнес, что женится, глаза Венделы засияли. Когда он сказал, кто будет его женой, на Венделу страшно было смотреть. Бледная, нет, белая. Пламя бросало блики на ее лицо. Глаза сверкали как-то безумно и дико. Она вся задрожала и бросилась к дому.
Бринхилд пошла за ней. Не побежала, чтобы дать сестре хотя бы несколько минут побыть одной. По дороге она пыталась найти нужные слова поддержки. Она бормотала их себе под нос, проверяя, насколько убедительно они звучат. Не очень.
Осторожно отводив дверь, Бринхилд вошла. В доме все дышало тишиной. Через открытое окно свет проникал в большой зал. Боясь скрипа половиц, Бринхилд на цыпочках осторожно двинулась к комнате. Оттуда доносились всхлипывания. Набрав в грудь воздуха, Бринхилд постучала.
— Входи!
Вендела, похоже, старалась прийти в себя. Она терла тыльными сторонами ладоней глаза, но от этого они становились еще краснее. Бринхилд присела на край кровати. Вендела приподнялась. Старшая сестра положила руку ей на плечо.
— Расскажи, — прошептала она.
— Что? — спросила Вендела, всхлипывая.
— Все. Про Рауда и тебя. Может, тебе полегчает.
— Да нечего здесь, наверное, и рассказывать. Я была наивной и маленькой, думала, что ему нравлюсь. Мне почему-то казалось, что это настоящая любовь. Но я ошиблась. Вот и все.
Вендела снова зарыдала, уткнувшись носом в плечо сестры. Бринхилд гладила ее по волосам и обнимала. Вендела плакала долго, казалось, целую вечность. Бринхилд думала, что можно было бы сделать. Когда сестра немного пришла в себя, она сказала:
— Расскажи еще. Все расскажи. Вы хоть раз говорили?
Вендела всхлипнула и стала рассказывать. История ее то и дело прерывалась рыданиями. Но Бринхилд слушала внимательно, не упуская ни одной детали. Вендела рассказала обо всем с самого начала. С того дня, как он приплыл в деревню, как взглянул на нее, как она заметила его глаза. Рассказала и про то, как ходила тайком слушать его истории, как в укромном уголке ловила звуки его мелодичного голоса. Про то, как встречала рассвет на берегу, и как встретила его однажды, и как они говорили. Она передала все слова в точности, не забыв ничего. Рассказала про то, как забилось сердце, когда он предложил ехать с ним. Про то, как искала его глазами в толпе, как хотела встретиться с ним, поговорить еще. Про то, как думала о нем, и как сегодня, на празднике, он подарил ей цветок. И про то, как стучало в висках, когда он говорил про свадьбу. Про то, как разверзлась земля под ногами, когда он назвал имя своей невесты. Закончив, она снова заплакала. Луна светила в окно, с улицы все еще доносились звуки музыки и праздника.
— Неужели ты правда верила, что он возьмет тебя с собой? — спросила наконец Бринхилд. — И если бы он предложил, ты бы правда поехала, оставила бы нас?
— Я не знаю, — отвечала Вендела, вытирая ладонью щеку, — не знаю, не знаю! Мне кажется, я бы не смогла. Но… но что об этом…
— Послушай, — начала Бринхилд, — не все люди, к сожалению, будут честными с тобой. Но ты должна быть сильной. Да, много разочарований, да, мир не без плохих людей. Но это жизнь. Она часто бывает невыносимой, а бывает и прекрасной. Надо преодолевать трудности. И никому не позволяй себя обижать. А если тебя кто-то все-таки обидит, знай, мы твоя семья, мы поддержим тебя и защитим. Просто помни, что ты не одна. Мы будем любить тебя любую, что бы ни случилось. А ты сможешь справиться со всем, я знаю. Потому что ты уже много с чем справилась.
Вендела обняла ее.
— Спасибо. Спасибо, Бринхилд. Мне теперь стало легче. Правда. Я постараюсь его простить, как к тому призывает моя вера.
— Вот и хорошо. Боги покарают того, кто причинил тебе боль.
Они сидели вместе до глубокой ночи, ни словом больше не обменявшись. Через час или два вернулись обеспокоенные Фрейя, Йорген и Хэльвард. Вендела не захотела выходить. Она уже ложилась спать, помолившись. Бринхилд сама кратко рассказала родным, что произошло. Она старалась говорить как можно проще, без всяких подробностей. Фрейя рвалась к младшей дочери, но Бринхилд ее не пустила, сказав, что лучше ее не тревожить. Йорген и Хэльвард оба сделались мрачнее туч, явно думая об обидчике дочери и сестры. Бринхилд, как могла, успокоила их. И уже вскоре последняя свеча в доме погасла.
LV
Вендела проснулась посреди ночи оттого, что услышала шорох. Что-то скрипело и гремело. Она села в постели и осмотрелась, протирая глаза. Бринхилд тихо спала. Через окно в комнату проникал голубоватый лунный свет. Дул свежий ветер, доносился запах моря, странно смешивающийся с дымкой от догоревшего костра. Вендела зажгла свечу и обулась. Притворив дверь, вышла. Шум не прекращался. Он шел откуда-то из большого зала. Теперь Вендела ясно различала скрип половиц, грохот металла. «Уж не воры ли?» — забеспокоилась она.
В большом зале у стены стоял кто-то. Вендела тихо окликнула его и поднесла свечу ближе. Пламя осветило силуэт Хэльварда.
— Что ты тут делаешь? — прошептала изумленно Вендела, окончательно проснувшись.
Хэльвард обернулся к ней, и она отпрянула в страхе. На лице его читалась холодная решимость, злость, даже безумие. Он не был похож на ее брата — он был похож на воина. Вендела повторила вопрос. Хэльвард снова повернулся к стене с оружием.
— Иди спать, — отрезал он. — Я сам разберусь.
— Но Хэльвард! — прошептала Вендела. — Что происходит, зачем тебе оружие?
Хэльвард снял со стены меч. Несколько секунд он рассматривал лезвие. Лицо его все еще было сурово: сдвинутые брови, впалые щеки, сжатые губы. Вендела ждала и с тревогой вглядываясь в это лицо, пыталась понять, что оно скрывает. Вздохнув, Хэльвард ледяным шепотом произнес:
— Это дело чести. Ты христианка, ты не поймешь.
— Как не пойму?! — возмутилась Вендела, щеки ее вспыхнули. — То, что я православная, не значит, что у меня нет чести!
— Да есть, есть, — Хэльвард покачал головой, видимо, соображая, как бы отделаться от вопросов сестры, — но ты женщина. И не Бринхилд. Значит, твою честь, пока ты не замужем, защищают отец и брат.
— Ты что? — Вендела поставила свечу на стол, боясь ее уронить. — Ты что, идешь защищать мою честь?!
Хэльвард пожал плечами. Вендела не знала, на что решиться. В ней разом пылали гнев, смущение и немного гордости. Никто раньше не защищал ее честь, но она не была уверена, что в этом нуждается и сейчас.
— И как же ты собираешься ее защищать? — спросила Вендела.
Они говорили шепотом, чтобы никого не разбудить. Хэльвард снова вздохнул, положил руку ей на плечо и взглянул в ее глаза. Она вздрогнула. Пальцы брата были слишком холодными, а взгляд слишком жесткими. Хэльвард тут же убрал руку и снова принялся осматривать меч. Через минуту или две он твердо, выделяя каждое слово, произнес:
— Ты узнаешь утром. А сейчас или спать.
Она снова хотела возмутиться, но брат не дал ей начать.
— Пожалуйста, Вендела, — через ледяной тон прорезались нотки мольбы, — я не могу говорить с тобой об этом сейчас. Не могу, понимаешь?
— Почему? — шептала Вендела.
Она чувствовала, что здесь происходит что-то плохое и очень серьезное.
— Я сказал уже слишком много, — отрезал Хэльвард и направился к выходу.
Вендела в ужасе схватила его за руку.
— Сядь и поговори со мной! Прошу тебя! Если это касается меня, я должна знать!
— Тебе не понравится, — ответил Хэльвард, пытаясь отцепить ее от своей рубашки. Тщетно, к слову.
— Значит, я тем более должна знать!
Еще чуть-чуть, и она бы точно изорвала его рубашку. Она вцепилась в рукав мертвой хваткой и ни за что бы не отпустила, если бы он не выпалил яростным шепотом:
— Я иду мстить за тебя, довольна?! Иду убивать того, кто тебя обидел! Иду убивать Рауда этим самым мечом, как того требуют наши законы.
Вендела выпустила его. Глаза ее расширились, наверное, на пол-лица, руки задрожали. Но за несколько секунд она смогла собраться, унять дрожь и стук сердца. Твердым голосом, не терпящим возражений, она произнесла:
— Хэльвард. Пожалуйста, поговори со мной. А потом пойдешь, если захочешь.
То ли безумный блеск в ее глазах, то ли уважение к ее спокойствию, то ли что-то еще заставило Хэльварда отойти от двери и сесть на предложенный Венделой стул.
Помолчав минуту, она начала шепотом:
— Послушай, Хэльвард. Я точно знаю ваши законы не лучше тебя, но, по-моему, за такую мелкую обиду, какую Рауд нанес мне, у вас не убивают. Он не обокрал меня, не убил, не обесчестил. Он ничего не сделал. Я его и не винила. Я винила свое воображение, которое почему-то решило, что он меня любит и впереди у нас счастливая семейная жизнь. Он тут ни при чем. Мы разговаривали два или три раза, он, наверное, даже не знал, что причинил мне боль.
— Нет, — с досадой покачал головой Хэльвард, — он знал. Ему просто нравилось разыгрывать тебя. Он мерзкий человек, хотел посмотреть на твои чувства. Ему нравилось, что ты бегаешь за ним. И именно за это он должен поплатиться. Это все, что ты хотела мне сказать?
Он собрался было встать, но Вендела потянула его за рукав.
— Стой, стой! Нет! У меня есть еще!
Хэльвард сел. Вендела облегченно вздохнула.
— Я не язычница, я православная. И у нас другие законы. Моя вера не уважает месть. Мой Бог покарает меня, если я позволю тебе сейчас убить Рауда. Моя вера говорит мне прощать обиды. И я простила, — она сказала это и почувствовала, как какое-то приятное тепло поднимается в ней; в ту самую секунду она поняла, что действительно простила. — За меня не нужно мстить. Я забыла обиду. И тебя прошу забыть.
Лицо Хэльварда немного смягчилось, и Вендела поняла, что нужно продолжать.
— Ну скажи, если ты сейчас отомстишь, совершишь этот страшный поступок, кому станет легче? Ему? Келде? Мне? Тебе? Никому! Тогда для чего? Я христианка, в этом нет необходимости. Твой меч, Хэльвард, служит тебе, чтобы разить врагов, а не для того, чтобы резать без причины. И, Хэльвард, ради меня. Я любила его. И наверное, еще люблю чуть-чуть. Я желаю ему счастья. Пусть он женится, пусть уезжает. Мы его больше не увидим. Пожалуйста, не делай этого! — взмолилась Вендела. — Не делай! Ты даже представить себе не можешь, как мне будет больно, если ты его убьешь! Не надо! Прошу!
Это все, что она смогла сказать. Она обессилела и опустила руки. Но глаза все еще умоляющее смотрели на брата. Хэльвард задумчиво взглянул в окно.
— Скоро рассвет, — сказал он.
Она молчала. Она ждала приговора.
— Я не пойду, — произнес он, заметив ее взгляд. — Не пойду. Ради тебя. Только никому не говори, что я хотел отомстить и не смог, ладно? Я лишусь чести.
— Не скажу.
Хэльвард встал. Вендела бросилась к нему и крепко обняла. Он колебался сначала, но потом тоже обнял ее. И Вендела не чувствовала себя неуютно рядом с ним, как раньше. Совсем наоборот. Она чувствовала себя в безопасности.
— Спасибо, — сказала она.
— Я ведь ничего не сделал, — мягко улыбнулся Хэльвард. Строгие, угловатые линии его лица словно разгладились.
— Нет, ты сделал очень много, — возразила Вендела. — Ты смог не делать ничего, когда считал нужным сделать. Это дорогого стоит, поверь мне, — она пожала плечами и опустила глаза, улыбаясь. — И за меня еще никто никогда не хотел заступаться.
Хэльвард посмотрел ей в глаза. Почему ее раньше так смущал его взгляд? Он не был ни холодным, ни резким. Может, все дело в освещении?
Он повесил меч на стену и проводил ее в комнату. Вендела тихо легла. И тут же уснула. А в окне уже мерцал рассвет.
LVI
Рауд женился и уехал следующим утром. Никто из дома Йоргена не пошел его провожать. И на свадьбу тоже никто не пошел. Утром на тренировке Вендела была собранной как никогда. Она яростно наносила удары, размахивая мечом точно и быстро. Каждый раз, опуская лезвие, она думала, что прямо сейчас, наверное, Рауд и Келда обмениваются мечами. И от этой мысли она била сильнее. Бринхилд ничего не сказала о ее успехах. Она знала, какой ценой даются эти успехи.
И лишь в конце тренировки Вендела поняла, что хочет в последний раз взглянуть в ярко-зеленые глаза Рауда. Она сказала сестре, что останется на улице. Бринхилд, пожав плечами, ушла. Дождавшись, когда она войдет в дом, Вендела понеслась к берегу. Она быстрее ветра пробежала через дворы, улицы и уже спустя несколько минут стояла у обрыва. Облака закрывали солнце на хмуром небе. Море было серым, скалы чернели. Где-то на холмах росла зеленая трава и цветы. Внизу пропасть. Камни сыплются вниз. Чуть правее лестница ведет к берегу. На узкой полосе галечного пляжа толпа народу. На волнах качается готовый к отплытию корабль Рауда. Сам торговец с невестой — высокой, нескладной блондинкой в белом платье — в свежих венках принимали поздравления. Вендела знала, что они не видят ее, знала и поэтому смотрела во все глаза. Стараясь запомнить его таким, каким он был. Каким она его любила.
Он не бросил прощального взгляда в сторону деревни. И не заметил Венделу. У нее защемило сердце, когда он садился в лодку. Но все-таки она сдержала слезы. Когда лодка исчезла за скалами вика, Вендела вдруг почувствовала какое-то странное облегчение. Как будто тяжелый груз свалился с ее плеч. Она шепотом помолилась, попросив Бога не наказывать Рауда. И поблагодарив за то, что смогла его простить. Вендела помнила о Рауде всю жизнь, но старые раны ни разу не болели с того утра.
А в деревне стали сеять. Вспахивали поля, выгоняли, стригли и доили скот. И скучать было некогда. Вендела в этом году тоже трудилась в поле — сеяла. А животными занималась Бринхилд. В огороде работать было намного приятнее, чем в хлеву. Здесь было тепло и пахло свежей землей. Вендела любила этот запах еще на Руси. Он чем-то успокаивал ее.
В поле собралась почти вся деревня. Не утихал приятный шорох работы. Кто-то бранился, кто-то шутил. Но больше всего Вендела любила, когда они пели. Какую-нибудь красивую песню из сказки. Тогда и работать было приятнее. Когда слова отвлекают от ненужных мыслей, накрывают словно одеялом. А солнце грело сильнее и ярче.
LVII
Вендела заметила, что в этом году время будто бы текло быстрее, чем в прошлом. Она даже не поняла, как так случилось, что поля уже возделаны, животные резвятся на пастбище, у Фрейи уже накопился приличный запас трав, а воины достают запылившееся оружие. Все ждали похода и еще одного события — рождения ребенка Отталии. Молодая жена должна была стать матерью через месяц, самое большое — через полтора.
Праздник лета в этом году был таким же ярким и красивым, как и в прошлом: с огромными кострами на берегу, с бочками эля, волнами и красным небом, выпускающим солнце откуда-то из-за моря. Только Венделе в этот раз праздник не показался таким волшебным и необычным. Все-таки она жила среди викингов уже больше года.
Йорген устроил турнир за руку дочери почти сразу же после начала лета. Бринхилд прикусывала губу каждый раз, когда речь заходила о помолвке. Вендела с тревогой наблюдала за сестрой, все гадая, можно ли жить в браке счастливо, найдя мужа таким способом.
Накануне состязания Бринхилд и Вендела, как обычно, готовились ко сну в своей комнате. Луна скрылась за облаками, и спальню освещал лишь мутный огонек свечки.
— Бринхилд? — окликнула Вендела.
— Мм? — отозвалась та. Она сидела по-турецки на кровати и взбивала подушку.
— Слушай… ты только не обижайся… — замялась Вендела, — ты уверена, что хочешь замуж?
— Нет, — честно ответила Бринхилд. — Нет, совсем не уверена. Но я не узнаю этого, пока не попробую. В конце концов, можно будет и развестись. Но это, конечно, на крайний случай.
— А вдруг ты сейчас будешь помолвлена с тем, кого не любишь, а к осени без памяти влюбишься в кого-нибудь? — спросила Вендела.
— Пф! — фыркнула Бринхилд. — Я не верю в любовь.
— Как?! — Вендела даже отпустила прядь волос, которую хотела вплести в косу.
— Да, вот так, — пожала плечами Бринхилд, немного смутившись бурной реакции сестры. — Не верю, и все. Любовь до гроба, все такое. Нет. Я верю в то, что муж и жена должны уважать друг друга, быть друг с другом честными, не иметь тайн. Муж всегда должен быть готовым подставить жене сильное плечо и протянуть руку помощи. И жена так же должна быть готова. Они должны быть друзьями, близкими людьми. Вот так я считаю.
— Я все равно не смогу тебя переубедить, — усмехнулась Вендела, — но, по-моему, любовь все-таки существует. И если бы я в нее не верила так сильно, я бы сейчас, скорее всего, сидела в тележке, набитой всякой ерундой на продажу, качала младенца и тряслась на неровной дороге.
Бринхилд улыбнулась. Пламя ласково осветило ее лицо.
— Спокойной ночи, — сказала она и устроилась на постели. — Погаси свет, как закончишь.
— Угу. Спокойной ночи.
Вендела встала на колени и принялась молиться. Как обычно, за всех людей, которых встречала. За души родителей, за Василису и за Прохора, за Прасковью. За всех жителей той деревни, даже за Тихона. За того мальчика. Странно, она никак не могла вспомнить его имени. За свою семью, за весь фрит. За всех жителей крепости, пусть они и язычники. Бог всех любит, даже тех, кто о Нем не знает. Правда? Немного за себя. И в ту ночь к своей обычной молитве она добавила просьбу: пусть Бринхилд убедится, что есть в мире истинная любовь. И, поблагодарив Бога за то, что Тот слышит ее молитвы, Вендела задула свечу и легла спать, успокоенная, преисполненная любви ко всему миру и Богу.
На следующее утро народ толпился на площади. Нечем было дышать. Солнце светило так ярко, что слепило. Можно было смело сказать, что это был первый по-настоящему летний день. Вендела, несмотря на неприятный запах и жару, изо всех сил старалась пробиться вперед, чтобы встретиться взглядом с Бринхилд и немного подбодрить ее. Потому что Вендела и представить не могла, как страшно, должно быть, сейчас сестре. Ведь через пару часов решится ее судьба. «Почему эти люди все такие высокие?» — сетовала мысленно Вендела, упершись в плотную стену из довольно объемных воинов. Она попыталась подпрыгнуть, но все равно ничего не увидела. Вдруг кто-то сильно толкнул ее вперед, она толкнула кого-то впереди и через секунду обнаружила, что стоит в первом ряду. Оглянувшись, Вендела не нашла никого, кто мог бы ее толкнуть. Пожав плечами, девушка осмотрелась. Площадь, как это всегда бывало в дни празднеств или других знаменательных событий, превратилась в плотное кольцо с небольшой площадкой в центре. Чуть впереди гордо возвышались Йорген и Фрейя, оба с красивыми языческими узорами на лицах, в традиционных нарядах. В самом центре стояла Бринхилд. Вендела впилась в сестру глазами, пытаясь понять, почему сегодня она выглядит совсем иначе. Высокая, стройная, она была одета в мужские штаны и рубашку, вышитую рунами и подпоясанную на талии. Волосы кудрями спадали по плечам, как обычно, заплетенные у висков в мелкие косички. Глаза густо подведены черным, на лбу и щеках боевой грим. Но почему-то в тот день она была особенно красива, хоть и бледна. Через пару секунд Бринхилд заметила взгляд сестры и вымученно улыбнулась. Вендела ободряюще кивнула ей. Бринхилд прикусила губу и обвела толпу взглядом.
В эту секунду заговорил Йорген:
— Да благословят боги сегодняшний день, ибо сегодня дочь моя выберет себе мужа! — звучно произнес он.
Толпа загудела.
— Кто хочет побороться за право называться женихом Бринхилд, дочери Йоргена?
Через несколько секунд вызвался Эйвинд, пастух. Старший брат той самой Келды, что уехала с Раудом. Он напоминал сестру: такой же высокий, нескладный, с длинным угловатым лицом и светлыми волосами. Бринхилд кинула испуганный взгляд на родителей, но уже через мгновение вынула из ножен меч, обтянутый кожаной лентой. Эйвинд сделал то же самое. Лицо Бринхилд тут же приняло серьезное выражение: губы сжались, брови сдвинулись.
— Начинайте! — крикнул Йорген.
Эйвинд первым пошел в атаку. Но не успел он и на пару шагов подойти к Бринхилд, как та, словно волчица, кинулась на него. Поначалу он отбивался, но чем больше ее ударов он блокировал, тем свирепее она становилась. И тем быстрее и точнее сыпались новые удары. Вендела напряженно следила за схваткой. Она еще никогда не видела сестру такой злой. Наверное, потому, что она не была с ней в походах. Вендела была уверена: Бринхилд победит. И действительно, уже через несколько минут Эйвинд стоял, подняв руки, без оружия, зато с лезвием Бринхилд у горла.
— Победа за моей дочерью! — гордо провозгласил Йорген.
Бринхилд убрала меч в ножны и, уперев руки в бока, принялась ходить по площади зигзагами, чтобы отдышаться. Эйвинд вовсе не выглядел расстроенным. Пожав плечами, он поклонился Бринхилд, ее родителям и растворился в толпе.
Потом было еще четверо. Все сильные, красивые воины. Все сражались как львы. Нападали, защищались. Но и лучший из них продержался не больше пятнадцати минут. Бринхилд была неумолима. Казалось, каждый новый соперник придавал ей сил. С каждым она становилась все злее и яростнее. Венделе было страшно. Бринхилд со своими черными глазами и спутанными волосами чем-то напоминала языческую богиню. Какую-нибудь богиню войны. Она внушала трепет и восхищение. А Вендела-то думала, что она сама недурно дерется. Словно коршун падала на очередного противника воительница, словно волк нещадно рвала его и словно львица бросала гордый взгляд на безоружного, лежащего на земле и тяжело дышащего жениха. Но Вендела видела в ее глазах страх. Его трудно было заметить, и только самые близкие могли уловить его дуновение. Страх быть осмеянной. Остаться одинокой. И как бы Вендела ни восхищалась ее боевым искусством, она молила Бога, чтобы нашелся тот, кто смог бы ее одолеть.
— Неужели я воспитал слишком хорошую дочь? — с улыбкой спросил у толпы Йорген. — Найдется ли еще кто-нибудь, кто захочет сразиться с ней?
Толпа молчала. Никто не выходил. Бринхилд нашла глазами Венделу. И вот теперь ее страх совсем нетрудно было заметить. Наверное, заметил еще кто-то. Где-то рядом с Венделой раздался голос:
— Я хочу!
Ульвар, сын конунга, сделал шаг вперед. Он был одет очень просто, как будто только пришел с поля: в грубую рубашку и стертые на коленях штаны. По бокам голова его была чисто выбрита, но со лба до спины на линии темени тянулась замысловатая коса серебристо-серых волос. Глаза на правильном, угловатом лице сверкали сталью. Ульвар был одним из лучших воинов деревни. Бринхилд вскинула брови и слегка наклонила голову набок. Ульвар встал напротив нее, обнажив меч. И сделал то, что до него не делал никто — он улыбнулся. Ободряюще улыбнулся Бринхилд и сказал что-то. Она вынула оружие и с улыбкой ответила. Йорген не без удовольствия произнес:
— Начинайте!
Первой пошла в атаку Бринхилд. Она била яростно, как и раньше. Ульвар молча, без особых усилий защищался. Так продолжалось долго. Вендела даже начала уставать. Вдруг Ульвар сделал выпад вперед, пытаясь напасть, но Бринхилд отразила удар, и ему потребовалось немало усилий, чтобы встать, попутно защищаясь. Он предпринял еще несколько попыток, пока наконец не понял, что это бесполезно. Но он уже уставал. А вот Бринхилд — нет. Неизвестно, откуда в ней взялось столько сил. Бой длился долго. Так долго, что толпа уже стала рассасываться. Но Вендела смотрела. Сердце ее билось сильно. Ульвар сдавал. Бринхилд набирала обороты. Била со всех сторон, со всех сил, быстро и медленно. И казалось, они могут продолжать вечно свой странный танец.
Все случилось в одно мгновение. Так быстро, что лишь немногие увидели. Бринхилд вдруг неудачно поставила ногу и, споткнувшись, потеряла равновесие. Ульвар тут же бросил через плечо свой меч и подхватил ее. Мгновение — и он уже держит ее.
Толпа возликовала. Нашелся тот, кто смог одолеть воительницу. Бринхилд задержалась на мгновение в объятиях Ульвара, прежде чем отошла от него и прошептала (Вендела прочитала по губам):
— Спасибо.
Ульвар тепло улыбнулся. Вендела заметила, как засветилось лицо сестры. Как засияли глаза. Ульвар протянул ей руку, и вместе они повернулись в сторону Йоргена и Фрейи. Те тоже улыбались.
— Наконец-то нашелся человек, достойный моей дочери! — торжественно, не без удовольствия, с улыбкой на лице сказал Йорген. — Я клянусь перед богами, что согласен на их брак.
Он легко толкнул жену. Фрейя опомнилась:
— Ах да… Я тоже согласна. Клянусь.
— Тормод? — окликнул Йорген.
Конунг вышел вперед.
— Клянусь перед богами, что возражений не имею. Бринхилд — именно та, кто нужен моему сыну. И его мать тоже была бы довольна.
— Бринхилд, дочь Йоргена, — сказал Йорген, — клянешься ли ты перед богами, что хочешь стать невестой Ульвара, сына Тормода?
Бринхилд взглянула на Ульвара.
— Клянусь.
Кто-то откупорил бочку эля. Все кричали «ура» и поздравляли молодых. Девочки надели на их головы пышные венки из летних цветов. Ульвар несмело приобнял невесту, та склонила голову ему на грудь.
Вендела кричала чуть ли не громче всех. Она видела, как сияли их лица. И это было главным.
LVIII
Через час танцев, песен и эля Ульвар и Бринхилд наконец вырвались из ликующей толпы и спустились к берегу. Вода была голубой и прозрачной, словно небо. С моря дул свежий ветер. Бринхилд держала Ульвара за руку.
— И что, ты правда женишься на мне? — спросила она.
— Я ведь поклялся.
— Да, конечно… Просто не верится, — Бринхилд села на камни, прижав колени к груди.
Ульвар опустился рядом. Они молчали. Волны разбивались о скалы. И Бринхилд почему-то вдруг почувствовала себя спокойнее, чем когда-либо.
— Слушай, — вздохнула она, — я очень постараюсь быть хорошей женой, но не думаю, что у меня получится. Я не умею шить, не исколов все пальцы; когда я готовлю, еда либо сгорает, либо остается сырой. А когда хочу подмести дом, разбиваю буквально все! Я буду плохой хозяйкой…
Бринхилд говорила все громче, с нарастающим отчаянием. Она схватилась за голову и отвернулась. Ульвар мягко положил руку ей на плечо.
— Нет-нет! — он сказал как отрезал. — Мне не нужна хорошая жена. Мы научимся делать все вместе. Мне не нужна та, кто будет лишь убирать, готовить, ждать меня из походов и слушать мои истории. Мне нужен верный друг, добрый товарищ, который пройдет со мной все: бои, штурмы, победы и поражения. Друг, который всегда подставит плечо. И я отвечу тем же. Я хочу, чтобы моя жена не оставалась дома — чтобы была со мной всегда и везде. И я тогда тоже буду с ней. А готовить, шить, убирать — это все не важно. Мы научимся вместе.
По мере того как он говорил — твердо, спокойно — она взглянула ему в глаза и, помолчав немного, ответила:
— Если ты правда думаешь так, как говоришь, ты сделал правильный выбор. Я всегда буду с тобой. Я клянусь. Во всех боях, во всех походах, да и в любых твоих идеях, даже безумных. Я буду с тобой, и у тебя всегда будет мое крепкое плечо, если у меня будет твое. Я не хочу любви до Вальхаллы, красивых слов. Я не хочу даже верности: я готова простить измену, если ты сам скажешь мне о ней. Это ничто, это мелочи. Я прошу лишь уважения, достойного обращения. Честности. Доверия. Я не хочу быть просто женой, я хочу быть другом, советником. Я хочу, чтобы ты не принимал без меня важных решений. Я хочу быть равной.
— Само собой, — кивнул Ульвар.
Он приобнял ее, и она опустила голову ему на плечо. Ульвару хотелось бы, чтобы этот день длился вечно. Из деревни доносились радостные крики, но они как-то странно заглушались здесь, на узкой полосе каменистого пляжа. Волны мчались к скалам, снова и снова разбивались о них. Они не учились на своих ошибках и вот уже миллионы лет умирали у берегов, но после где-то далеко в океане возрождались словно фениксы.
— Я так понимаю, ни о какой любви здесь речи не идет? — тихо спросил Ульвар, нехотя прерывая этот чудный миг.
— Любовь? — иронично протянула Бринхилд. — Я в нее не верю. Зато я верю в честность. И в уважение.
— Разумно, — согласился Ульвар. — Но почему я?
— Что? — еле слышно, стараясь не нарушить тишины, спросила она.
— Да брось, я знаю, что ты специально. Ты бы меня победила. Почему не стала?
— Я споткнулась, — отрезала Бринхилд, слегка толкая его в бок.
— Не верю.
Бринхилд пожала плечами.
— Ты единственный человек здесь, кому я могла бы отдать свою руку. А ты почему согласился на это?
— Да все то же, — вздохнул Ульвар. — Ты здесь единственная, кого я мог бы полюбить.
— Но пока не любишь.
— Как и ты.
Бринхилд очень серьезно на него взглянула.
— Если ты будешь для меня всеми девятью мирами, клянусь, я буду для тебя тем же.
Он потянулся к ней, но она проворно вскочила. Волосы ее совсем растрепались и, будто ореол, окружали лицо. Венок из ярких свежих цветов сполз на лоб. Она напоминала Фрейю. И ту и другую. Лучи солнца падали на ее щеки, и казалось, что все лицо было усыпано веснушками. На губах ее сияла усмешка, а в глазах — теплота.
— Ну что, — сказала она, — раз уж мы обо всем договорились, пора. Нас уже ждут.
Она протянула руку Ульвару. Он поднялся. И вместе они пошли домой.
LIX
Лето летело будто на крыльях. В тот год оно выдалось особенно жарким и солнечным. Распускались цветы, всходили ростки и появлялись плоды. Небо возвышалось над морем так высоко и в то же время было так близко, что, казалось, можно дотронуться до него рукой, если подпрыгнуть. Оно в то лето редко огорчалось, а если и грустило, то плакало навзрыд, зато недолго. Вода в северном море была на редкость теплой, и Вендела даже попробовала искупаться. Правда, ничего из этого не вышло: не успев и по пояс зайти в море, она пулей вылетела на берег, спасаясь от обжигающего холода.
Все было хорошо. Урожай обещал стать обильным, а поход — удачным. К нему готовились, когда не работали в поле. Бринхилд увеличила время тренировок и добавила еще одну на закате. Вендела несказанно гордилась, что Бринхилд теперь уже не кладет ее на лопатки за несколько минут. Вендела все чаще думала о той загадочной «музыке орудий», которую предлагала слушать Бринхилд, но из-за кожаных чехлов на лезвиях не могла ничего услышать.
Ей трудно было сказать, что она чувствовала, думая о предстоящем походе. Она, конечно, хотела наконец понять, что переживают воины, ведь она долго к этому готовилась и, безусловно, мечтала участвовать в настоящем сражении. Но с другой стороны, она вовсе не хотела лишать никого жизни. Только Богу решать, кто должен умереть, а совсем не ей. И умирать ей тоже не хотелось. А в бою, по словам Бринхилд, так: один неосторожный шаг — и все. Долгими вечерами Вендела размышляла: а не отказаться ли, не бросить ли эту безумную идею?
И наконец, когда поход уже стучался в дверь, Вендела вдруг проснулась посреди ночи и поняла: нет. Не отказаться. Столько времени, столько сил. И зря. Нет! Она идет не просто резать людей. Точнее, да, резать, но за дело. Они годами убивали воинов ее родной деревни, десятилетиями хотели навязать им свою веру, свою власть, которая, может, им вовсе не нужна. Но их почему-то никто не спрашивал. Так не должна ли она, Вендела, защитить свой дом? Свою семью? Лучших в мире людей, которые спасли ее и приютили? Разве не настало время отплатить им за добро?
Когда Венделе вдруг пришло все это в голову — как молнией ударило — она готова была прыгать от радости, найдя столько ответов на так давно мучившие ее вопросы. Вскочив, она распахнула окно. Небо на горизонте сияло темно-розовым. С наслаждением и небывалой свободой вдохнула она легкий воздух, принесенный ветерком с моря. Простояв довольно долго у окна в каком-то радостном забвении, она наконец обернулась и с удивлением заметила, что Бринхилд в комнате нет. Вендела наспех оделась, заплела волосы и вышла на улицу. Почему-то она знала, что сестра на берегу, и ни в каком другом месте быть не может.
Спустившись к морю, она сразу увидела Бринхилд. Та сидела на огромном валуне, упершись локтями в колени. Конечно, она заметила, как подошла сестра, но не показала этого. Вендела тихо села рядом. Она помолчала, наслаждаясь видом солнца, лучи которого пронзали море и небо, а потом сказала:
— Знаешь, мне сегодня так радостно. Так легко, так… В общем, я чувствую, что делаю все правильно, понимаешь?
— Понимаю, — кивнула Бринхилд. — Ты наконец додумалась, что мы делаем все не просто так. Сражаемся, то есть.
— Да! — восторженно произнесла Вендела. — Как ты догадалась?!
— Все мы через это проходим. Я тоже раньше считала, что все здесь какие-то злодеи, раз так любят бои, но здесь не злодеи.
— Да, — согласилась Вендела, — злодеи там. Зачем они вообще решили обратить вас в свою веру? Про власть я еще понимаю, но вера…
— Не знаю. Привиделось им что-то, — пожала плечами Бринхилд. — Все почему-то плохо относятся к язычеству. А что в нем плохого? Мы-то ведь никого не заставляем верить по-нашему. Может, им кажется, что так они всех сплотят… А не сплотят. Мы слишком непохожи друг на друга. А если хотят сплотить, подарить своего бога, тогда почему все так жестко… Кровью нельзя уверовать…
— Неважно, язычник ты, православный или католик. Ты можешь верить во что хочешь. Хоть вообще ни во что не верь. Мне, например, никакого дела нет, во что веришь ты там или Фрейя. Так зачем же им навязывать вам своего бога? Вы ведь не можете поверить в него только потому, что вам так сказали.
— Хороший вопрос, — улыбнулась Бринхилд. — Как найдешь на него ответ, дай мне знать.
Она протянула сестре руку. Вендела тоже поднялась.
— А теперь пойдем. Пора тренироваться, — заключила Бринхилд и побежала вверх по лестнице. Вендела устремилась следом за ней.
LX
Рагнар сидел за столом в доме Йоргена и Фрейи. Он уронил голову на руки и пытался отогнать жуткие мысли. Все путалось: он уже ничего не понимал и не хотел понимать. Перед глазами все стояло лицо Отталии, в ушах звучал, не переставая, ее страшный крик. Рагнар снова и снова содрогался, когда вспоминал о нем. Он смутно помнил, как рано утром прибежал в дом Йоргена, чтобы позвать Фрейю. Совсем не помнил, что ей сказал, что она ответила. Он помнил только, как Вендела и Бринхилд усадили его за стол, как уговаривали что-то съесть, как Йорген говорил о чем-то без умолку, а он, Рагнар, заставлял себя кивать.
Он уже не мечтал, что станет отцом. Странно, но именно это как раз не интересовало. Как будто совсем этого не понимал. Он не искал имени для ребенка, не гадал, мальчик это или девочка. Он не думал, как бы стать хорошим отцом. Вместо этого он думал, как бы остаться хоть каким-нибудь мужем. Он умолял богов сохранить ему жену. Он слышал столько историй о том, как женщины умирали в родах, о том, как отцов ставили перед выбором: мать или ребенок. Рагнар содрогался всем телом при мысли, что, может, и ему придется выбирать. Нет, он этого не переживет.
Когда ему становилось совсем страшно, он пытался думать о хорошем. Представлял, как впервые держит на руках малыша — тот смеется и смешно морщит носик. Представлял, как первый раз дает сыну или дочке деревянный меч и рассказывает, что с ним делать. Но больше всего ему нравилось воображать, как они идут вдоль вика втроем. Малыш (мальчик или девочка — это совсем неважно) держится одной крохотной ручкой за его, Рагнара, мозолистый и грубый палец, а другой обхватывает тонкий и нежный, усыпанный кольцами пальчик Отталии. Они идут так вдоль берега, смеются самым радостным смехом, и их голоса сливаются в какой-то единый звон колокольчиков. Внизу шумит море, так ласково брызгая им в лица соленой водой, и малыш радуется этим соленым брызгам, радуется серым скалам, радуется тому, что живет на белом свете, что вот здесь, рядом с ним, живут папа и мама… Только бы оно было так…
И Рагнара снова пробирал ужас. Он не замечал времени, лишь изредка взглядывал в окно. Дети Йоргена каждый по три раза ходили проверять, не родила ли Отталиа, но возвращались с одним и тем же ответом: «Она жива, ребенка пока нет в Мидгарде, но он вот-вот должен появиться». И Рагнар мучился дальше. Он не помнил точно, но, кажется, к нему приходила Кэрита, приходила мама, приходили Мэрит и Густав. Но никто из них, как бы они ни старались, не могли его успокоить или отвлечь. Поэтому они уходили ни с чем, оставляя его одного. А ему казалось, что все это — один долгий, долгий сон, который никогда не кончится.
Он просидел у Йоргена до сумерек, так ничего и не съев из всего, что предлагали ему Бринхилд, Йорген и Вендела, и так почти ничего и не сказав.
Наконец, когда солнце уже утонуло в море, на пороге дома появилась Фрейя. Рагнара пробила дрожь. Умоляющим, полным совсем детской надежды взглядом он посмотрел на нее. На лице Фрейи были видны морщины, она раскраснелась и вконец, наверное, измучилась. Дети и муж тут же засуетились около нее, принесли воды, полотенце. Она молчала с минуту. Но Рагнару показалось, что эта минута длится дольше, чем вся его жизнь. Наконец Фрейя взглянула на него и улыбнулась. Такой теплой, доброй улыбкой, которая тут же согрела сердце Рагнара. Она прошептала:
— Иди к ней. У тебя сын.
И он бросился к Фрейе и обнял ее так крепко, что она чуть не задохнулась. Он чувствовал себя самым счастливым, он чувствовал себя совсем маленьким, совсем ребенком, потому что только в том возрасте и можно радоваться по-настоящему. А потом он стремглав помчался, нет, полетел домой.
Отталиа лежала на их кровати, которая казалась сейчас огромной для нее одной, и выглядела совсем маленькой и хрупкой. Фрейя, уходя, укрыла ее теплым пледом, из-под которого вовсе не было видно тела — только голова спокойно лежала на подушках. Когда вошел Рагнар, Отталиа открыла глаза и вымученно улыбнулась ему. Она как будто постарела лет на пятнадцать. Но в то же время счастье молодило и освещало ее лицо. Белые волосы в беспорядке рассыпались по подушкам, липли к мокрому лбу. Она улыбалась, она сияла. К груди она прижимала сверток. Прижимала осторожно, боясь любого неверного движения, ведь там было самое дорогое из всего, что она когда-либо держала в руках.
— Подойди, не бойся, — прошептала она.
Рагнар подошел на ватных ногах, сел на край кровати, дрожащими руками погладил жену по щеке, прижался лбом к ее лбу и прошептал:
— Спасибо тебе.
И тогда Отталиа передала ему свой сверток. Рагнар посмотрел на сына, а сын внимательно посмотрел на него, и отец тут же угадал на его лице ее и свои черты. Этот миг был лучшим в жизни Рагнара. Он был таким быстрым и в то же время таким бесконечным. Через много лет Рагнар понял, что вся его жизнь и была этим мигом. Этим и еще шестью такими же. Но это уже другая история.
— Как мы его назовем? — нежный голос Отталии раздался в вечности. — Выбери ты.
Рагнар думал об этом и раньше, и ничего не приходило ему в голову. Но в ту минуту имя само слетело с губ. Как будто его прошептали боги.
— Ингимунд. В честь моего брата.
Он обернулся к жене.
— Ты не против?
— Конечно нет.
Она протянула руки. Он отдал ей сына и обнял их обоих.
— Ну здравствуй, Ингимунд, — улыбнулся Рагнар.
— Добро пожаловать в Мидгард, — добавила Отталиа и шепнула мужу: — Он будет отличным воином.
— Само собой. В нем кровь наших предков.
LXI
Утро перед отъездом воинов выдалось мрачным и хмурым. Небо серело, заражая своей грустью море. Солнце изредка выглядывало посмотреть, что происходит, но тут же пряталось снова. Узкая и без того полоса берега в тот день казалась еще уже и теснее.
Вся деревня так же, как и год назад, собралась у моря. И никто здесь не плакал, кроме Ингимунда на руках Отталии. Здесь были разные лица. Много разных лиц. Таких знакомых и в то же время таких чужих. Обеспокоенных, решительных, гордых, грустных, испуганных.
У Венделы кружилась голова. То ли от предстоящей поездки, то ли от предстоящей разлуки, то ли оттого, что ей предстояло провести несколько дней на корабле (она уже давно обнаружила у себя морскую болезнь и содрогалась при каждой мысли о волнах). Чтобы удержаться на ногах, Венделе понадобилось схватиться за скалу, очень кстати оказавшуюся рядом. Мир падал. Падал вверх ногами. Падал и вставать не хотел. Падало небо, падала вода, падали скалы. Корабли падали, нагруженные провизией, элем, оружием. Засучив штаны, воины падали по колено в воде и толкали падающие бочки. Падали люди на берегу, Падали люди в воде. Вендела закрыла глаза. В животе еще несколько дней назад завязался слишком тугой узел, который мешал есть, пить, дышать и спать. Словом, мешал жить. Бывает так иногда: завязал узел и не можешь развязать. Надо бы разрезать, а веревки жалко.
— Готовимся к отплытию!
Звучный голос Тормода волной пронесся по берегу тревожной быстрой волной. Все тут же кинулись к своим близким. Лихорадочно прощались, обнимались, но не плакали. Здесь вообще редко плакали. Даже дети. На севере суровые люди — это Вендела заметила уже давно.
Сама Вендела по привычке огляделась. Блуждающим, потерянным взором она ловила чувства на лицах. Они врезались в ее память, навсегда оставаясь там. Она не видела ничего в этот день, но когда вспоминала о нем позднее, вся картина вдруг всплывала перед глазами и оживала. Каждая мелочь, каждое лицо. Все осталось. Навсегда.
Где-то у самой скалы Мэрит тихо говорила с Густавом. Астрид уткнулась носом в грудь отца. Лицо Густава, как и всегда, оставалось почти веселым, хотя чуть заметная тревога отражалась на нем. Мэрит была суровой и спокойной. Эта сильная, крепкая женщина всегда, что бы ни случилось, сдерживала себя. Да и по всей ее семье совсем нельзя было сказать, что происходит что-то важное. Тревогу выдавала лишь Отталиа. Бледная словно сама смерть, она подошла к отцу и крепко обняла его. Густав медленно погладил ее по голове жесткой, жилистой рукой. К ним приблизился Рагнар, осторожно качавший сына, и передал малыша Густаву. Дедушка взял внука и поднял высоко-высоко. Отталиа не спускала глаз с младенца, озабоченно наклонив голову.
— Гляди, Ингимунд, сын Рагнара, — тихо сказал Густав, — и ты, и ты когда-нибудь поплывешь на этих драккарах. И ты пойдешь защищать честь — свою и нашу. Гляди, Ингимунд, сын Рагнара.
Хельга и Кэрита тоже стояли там. Они в то утро казались странно похожими, хотя на самом деле Кэрита больше напоминала отца. Обе они стояли с обеспокоенными лицами, обе глядели на Рагнара во все глаза, боясь, что больше не увидят его. Рагнар попрощался с матерью и сестрой уже несколько раз, но подходил к ним снова и снова. Он обещал, что никогда не опозорит их, просил помогать Отталии. Они кивали, смотрели на Рагнара и молчали, ничего не понимая.
Отталиа обнимала мужа долго, стараясь сдержать слезы разлуки. Она сдержала их, сдержала до конца и позволила им вылиться только глубокой ночью, когда Ингимунд уже спал крепким и беспечным младенческим сном. Наверное, ему снилось море. То самое огромное вечное море, в которое отправился его папа. Он не знал и не мог знать зачем, но, может быть, верил, что отца там ждут удивительные приключения. Возможно, сны не обманули его. А вот Отталиа всю ночь рыдала в подушку, прерываясь, только когда просыпался малыш. Но к утру все прошло. Прошло и больше не возвращалось. То была лишь маленькая слабость. А викинги должны быть сильными. Что бы ни случилось.
Тормод простился с Аделой и детьми как всегда нежно. Он был тогда мужем и отцом, улыбался для них и, казалось, совсем не был конунгом, который всего-то через несколько дней поведет в бой свою армию.
Но все это Вендела разглядела намного позже. А в то утро весь мир просто падал. Она наполовину очнулась, когда пришлось прощаться ей самой. С Кэритой, Матсом, Отталией, Мэрит, Хельгой, да и со всеми, с кем она была близка. Все было как в тумане: она не слышала и половины того, что ей говорили. Да и говорили все одно и то же.
Вендела все еще держалась за скалу, когда к ней подошла Фрейя. Она уже успела попрощаться с остальными детьми и мужем. Она держалась сурово, но в каждом ее слове, в каждом движении сквозила бесконечная любовь.
— Дочка, — Фрейя нежно провела рукой по щеке Венделы, — не бойся. Ты не бойся, главное. Никого не бойся. Что бы ни было — ты идешь на доброе дело, на защиту тех, кто помог тебе. Ты идешь благодарить. А это лучшее из всего, что только может сделать человек. Не бойся.
И не нужно было больше слов. Вендела кинулась ей на шею и крепко обняла ее. Почувствовать ее тепло, ее запах. И мир наконец достиг дна, переставая падать.
Объявили отплытие. На деревянных ногах Вендела зашла на корабль. На деревянных ногах поднялась на палубу, откуда можно было увидеть всех, кто остался на берегу. Они казались теперь такими маленькими, беспомощными. И сердце замирало. Замирало оттого, что лишь год назад, находясь в этой самой толпе, она и не подозревала, что окажется по другую сторону преграды между двумя мирами. Там, внизу, они стояли такие испуганные и смотрели невозможно страшными, пронзающими насквозь глазами, пытаясь запомнить всех, кто стоял на драккарах.
И медленно, мучительно медленно отплывали корабли. Фигуры на берегу становились все меньше и меньше. Они махали руками, кричали что-то, что не успели сказать. На драккаре кричали что-то в ответ. Но голоса по ту сторону с каждой секундой становились все тише и тише, и все больше становились серые скалы, покрытые сверху травой, все громче шумело море.
Они ехали два дня. Сначала пили эль, смеялись и пели. Тогда круглые сутки не затихал на драккаре веселый шум. Море, казалось, тоже пело и резвилось вместе с воинами: бросало в корабль волнами, брызгалось. И все было хорошо. Как будто они вовсе не на войну ехали, а так, гуляли. Корабль был большим, и можно было часами бродить по палубе. Морская болезнь у Венделы в этот раз почти не проявлялась, только мутило немного изредка. Ветер дул в паруса, и опытные мореплаватели говорили, что уже к следующему вечеру драккар подойдет к вражескому берегу.
Но ночью ветер резко переменился. Море почему-то злилось и толкало корабль назад. Поняв, что их уносит в другую сторону, Тормод за пару часов до рассвета растолкал всех воинов и заставил их грести. Венделе было страшно. Она не понимала ничего и в страхе смотрела на Бринхилд.
— Все хорошо, — успокаивала ее сестра. — Сильного шторма не будет.
Она кивнула на небо, переливающееся звездами.
— Просто придется немного потрудиться, — Бринхилд улыбнулась.
— Раз! Два! Раз! Два! — кричал изо всех сил своим громовым басом Тормод.
Грести оказалось тяжело. Вода отчаянно сопротивлялась, толкала весло. Летели брызги, сбивчиво дышали уставшие воины. Корабль медленно плыл вперед. За ним ползла длинная вереница таких же. Каждая минута казалась часом. Очень некстати Венделу замутило, голова закружилась. «Еще чуть-чуть — и я упаду в воду», — подумала она. Увидев, что сестра почти перестала грести, Бринхилд беспокойно обернулась.
— Иди спать. Мы справимся, — прошептала она.
Вендела чуть слышно ответила:
— Я в порядке.
Бринхилд неодобрительно покачала головой, но не успела ничего сказать: ее окликнули впереди. Вендела старалась грести, но силы оставляли ее.
И вдруг кто-то у носа корабля затянул старинную рыбацкую песню про лодку, гребцов и море. Тут же волной слова разнеслись по всему драккару, и уже через пару секунд пели все. И Вендела тоже усталым голосом подхватила мелодию. Странно, но грести как будто стало легче. Хотя море не успокоилось и ветер все еще дул в лицо, расплетая косу. Но что-то все-таки изменилось. Тебя как будто подхватывают на руки, словно все здесь — что-то одно, единое. И это придает сил. Как будто кто-то поддерживает тебя, делится своей энергией. И голова не болела больше, и мутить перестало.
Они гребли до утра, пели песни. Потом стали заменять друг друга. Работали несколько часов, а после столько же спали. Те, кто не сидел на веслах, приносили тем, кто сидел, еду и эль. А гребцы пели и пели. Голоса звучали все так же громко, все так же весело разносились в воздухе песни. И морская болезнь больше не докучала Венделе. Плыли, несмотря на все усилия, очень медленно. И к берегам противника подошли только к полудню второго дня. Крепость была совсем новой, но уже очень хорошо укрепленной. Это было заметно сразу. Подданные короля не зря провели лето. Эта крепость стояла так же, как и деревня викингов, в вике на скале и была окружена стеной.
Викинги разбили лагерь так, что до крепости короля оставалось плыть примерно час. И вот тут Вендела наконец почувствовала дух войны. Никто больше не смеялся. Улыбки на лицах сменились строгими, злыми выражениями. И уже в который раз Вендела изумилась переменой в окружающих людях: это больше не беспечные гребцы, не трудолюбивые земледельцы — это воины. Воины, ставящие честь превыше всего. И не допускающие мысли ни о чем другом.
Разбили лагерь. Поставили что-то, напоминающее палатки, развели огонь. Совсем не говорили; в воздухе почти физически ощущалась какая-то странная тяжесть. И тут Венделе стало страшно. Что будет завтра? Тормод за ужином объявил, что на рассвете первая битва. А сколько битв вообще впереди? Пока крепость не возьмут? Или пока в живых не останется никого?..
Сразу после ужина воины, проверив оружие, отправились спать. Солнце еще не село и мерцало где-то за деревьями. Вендела, пытаясь запомнить, смотрела, как оно уходит. Запомнить, как медленно, в каком-то необъяснимом порядке зажигаются звезды. Как деревья шепчутся на своем загадочном шипящем языке. Старалась запомнить со страхом, что она все это больше не увидит. Никогда. Страшное слово.
Но остальные уже храпели как ни в чем не бывало. Под эту колыбельную Вендела тоже заснула, пусть и неспокойно. И звезды все так же, как и в любую другую ночь, освещали небо, бросая на землю тусклые отблески. Они были далеко. И им было все равно.
LXII
Всю ночь Вендела то просыпалась, то опять проваливалась в свой сбивчивый, неприятный сон. Давно она не спала так плохо. Поэтому утром она не была уверена, что вообще спала. Она чувствовала бесконечную усталость и узел в животе. Ни есть, ни пить она не могла. Она, как сквозь туман, слушала Бринхилд, которая давала ей какие-то последние советы. Оружие было готово, воины облачены в доспехи. На лице черные узоры, придававшие устрашающий вид. И все плыло перед глазами.
Целое утро Бринхилд не отходила от Венделы, которая слабо ощущала присутствие старшей сестры. Бринхилд говорила что-то, разрисовывала ей лицо, расплетала волосы.
— Зачем это? — слабым голосом удивилась Вендела.
На самом деле ей было все равно.
— Это негласный символ языческих воительниц, — пояснила Бринхилд. — Волосы, падающие на плечи из-под шлема. Так делала Лагерта, величайшая из нас, прабабушка Хельги и Аделы. Так делают валькирии. Так делаем и мы.
— Хорошо, — устало кивнула Вендела, — пусть будет, как у Лагерты.
Ей снова плохо. Страшно. Хотелось спрятаться, уйти, убежать. Но нельзя. Поздно.
Чуть только рассвело, воины сели на корабли и поплыли в сторону крепости. Море в тот день было спокойным и гладким, солнце светило ярко и приветливо. Они высадились спустя час на небольшом лугу около деревни противника.
И вместе со всеми, плечом к плечу с другими воинами, она встала в строй. И общая энергия тут же передалась ей. Она больше не чувствовала усталости, она ощущала какую-то единую окрыляющую силу. И ни следа прежнего тумана в голове, ни следа страха. Только твердая уверенность, что ты можешь свернуть горы. И как будто общая кровь текла по венам и пульсировала в висках. Вендела вместе со всеми достала оружие. Секунды казались годами. Вендела закрыла глаза. Войско дышало одним воздухом, одной грудью. Здесь не было уже ни Бринхилд, ни Ульвара, ни Рагнара, ни Венделы. Здесь были викинги.
Вдруг откуда-то раздался звучный голос Тормода:
— Они идут на нас! Приготовьтесь! Помните, что мы сражаемся за своих богов и за своих предков! За свою свободу! За своих родителей, жен и детей! Так не опозорим же их, сохраним честь своих кланов! Вальхалла зовет нас!
И тут все войско на разные голоса, дико и бешено подхватило последнюю фразу: «Вальхалла зовет нас!». Вендела кричала вместе со всеми. И невозможно понять, если не чувствовал, как это окрыляет.
А земля уже тряслась: из-за леса выбегали вражеские войска. И язычники тоже побежали. Эти мгновения были, наверное, самыми страшными. Когда сердце билось в такт дрожи земли под ногами. Вендела не могла тогда еще видеть войска противника, хотя слышала, что гремят доспехами они гораздо громче.
Начался бой. Теперь шум уже не был криками — теперь это были звон металла, возгласы раненых, брызги крови. И если первые секунды Вендела чувствовала уверенность, то вступив в схватку, она поняла, что абсолютно все ощущения исчезли. Она дралась с каким-то человеком, полностью облаченным в доспехи. Дралась просто машинально. Как дралась с Бринхилд на тренировках. Она наносила удары, но схватка не кончалась. Это злило девушку, и она била сильнее. Воин через пару минут начал ослабевать, и Вендела стала все быстрее наносить удары. Из-под шлема на нее смотрели два глаза. Она не могла разобрать, какого цвета, зато хорошо видела в них неподдельную ярость. Ей было страшно от этой ярости. Во всех движениях соперника она замечала какое-то пренебрежение к себе, как будто она ниже его, хуже. Но она выигрывала. И вскоре внезапно почувствовала, как ее меч преодолевает твердый доспех и входит во что-то мягкое. Воин уронил оружие и стал падать. Вендела застыла в ужасе. Он шептал что-то на непонятном языке. Молитву, кажется. Он умирал. А он был еще совсем молод. Меч Венделы весь, почти до ручки, был кроваво-красным. Она смотрела, как он умирал. Вот он уже лежит на земле и судорожно пытается вдохнуть. «Простите…» — шептала Вендела в ужасе. А он больше не пытался дышать. Тело лежало на теплой от крови земле. Нет уже воина, нет молитвы, что слетела с его губ. Есть только Вендела — девочка, уничтожившая все это. Она стоит в ступоре на поле боя и не знает, что делать. Она забыла обо всем, она не думает ни о чем. Хочется закричать всем: «Я убила!» — и заплакать, как маленькая, уронил голову на ладони.
Но рядом как-то оказалась Бринхилд. Она, сражаясь сразу с двумя воинами, встала спина к спине с сестрой и, пытаясь перекричать войну, спросила:
— Что ты тут стоишь?
— Я убила человека… — отвечала Вендела
— И правильно сделала, — кивнула Бринхилд, отрубив голову одному из своих соперников, — иначе он убил бы тебя. Ты не виновата в его смерти. Так же как никто не будет виноват в твоей, если тебя здесь убьют. Ты, как и он, сама сюда пришла. А теперь перестань думать и делай свое дело.
И Вендела перестала думать. Она дралась. Защищалась. Кажется, поняла, что это за «музыка оружия» и упивалась ей. Она убила еще двоих. И как бы страшно ни было ей самой признавать, привыкла. Точнее, каждый раз это было ужасно, но она больше не впадала в немой ужас.
Бой кончился к обеду. Язычники оттеснили противников к лесу, и те ушли. Убитых рыцарей оказалось несколько десятков, а викингов — всего несколько человек.
Вечером праздновали победу. Благодарили богов, пили эль, ели. Но Вендела есть не могла. Она, найдя укромное место, умоляла Бога простить ее за ее ужасный грех. Плакала, умоляла спасти их души. Простил ей Бог или нет — Вендела так и не узнала. Но одно она поняла: дороги назад нет и прежней она больше не будет. Теперь она викинг.
Следующие пятнадцать дней Вендела не думала почти ни о чем. Она резала, рубила. Ударяла. Ранила. Убивала. Кричала. Стирала кровь с меча и секиры. Перевязывала раны. Свои и чужие. Ела. Спала. Пела. Молилась. Здесь было страшно сначала. Очень страшно. Не во время битвы, нет. Во время боя впадаешь в какое-то особенное, ни с чем не сравнимое состояние. Когда отключаешь голову, даешь волю рукам, выплескиваешь всю ярость. И не думаешь ни о чем. Через пару битв Вендела с ужасом поняла, что ей это доставляет какое-то удовольствие. Когда каждую секунду можешь умереть, но не умираешь. Страшно становится позже. Когда видишь тела, оставшиеся на поле битвы. Когда видишь тела, неотличимые друг от друга. Когда видишь землю, залитую кровью, и не можешь понять какой — своей или чужой. Здесь нет уже крови христиан и крови язычников. Нет крови свободных викингов и подданных короля. Здесь есть просто кровь, и, глядя на то, как она застывает, невольно задаешь себе вопрос: «Зачем же все это было, если кровь все равно смешалась в земле?» И вздрагиваешь. Страшно становится, когда перевязываешь кому-то рану, а этот кто-то кричит от боли. Когда уносишь с поля боя тела тех, у кого еще утром спрашивал, что будет на завтрак, когда моешь в морской воде окровавленное лезвие и видишь, как вода становится красной. Когда ночью молишь своего Бога за души тех, кого убил утром. Вот тогда становится страшно.
За пятнадцать дней боя почти ничего не изменилось. Викинги не подошли к крепости, а христиане не подошли к лагерю. И Вендела слышала краем уха, как Тормод говорил кому-то, что они не выиграют войну в этот раз.
Вендела наблюдала за всеми воинами. Как они менялись, сражались. Это получалось у нее как-то само собой. Она просто все видела.
Тормод с каждым днем становился все более суровым, хмурым. Он рассчитывал быстрее прорвать оборону противника и уже через пару дней без препятствий подойти к крепости. Но что-то было здесь не так. Йорген следил за детьми. Во время сражений он старался не выпускать их из поля зрения и всегда был готов прийти на помощь. Саму Венделу приемный отец выругал с десяток раз за то, что она невнимательна. Хэльвард наслаждался. Он жил здесь полной жизнью, не упускал ни секунды боя. Он дрался с таким упоением, с каким драться может только настоящий викинг. И Вендела даже боялась его немного. Рагнар, хоть и телом был здесь, душой жил в своей деревне. Рядом с женой, сыном, матерью и сестрой. Он все время думал о них и только для них старался не умереть каждый день. Хотя раньше он никогда так сильно не боялся смерти. В тот год у него было слишком много причин жить. Бринхилд и Ульвар все время проводили вместе. Дрались спина к спине, защищали друг друга. Не раз готовы были друг за друга умереть. А после боя сидели рядом у костра. Говорили, улыбались. Вендела никогда не видела свою сестру такой счастливой: глаза ее сияли, она часто и подолгу смеялась. Ульвар тоже сильно переменился: он чаще заговаривал с кем-нибудь, чаще улыбался. Они делали друг друга лучше, и, глядя на них, нельзя было не понять, что они ни капельки не жалеют о своем выборе. Так летели дни. И приближалось время последней битвы в этом году.
LXIII
Бринхилд стянула грязным шнурком волосы, закрыла глаза и глубоко вдохнула. Сморщилась. Пахло кровью и разлагающимися телами. Никакого летнего аромата. Смеркалось. Только что закончился бой. С поля убирали то, что осталось от погибших. Бездвижные мертвые тела, которые еще утром были людьми. А теперь это просто вонючие куски мяса, как бы грубо это ни звучало. Бринхилд поежилась. И тут же успокоила себя: они остались людьми. Не здесь, правда, в Вальхалле, но это нестрашно. Да и ничего уже не исправишь. Завтра важное, скорее всего, последнее сражение. Нельзя падать духом. А потом — домой. Надо же, она, Бринхилд, выйдет замуж. Даже не верится. Разве валькирии выходят замуж? Или она все-таки не валькирия?
Бринхилд прошлась по лагерю. Все чем-то заняты, но у нее было твердое намерение с кем-нибудь поговорить. Первым она выбрала Рагнара, одиноко сидящего в стороне. Бринхилд устроилась рядом, притянув к себе колени. Она перехватила его взгляд. Тот, не отрываясь, смотрел на розовеющее небо с ватными облаками. Он, заметив ее присутствие, сказал не поворачиваясь:
— Как думаешь, что она сейчас делает?
— Хм, — улыбнулась Бринхилд.
У нее непонятно почему было хорошее настроение. Хотелось кого-нибудь порадовать.
— Мне кажется, сидит у окна, — уверенно произнесла она.
— У окна? — усмехнулся Рагнар. — И что же она там делает?
— Как что? — с притворным удивлением спросила Бринхилд. — Прижимает к себе твоего спящего сына, смотрит на розовеющее небо с ватными облаками и надеется, что то же самое сейчас видишь ты.
Рагнар очень тепло улыбнулся.
— Спасибо.
— Всегда пожалуйста.
Хлопнув его по плечу, Бринхилд встала. Настроение улучшалось с каждым мгновением. Она быстро нашла в толпе воинов отца. Тот веселым голосом с кем-то говорил. Бринхилд подошла сзади и обняла его за плечи, уткнувшись носом в кожаную куртку, пропахшую боем. Йорген погладил дочку по руке. Она, чмокнув его в щеку, отошла.
Не успела она сделать и десяти шагов, как поймала брошенный ей меч и вступила в схватку с братом. Они помахались мечами минут, наверное, пять, пока Бринхилд не сделала страдающую гримасу и не свалилась на землю. Хэльвард помог ей встать.
— Что-то ты быстро сдалась, — заметил он. — Поддаешься?
— Это фора, — усмехнулась Бринхилд. — Завтра после боя верну должок. А сейчас я устала.
— Я запомнил.
Но она уже ушла. Солнце село, и стало почти совсем темно. Луна, полная, гордо сияла на черном небе, усыпанном звездами. Разжигали костры. Их загорелось сразу несколько, словно кто-то из богов там, наверху, щелкнул пальцами.
Бринхилд подошла к Ульвару. Он сидел у одного из костров и о чем-то думал. Она закрыла его глаза ладонями. Он улыбнулся.
— Садись. Мне нужно с тобой поговорить, — сказал он.
Она села.
— Мне страшно. Что-то ты сегодня очень серьезный. Ничего не случилось?
— Нет. Я всегда такой. Это ты сегодня веселая очень. Что такое?
— Да ничего, — пожала плечами Бринхилд. — Просто настроение хорошее. А что, не может у меня быть хорошего настроения? — она на минуту притворно насупилась.
— Да может, может, — Ульвар приобнял ее.
— Представляешь, — задумчиво произнесла Бринхилд, вглядываясь в языки пламени, — если завтра вечером мы уплывем отсюда, то уже дней через пять-семь мы с тобой поженимся. Ты можешь в это поверить?
— С трудом.
— Вот и я тоже. Ты, кстати, хотел со мной поговорить.
— Да, хотел, — Ульвар поджал губы.
Лицо его тут же приняло серьезное выражение.
— Бринхилд, — несмело начал он.
— Да?
— Не перебивай. Так вот. Ты можешь никак не реагировать на то, что я сейчас скажу, и мои слова тебя ни к чему не обязывают. Но я должен тебе сказать. Бринхилд, за последние пару месяцев я изменился, кажется, сильнее, чем за всю жизнь. Изменился к лучшему. И это твоя заслуга. Ты стала для меня всеми девятью мирами. То, что я тогда вызвался драться с тобой, — лучшее, что я сделал в жизни. И я тебя люблю.
Она смотрела на него не отрываясь. Смотрела, какие узоры рисуют отблески пламени на его правильном, строгом лице. Как звезды и огонь отражаются в зрачках. Она улыбнулась и еще сильнее прижалась к нему. Говорить не хотелось. Они бы сидели так всю ночь, потому что ночь для счастья — мгновение. Но волшебство нарушили. Сразу несколько воинов подсели к ним, и им пришлось друг от друга отстраниться. Кто-то о чем-то говорил, но они не слышали. И слышать не хотели.
Бринхилд очнулась, когда поняла, что ее зовут. Это Вендела. Она просила рассказать что-нибудь. Все ее поддержали. Вздохнув и подумав, что рассказывать придется в любом случае — не сейчас, так после — Бринхилд начала:
— Долгие годы уже ничего не тревожило покой асов и людей. И мудрого Одина стало волновать будущее, ведь он знал, что ничто хорошее не длится вечно. Спросить о судьбах миров ас решил у пророчицы Вельвы, давно уже живущей в Хельхейме. Один с помощью заклинания призвал тень предсказательницы и спросил ее о будущем богов и людей.
Вельва, помолчав, начала свой рассказ. Она долго говорила о сотворении мира, потом предрекла асам много славных столетий правления в Асгарде. Но затем голос ее похолодел, и провидица начала произносить зловещие слова. Она сказала, что в конце существования мира наступит трехгодичная зима Фимбулвинтер. К концу третьего года спадут оковы с Локи, и он призовет всех на бой с асами.
Волк Фенир вырвется из-под земли, а змея Ёрмурганд — из моря. Великаны отправятся в поход на Асгард на корабле, построенном из ногтей мертвецов. Под предводительством властелина по имени Сурт великаны из Мусспельсхейма пройдут по Радужному мосту, и тот рухнет под их тяжестью.
Увидев великанов, Хеймдалль протрубит в свой рог Гьяллархорн. Это будет началом последней битвы. Откроются ворота Вальхаллы, и оттуда выйдут доблестные воины. К ним присоединятся все асы и асини. В долине Вигрид сойдутся два войска. Фенрир проглотит Одина. Тор убьет Ёрмурганд, но падет и сам от яда змеи, сделав всего девять шагов. Фрейр, Гарм, Тюр, Локи и Хеймдалль падут в схватках. Битва продлится долго. Видар убьет Фенрира. Магни, сын Тора, молотом отца сразиться с Суртом, но огненный меч владыки Мусспельсхейма вонзится в Иггдрасиль, и мировое древо загорится и рухнет. Волки проглотят Солнце и Луну, и все покроет тьма.
Вымолвив эти страшные слова, Вельва заговорила вновь. Она сказала, что новое Солнце и новая Луна взойдут, рассеяв тьму. Многие асы останутся живы, из царства мертвых вырвутся Бальдр и Херд. Вместе они создадут новый мир, который заселят возродившиеся люди. Не будет больше войн и разрушений, и все будут жить дружно и счастливо.
Провидица не сообщила владыке асов, когда это случится, сказала лишь, что время наступит. Таково было пророчество Вельвы.
LXIV
Шел бой. Голубое небо, красная земля. Кровавое месиво, острые лезвия. Лязг железа, крики раненных. Последнее сражение.
Вендела стояла в смешавшейся толпе, направо и налево размахивая мечом. Кто-то рядом падал, но его место тут же занимал новый противник. Волосы липли ко лбу, дышать становилось все тяжелее. Она с трудом успевала оборачиваться во все стороны, чтобы уследить за всеми соперниками. Уже несколько раз за то утро ей казалось, что вот-вот наступит конец. Неизвестно откуда, но у подданных короля в этот последний день открылось второе дыхание, и они дрались яростнее, чем когда-либо.
Бой длился уже несколько часов, и Вендела понимала, что долго не протянет. Не успела она и подумать об этом, а вокруг нее уже собрались четыре огромных воина в доспехах. И все дико наносили удары в ее сторону. Испуганная, она пыталась защищаться, отражать атаки, но это было слишком тяжело. Они окружили ее, и ей ничего не оставалось, кроме как прошептать: «Господи, спаси меня!»
И спасение пришло. Не сразу, правда, но уже через несколько минут рядом появилась Бринхилд. Как всегда, с развевающимися на ветру волосами и с окровавленным мечом. Она явилась как богиня, как валькирия. И тут же убрала одного из противников Венделы. Сестры встали спина к спине, и Вендела своим плечом могла чувствовать крепкое плечо Бринхилд. Вместе они могли все. Так казалось Венделе.
И вот остался всего один соперник. Сестры разошлись, чтобы им было удобнее с ним справиться. Они наступали. Он делал неуверенные шаги назад. И мир застыл на мгновение. И Вендела вдруг услышала музыку оружия. Ту самую. Лязг металла о металл, неприятный звук соприкосновения стали и плоти, топот тысячи ног, грохот тысячи доспехов, треск костей, шум падений, боевые кличи и ужасающие вопли. Целый оркестр — симфония драки. Почему-то несмотря на весь хаос, мелодия эта была как нельзя гармоничной. Вендела вся отдалась ей. Тело двигалось по инерции, само по себе. Она была в каком-то забвении, трансе. А музыка все звучала. Целую вечность. Правда, недолгую.
Вендела опомнилась, когда краем глаза заметила, как Бринхилд согнулась пополам. Кто-то сзади хотел пронзить ее копьем, но промахнулся и попал не в спину, а в бок. Вендела не знала, что ей делать. В панике она принялась драться уже с двумя воинами, бросая на сестру беспокойные взгляды.
— Бринхилд! Бринхилд! — испуганно звала Вендела. — Как ты?
Бринхилд, сжав губы, выпрямилась. Правая рука лежала на боку и пережимала рану. Оттуда сочилась алая кровь. Вендела в страхе посмотрела на сестру. Та перехватила ее взгляд и с трудом ободряюще улыбнулась.
— Ерунда, царапина. Перевяжем после боя. А пока переживу как-нибудь.
Бринхилд взяла в левую руку меч и растворился в толпе. На месте, где она стояла, трава пропиталась кровью.
Но Вендела не могла позволить себе слишком долго думать об этом. Она подумает об этом после боя. Перевяжет Бринхилд рану, и все будет хорошо. Это только выглядит страшно. А сейчас надо думать о своей жизни и о жизнях врагов. Так успокоив себя, Вендела продолжила сражаться еще яростнее и безумнее.
LXV
Когда это случилось, была зима. Белая и холодная. Снег, подхватываемый ледяным ветром, изо всех сил бил по раскрасневшимся, потрескавшимся от мороза лицам. Нестройная колонна воинов, возвращавшаяся с похода, словно косяк журавлей плыла по снегу.
Бринхилд, кутаясь в теплый плащ, весело говорила с братом об удачном походе и большой добыче. Хэльвард изредка кивал и вставлял пару слов. Он промерз до костей, но шел, стараясь скрыть дрожь. Вдруг Бринхилд споткнулась и чуть не упала. Хэльвард еле успел ее поймать.
— Аккуратно, — сказал он, подавая ей руку, — как это тебя угораздило?
— Стой! — вскрикнула она, оборачиваясь. — Здесь что-то есть.
Бринхилд присела на корточки и принялась быстро, с жаром и волнением раскапывать снег в том месте, где чуть не упала. Мимо проходили усталые белые воины. Они искоса поглядывали на Бринхилд, спрашивали, что она делает. Но она отвечала неопределенно и коротко. Они с Хэльвардом уже оказались в самом конце колонны, хотя еще минуту назад шли в начале. Хэльвард стоял возле сестры, пряча в складках плаща обледенелые, уже неспособные ни на какое слаженное действие пальцы. Вдруг Бринхилд отпрянула и сделалась белее снега.
— Что там?
Хэльвард опустился на корточки рядом с ней. Бринхилд сидела на земле и смотрела в одну точку. Перехватив ее взгляд, Хэльвард увидел торчащую из-под снега руку. Он тут же принялся копать. Бринхилд, опомнившись, присоединилась. Холод обжигал пальцы, но они не обращали внимания.
Через пару минут слаженной работы они нашли девушку. Глаза ее были закрыты, она была холодной, как снег, в котором лежала. На ней была легкая, уже изношенная шуба. Темные волосы подчеркивали бледность, даже белизну лица, наполовину сливающегося со снегом.
— Отец! — закричала Бринхилд.
Йорген, шедший в начале колонны, развернулся и побежал к детям.
— Что вы делаете? — кричал на ходу он, приближаясь. — О боги!
Йорген положил пальцы на тонкую шею девушки, пытаясь нащупать пульс. Хэльвард и Бринхилд молча смотрели на него и ждали.
— Есть, но очень слабый, — сказал он наконец, отнимая руки.
Бринхилд закрыла глаза и облегченно выдохнула:
— Мы ведь заберем ее, правда? Мама ее вылечит…
Йорген не ответил. Он отдал свое оружие сыну, бережно взял девушку на руки и пошел к началу колонны. Бринхилд догнала его.
— Сколько еще до моря?
— Рукой подать… — произнес Йорген, тяжело дыша. — Она почти дошла.
— Как думаешь, она долго лежала… там? — спросил Хэльвард, догоняя их.
— Не очень. Меньше дня. Вчера была сильная метель, вот она, наверное, и не дошла куда хотела, упала. Ей очень повезло, что мы оказались здесь сейчас. Она бы умерла уже к вечеру.
— Но поблизости же нет деревень? — спросила Бринхилд, вглядываясь в безжизненное лицо девушки. — Как она здесь оказалась? И зачем ей было идти к морю?
— Это сейчас должно беспокоить нас меньше всего… — вздохнул Йорген. — Нужно отвести ее к маме как можно скорее.
— Море! — раздался крик Тормода.
Викинги отвезли девушку в крепость. Фрейя никак не выдала своего удивления. Она тут же велела устроить больной постель в кладовой и принялась лечить ее.
Девушка была без сознания всю зиму и начало весны. Бринхилд сперва часто следила за ней, думала, кем она может быть и зачем шла в такую метель. Истории, слагавшиеся в ее воображении, всегда оказывались ужасно захватывающими, даже слишком. И главная героиня этих историй — таинственная девушка в ее доме — нравилась ей все больше и больше.
Когда больная пришла в себя, она была еще слаба, и Фрейя запретила дочери видеть ее. Так продолжалось несколько недель. А потом Тормод объявил поход. Когда воины вернулись, девушка уже почти выздоровела.
LXVI
Бой закончился к полудню. Воины короля одержали верх и дали викингам час, чтобы собрать с поля убитых и раненых. Те, кто остался в живых, разыскивали тела своих друзей и родных. Над лугом стояла страшная, скорбящая тишина. О продолжении похода нельзя было и думать. Нужно было отправляться домой. Вендела аккуратно вложила в ножны меч и огляделась. Сестры нигде не было видно.
— Бринхилд! — окликнула она. — Где ты? Бринхилд! Что же ты не отзываешься? Бринхилд!
Вендела пошла через толпу угрюмых викингов, пытаясь найти в ней Бринхилд. Но ее нигде не было. Вдруг Вендела вспомнила о ее ране, и какое-то нехорошее чувство тисками сжало сердце. Она уже почти сходила с ума от страха.
— Бринхилд! — она позвала еще раз.
— Я здесь, Вендела, — донесся откуда-то слабый голос.
Вендела побежала на звук, протолкнулась через толпу и увидела ее.
Она лежала на красной горячей земле. Лежала на спине, прикрыв рукой кровоточащую рану на животе. Лежала чуть в стороне, чтобы никому не мешать. У Венделы подкосились ноги. Она рухнула рядом с сестрой на колени.
— Бринхилд, милая, что с тобой? — забормотала она и вскрикнула: — Помогите!
— Нет-нет, не нужно… — слабым, тихим голосом остановила ее Бринхилд. — Не нужно звать никого.
Вендела с опаской взглянула на нее. Она говорила слишком убедительно, чтобы ее не послушать. Она была бледной как смерть, острые и без того черты лица ее казались еще острее. Светло-карие глаза будто увеличились на внезапно похудевшем и строгом лице. Губы алели. И с ужасом на этих губах Вендела узнала ту самую улыбку, которую она читала на лице Сумарлитра в день его смерти. Она не хотела верить, хотя в эту самую секунду поняла, что это неизбежно. Вендела попыталась оторвать лоскут от своей рубашки, чтобы перевязать рану, но руки дрожали, ткань отчаянно сопротивлялась, и разорвать ее никак не получалось.
Вдруг Вендела почувствовала, как на ее ладонь легла холодная рука с длинными, тонкими пальцами. Вендела вздрогнула. Такой невесомой, почти призрачной была эта рука. Бринхилд посмотрела на Венделу. И взгляд ее глаз пронзил насквозь. На лице ее сияло невообразимое спокойствие. Спокойствие и какая-то особенная мудрость, которую невозможно познать при жизни. Мудрость, которая приходит только перед смертью. Прощальный подарок жизни. Мудрость, что дарит то самое спокойствие, с которым не страшно умереть. Вендела снова вздрогнула. По щеке скатилась слеза. А потом еще одна и еще. И вот она уже ревела, как маленькая. Слезы капали на рану Бринхилд, смешиваясь с кровью.
Бринхилд нежно смахнула дрожащими пальцами слезу со щеки сестры, оставив на ее лице красный след, и со спокойной уверенностью проговорила:
— Вендела, не плачь, пожалуйста.
Вендела смотрела на нее. Она лежала здесь. Истекала кровью. Умирала. Бринхилд умирала. И она, Вендела, не могла ничего сделать. Верить не хотелось, все это было как будто во сне. Нет, этого не может быть. Правда?.. Плечи Венделы снова затряслись, и она не смогла сдержать вновь подступивших к горлу рыданий. Бринхилд опять начала говорить тем же пугающе спокойным голосом:
— Вендела, я умираю. Я это знаю. И ты тоже знаешь. Мне осталось жить всего несколько минут. Так давай не будем плакать, ладно? Сейчас я должна многое тебе сказать. Давай просто поговорим.
Вендела кивнула, пытаясь сдержать очередной порыв рыданий. Бринхилд тяжело дышала. Жизнь медленно выпускала ее из своих объятий.
— Тебе очень больно?.. — спросила Вендела, чтобы что-нибудь спросить.
— Ничего, это ненадолго, — улыбнулась Бринхилд.
Вдруг она чудовищно закашлялась. Грудь ее тряслась, из горла вырывались страшные звуки. Она закрыла рот ладонью, а когда отняла руку, та была красной от крови.
— О Господи! — воскликнула Вендела.
Она положила голову раненой себе на колени и принялась пальцами перебирать ее спутанные волосы. Бринхилд тем временем пришла в себя и несколько раз глубоко вдохнула.
— Вот что, — наконец смогла проговорить она, — нельзя больше терять время. Все, что я сейчас скажу, — важно. Запомни и передай мои слова тем, кому они предназначены. Слушай. Хорошо?
Вендела закивала. Она смотрела на Бринхилд, пытаясь запомнить каждую ее черту. Она была как никогда красива сейчас. Она говорила, и голос ее слабел с каждым произносимым словом, таявшим в воздухе.
— Передай родителям, чтобы не убивались из-за меня. Они делали все, что могли, и ни в чем не виноваты. Значит, это моя судьба. Нам всем остается лишь покориться. Хэльварду скажи, что я надеюсь на него. Что он должен следить за мамой, папой и тобой и никогда не терять твердости духа. И что я в него верю. Пусть Кэрита знает, что я ей благодарна. И попроси ее быть рядом с вами. Ульвару передай… — и взгляд ее обратился к небу, — передай, что я знала, что делала, когда спотыкалась. Это было лучшее мое решение. Скажи, что он стал для меня всеми девятью мирами. — Она прикусила нижнюю губу. — А я, глупая, думала, что у меня еще вся жизнь впереди, чтобы это сказать… это не говори. Поняла?
Вендела кивнула. Она не хотела верить. Но это происходило. Слова Бринхилд плотно впечатывались в сознание Венделы. Она будет помнить их всегда. Она знала.
— Вендела, — улыбка озарила лицо раненной, — я так рада, что познакомилась с тобой, что смогла тебя чему-нибудь научить. У тебя впереди целая жизнь. Обещай, что потратишь ее не просто так.
— Обещаю, — Вендела все еще перебирала беспокойными пальцами ее волосы.
— Хорошо… — она вдохнула. И закрыла глаза.
— Не уходи! — рыдания распирали Венделу изнутри.
— Не бойся. Дай руку. — Вендела вложила руку в ее холодную ладонь. — Я ведь не боюсь. Валькирии уже летят за мной, чтобы проводить в Вальхаллу. Я слышу шелест их крыльев.
Вокруг стали собираться люди. Но Бринхилд их уже не видела.
— Все. Пора, — шептала она. — Я умираю. Но умираю счастливой. Умираю достойно. С честью и славой. Спасибо тебе. За все. До встречи в Вальхалле.
Она вздохнула. Грудь ее поднялась, опустилась. И больше она не дышала. Вендела все еще сжимала ее руку, перебирала ее волосы… И тут рыдания вырвались наружу. Она не видела больше ничего. Только чувствовала, как холодеют пальцы в ее руке.
Кажется, вокруг кто-то кричал. Ульвар. Хэльвард. Йорген. Голоса их смешивались, слова распадались на звуки. Вендела ничего не чувствовала, ни о чем не думала. Она вся отдалась слезам и плакала, и душа ее, казалось, выливалась наружу вместе с ними. Слезы капали на тело, на траву.
Она не знала, сколько прошло времени. Но кто-то унес Бринхилд. Чьи-то сильные руки подняли Венделу, помогли ей идти. А она не шла, она бежала, спотыкаясь, вслед за телом сестры. Рыдания все еще душили ее, она ничего не понимала. Она хотела чувствовать среди своих пальцев ее волосы и тяжесть ее головы на коленях. Кто-то рядом что-то говорил. Может быть, ей. Но она не слушала. Она шла, опираясь на чьи-то сильные руки.
Она очнулась на корабле, и мир медленно покачивался на волнах. Она сидела на каком-то ящике. Небо сияло от звезд. Рядом лежала Бринхилд. Она была уже холодной. На губах застыла улыбка смерти. Глаза были закрыты. Если бы ни эта улыбка и ни эти страшные раны, можно было бы подумать, что она спит. Вендела уже не плакала. Не было больше сил плакать. Но ни чувства, ни мысли не вернулись к ней. Она машинально перебирала пальцами волосы Бринхилд.
Кто-то приходил, плакал, может, говорил что-то. Потом уходил. Приходил кто-то еще. Но Вендела не обращала внимания. Ей было все равно. Она просто перебирала пальцами ее волосы, не думая о том, что случилось, ничего не чувствуя. Всю ночь. Пока утром драккар не вошел в вик.
LXVII
Фрейя, толкаясь на берегу, высматривала в толпе воинов родные лица. Легкое волнение покалывало ее сердце, но на самом деле она совсем не верила, что с ее близкими может что-нибудь случиться. Вот Отталиа и Кэрита наперегонки бегут к Рагнару, показавшемуся на палубе. Летят брызги, слезы и смех. Хельга терпеливо ждет на берегу, уже успокоенная. Она смотрит на вернувшегося сына, и лицо ее светлее летнего дня. Вот выходит Густав, а его уже встречают жена с внуком на руках и младшая дочь. Вот Тормод широкими шагами по воде идет к Аделе, простирающей к нему руки. Фрейя смотрела на все это и с каждой секундой на душе у нее становилось все тяжелее. Почему все они так странно на нее смотрят?!
И вот она наконец заметила вдалеке голову мужа. Походка его была тяжела, словно он взвалил на свои плечи какой-то страшный, неподъемный груз. Она не могла видеть его лица, но что-то внутри подсказывало ей, что он был в ту минуту мрачен и суров, что-то терзало его. Кажется, он что-то нес. Рядом шел Ульвар. Он смотрел в никуда и не замечал ничего вокруг. С другой стороны от Йоргена Хэльвард поддерживал еле переставлявшую ноги Венделу. Фрейя не могла не заметить, что сын ее выглядит неважно, но при виде приемной дочери она содрогнулась. Синяки под опухшими глазами, спутанные волосы, запачканная чем-то одежда. А это что? Кровь? Видно было, что она не спала всю ночь и, скорее всего, долго плакала. Она была похожа на оглушенную. И богам одним известно, сознавала ли она вообще, где находится и кто вокруг нее.
Сердце Фрейи болезненно сжалось. Что могло случиться? И где Бринхилд? Что они несут? Надеясь увидеть что-то еще, что дало бы простые ответы на ее сложные вопросы, она вглядывалась в толпу, но то и дело теряла родных из виду.
Она поняла, что случилось, только когда они подошли совсем близко. Так близко, что можно было разглядеть, что несет Йорген. У Фрейи задрожали руки. Она не верила. Она не могла понять. Она закрыла глаза. Открыла. Видение не исчезло. Дочь, ее дочь лежала на руках ее мужа. Веки ее были сомкнуты, лицо невообразимо красиво. На губах запеклась кровь, но одновременно с ней на них застыла спокойная, неземная улыбка. Рука безвольно висела, низ живота был изрезан. Но если забыть о ранах, можно было подумать, что она просто спит. И Вендела, со своими опухшими глазами, еле стоявшая на ногах, в разы больше походила на мертвую.
— Вот, жена, — медленно произнес Йорген, подойдя к Фрейе почти вплотную, — тело нашей дочери, погибшей в бою.
И только вместе с этими словами смысл всего начал доходить до оглушенной матери. Она осторожно заключила лицо дочери в свои ладони и долго смотрела на ее мертвые, но как будто живые черты. Никто не трогал ее, никто ничего ей не говорил. Через несколько минут она сама заговорила, точнее забормотала несвязанные слова себе под нос одними губами — так тихо, что слышать ее могли только те, кто находился на расстоянии вытянутой руки:
— Бринхилд, солнце мое, небо и земля… Слышишь ли меня, дочь моя? Видишь ли меня, девочка? Ты, наверное, уже там, пируешь с богами, а я вот здесь… Стою и смотрю на то, что ты здесь оставила. Да как же ты так меня бросила одну, без тебя? Я ведь жить не могу без тебя, дышать не могу. Дочка, девочка моя, вернись ко мне!
И она покрывала поцелуями лицо дочери, руки ее. Она не могла уже стоять, ноги подкосились. Йорген, видя это, отдал тело дочери Ульвару, а сам подхватил жену. И вместе они пошли наверх, домой. Йорген держал Фрейю, Хэльвард — Венделу, а Ульвар нес то, что осталось от его невесты. Смотрел на нее и никак не мог понять, почему она сейчас лежит мертвая на его руках, а сам он живой — ни царапинки.
Тело положили во дворе. На завтра назначили похороны. Ульвар попросил дозволения посидеть немного с Бринхилд. И он сидел, держал ее безвольную руку в своих больших, жестких ладонях и смотрел в ее лицо. Хэльвард заперся у себя и никого не хотел видеть. Венделе стало еще хуже, она дошла до кровати и легла, смотрела в потолок и ничего вокруг не замечала. Йорген взял из погреба много эля и тоже заперся в спальне. Кэрита приходила, плакала над телом подруги, говорила ласковые слова, снова плакала. Уходила, разворачивалась, потом в истерике возвращалась. Тут были и Отталиа, и Рагнар, и Матс, и Густав с Мэрит, и Хельга, и Адела. Все, кто любил ее.
А Фрейя достала старательно запрятанное в дальний угол дома новое роскошное свадебное платье, разложила его на столе и села перед ним. Она смотрела на ткань, вышитую со всей любовью, на которую только способно материнское сердце. Сидела неподвижно, пытаясь понять, как такое могло случиться и почему. А потом губы ее сами собой зашевелились, и она стала говорить. Сначала медленно, тихо, а затем все громче и быстрее, отчаяннее, сама все больше веря в то, что говорила:
— Будь ты проклята, Рунгерд, будь ты проклята! Проклинаю тебя перед всеми богами, чтобы не могла ты больше колдовать, ведьма проклятая! Это ты, ты во всем виновата! Ты и твои заклятья! Ты прокляла меня и моих детей тогда, так вот теперь я проклинаю тебя. Но ты уже наказана: Бринхилд была последней из твоего ведьмовского рода. Она могла бы стать такой, как ты, если бы захотела. Но я не позволила, а ты убила ее. Ты тоже потеряла дочь, но я не верю, чтобы тебе было больно, ведьма ты проклятая! Почему ты не оставишь меня, зачем делаешь это со мною? Проклинаю тебя, проклинаю тебя и твое колдовство!
Она сидела над платьем — над тем самым, которое сшила дочери на свадьбу — до глубокой ночи, вспоминая все, что было связано в ее сознании с Бринхилд. А то была вся жизнь.
И все, все они знали и даже не сомневались, что Бринхилд уже в Вальхалле. Что она с богами и другими воинами сейчас пирует и сражается. Все знали, что ей сейчас там хорошо. А вот им самим слишком плохо.
LXVIII
На следующий день Вендела с трудом нашла силы подняться, привести себя хоть в какой-нибудь порядок и пойти на похороны. Она уже два дня не спала и ничего не ела. Лежала и смотрела в потолок. Она не плакала больше с того самого дня, когда держала на коленях голову сестры. Не плакала и не думала. Когда она приходила в себя, ей иногда казалось, что все это сон, и вот сейчас она проснется и увидит на соседней кровати Бринхилд, целую и невредимую. Но сколько бы раз Вендела ни смотрела в ту сторону — вторая кровать была пуста. И Вендела снова отворачивалась, снова пыталась забыть все.
Через деревянные стены она слышала, как рыдает Фрейя. Ничего, наверное, не было во всех девяти мирах страшнее этих рыданий. И Вендела зарывалась лицом в подушку, чтобы их не слышать. В комнате Хэльварда царила мертвая тишина. Из хозяйской спальни, где заперся Йорген, доносились неясные звуки. Во дворе, где лежало тело, то и дело кто-то плакал. Обладатели этого плача менялись. Чаще всего Вендела ясно слышала Кэриту, но там было еще много голосов. Они перемешивались в голове, сливались в единый гул, растворялись на границе сознания. Только к ночи все они стихли. Но Вендела знала, что Бринхилд не осталась одна — Ульвар не уйдет до рассвета.
Уже глубокой черной ночью из забытья Венделу вывели голоса родителей в большом зале. Невольно она прислушалась.
— Это ты виноват! — кричала Фрейя, переводя дыхание. — Ты дал ей в руки этот меч, ты! Зачем?! Ну кто тебя просил?!
Йорген отвечал ей ледяным тоном — таким жестким, каким никогда еще не говорил:
— Она хотела этого сама. Она была воином. У нее это было в крови. И без меча она не стала бы той, кем была.
Тишина.
— Ты тоже этого хотела, не помнишь?
— Помню! Но ты меня поддержал! А если бы не эти битвы, она была бы сейчас здесь, со мной, и готовилась к свадьбе!
— Не было бы никакой свадьбы, если бы она не умела сражаться, — голос Йоргена казался совсем тихим по сравнению с воплями жены. — Ты, ты настаивала на том, чтобы она стала воином! И если кто из нас двоих и виноват, то не я.
— Я думала… — Фрейя заговорила тише; теперь в голосе ее звучало отчаяние. — Я думала, если она станет воином, она не станет той, кем ей суждено было стать…
— И она не стала. Чего ты еще хочешь?
— Это я, да, это я виновата… — она говорила все тише и все печальнее; голос ее дрожал. — Боги наказали меня за то, что я противилась судьбе. Она должна была стать такой, как я, такой, как моя мать и моя злосчастная бабка. Но я не захотела ей такой судьбы. Я хотела, чтобы этот род ведьм прервался, чтобы дети мои не знали, кем им предначертано быть… Это я, я во всем виновата…
Последние слова она произносила почти шепотом. Вендела не могла разобрать, что они говорили дальше, но, кажется, они помирились, и Йорген ее успокаивал. А Вендела, не задумываясь о смысле услышанного разговора, снова впала в полусон. Что-то среднее между сном и жизнью.
Она и не заметила, как настало утро. Увидев проблески зари в окне, она сначала по привычке думала собираться на тренировку, но уже через пару секунд остановила себя. Она с трудом встала. Умыла лицо холодной водой. Нашла в шкафу красное платье и плащ с волчьим мехом. Не очень-то много думая, оделась. Расчесала волосы. Они так и остались распущенными после последней битвы. Только теперь они спутались и беспорядочно падали на плечи. Вендела заплела передние пряди в красивую прическу, потому что так было надо. Закончив все эти ненужные и абсолютно бесполезные приготовления, она снова села на кровать и провалилась в никуда.
Она очнулась от стука в дверь. Вошла Фрейя. Она была уже готова. На ней было лучшее платье. Черная краска на лице почти скрывала красноту и синяки под глазами. Стараясь не бросать взгляда на кровать и вещи Бринхилд, Фрейя села рядом с Венделой и принялась красить ее. Подвела глаза, нарисовала на лбу и щеках какие-то полосы и руны.
— Ты спала? — спросила Фрейя.
— Нет, — ответила Вендела.
— Я тоже. Поможешь мне. Пойдем.
Вендела поднялась и без всяких вопросов пошла за ней. Фрейя привела ее в Большой зал. Посреди комнаты стояла лодка. В ней лежало тело Бринхилд. Мертвая так же улыбалась. Вендела вздрогнула от воспоминаний о смерти сестры при виде того, что от нее осталось. Фрейя положила руку на плечо Венделы и, дав ей прийти в себя, сказала:
— Нужно подготовить ее к обряду: вымыть, переодеть, заплести волосы и накрасить лицо.
Вендела испуганно взглянула на Фрейю. Неужели они должны сейчас, будто куклу, мыть, расчесывать и наряжать то, что было когда-то живым человеком? Но Фрейя ничего не сказала. Она принесла полотенца и кивнула на ведра с водой.
Сняв с мертвой грязную одежду, Фрейя и Вендела принялись, содрогаясь, обтирать ее и смывать кровь с ужасных ран. В любой другой момент Вендела точно не выдержала бы этого зрелища, но сейчас ей было все равно. Немного успокоившись, она снова отпустила контроль над своим сознанием и забылась. Она и не пыталась понять, что происходит и что она делает. Она просто делала то, что было нужно. Она все еще не верила, что Бринхилд умерла. И сил в это поверить у нее не было.
Они смыли с тела всю кровь и грязь, и теперь нужно было одеть его в похоронный наряд. Фрейя, задержавшись около лица дочери, кивнула Венделе в сторону стула. На нем висело приготовленное для похорон платье. Вендела сняла его и расправила. Это было традиционное свадебное платье здешних мест. Немногие сейчас надевали такие на торжество, но испокон веков считалось, что именно таким должен быть свадебный наряд. Это было черное струящееся платье, украшенное белыми кружевами. Пояс, лежащий тут же, тоже был белым. Вендела замерла на минуту, рассматривая. А потом принесла все Фрейе.
Они надели на Бринхилд платье, затянули пояс и накинули ей на плечи плащ с белым воротником. Заплели волосы у висков, разрисовали черной краской лицо. Когда все было готово, Бринхилд и вправду походила на спящую. Казалось, вот сейчас она откроет глаза и, потянувшись, встанет. Но она не вставала.
К полудню Хэльвард, Ульвар и Йорген вложили в руки мертвой ее меч и прикрепили щит к лодке. На своих плечах они отнесли последнее судно Бринхилд вниз, к берегу. Вендела с трудом преодолела лестницу. Каждую секунду ей казалось, что она вот-вот полетит вниз.
На берегу толпился народ. Вендела, как и все члены фрита погибшей, стояла в первом ряду, откуда ей было отлично видно лодку с телом сестры. Тормод сказал какую-то банальную речь о том, что Бринхилд была воином и сейчас она уже отправляется в Вальхаллу. Закончив, он предложил близким попрощаться. Родственники и друзья кинулись было к лодке, но Ульвар остановил их, сказав, что хочет при всех преподнести невесте последний подарок. Викинги застыли и приготовились слушать. Ульвар откашлялся и сдавленным голосом произнес:
— Бринхилд, — он смотрел прямо ей в лицо, как будто она могла его услышать, — сейчас мы с тобой должны были праздновать свадьбу… Но ты лежишь в лодке, не дышишь, а я стою здесь и разговариваю с тобой в надежде, что ты слышишь меня. Я приготовил тебе подарок на свадьбу и вопреки всему все же решил преподнести его тебе.
Он достал из кармана ожерелье с драгоценными камнями и языческими символами. Те, кто знал, что это, ахнули и застыли. Ульвар молча надел свой подарок на шею невесте и пояснил:
— Это семейная реликвия. Уже многие столетия она передается в моей семье из поколения в поколение. Жених дарит ее своей невесте на свадьбу в знак любви и верности. Невеста же, став женой, бережно хранит ожерелье, пока не настанет пора завести семью старшему ее сыну. Тогда мать передает ему реликвию, чтобы он подарил ее своей невесте. Моя мачеха Адела отдала мне это ожерелье в день нашей с тобой помолвки. Я должен был подарить тебе его, чтобы ты сохранила его для нашего сына. Но я не могу подарить тебе его на свадьбу, поэтому дарю на похороны. Я делаю это с чистой совестью, зная, что оно будет с тобой в Вальхалле. Сохрани его там, пожалуйста. Традиция нашей семьи не прервется, потому что, клянусь, не будет у меня в Мидгарде никакой другой жены, кроме тебя. И клятву свою перед тобой и перед богами, и перед всеми, кто слышит ее, я закрепляю тем, что отдаю ожерелье тебе в другой мир и в этом мире уже не смогу никому его передарить. Клянусь тебе в верности. А ты сохрани его, возьми с собой. Подожди меня, а когда я приду к тебе, у нас будет сын, которому ты сможешь передать мой подарок. В добрый путь, любимая. До встречи в Вальхалле.
С трудом сдерживаясь, он наклонился и поцеловал ее в застывшие холодные губы. Это был их первый и единственный поцелуй. Сразу на всю жизнь.
Ульвар отошел, друзья и родные обступили лодку. Вендела и не пыталась пробиться к ним. Она все еще не могла думать. Оплакав и проводив ее, отошли и они. Настал черед самых близких родственников. Хэльвард пошел первым. Он обнял сестру и шепнул что-то ей на ухо. Лицо его хотя и было бледным и каким-то острым, все равно оставалось невозмутимым. Вернувшись в толпу, он толкнул Венделу. Та вздрогнула и вышла вперед. Она все еще не понимала ничего и не верила. Растерявшись, не зная, что делать, она просто постояла рядом и посмотрела на сестру. Образ тот впечатался в ее память. И она отошла, так ничего и не сказав. Йорген и Фрейя пошли вместе. Фрейя механическими движениями несколько раз провела такими горячими пальцами по такому холодному лбу дочери и отошла, не в силах больше видеть все это. Йорген сказал: «Прости, дочка» — и прикоснулся губами к ее холодному лбу. Лодку спустили на воду и подтолкнули. Медленно она поплыла от берега.
Йорген первым пустил горящую стрелу, и лодка вспыхнула. Фрейя и Хэльвард тоже выстрелили. Стрелы летели, и не было уже видно тела, только пламя и кружева с платья. Когда Венделе дали лук и стрелу, она машинально натянула тетиву, прицелилась и отпустила. Все еще не веря, не сознавая и не думая. Стреляли и другие. Уже несколько десятков стрел подожгли лодку, и уже не судно — огромный костер плыл по воде к открытому морю.
Викинги стояли на берегу, провожая глазами огонь. Там горело тело Бринхилд, горел ее меч, горела семейная реликвия Ульвара, горело роскошное свадебное платье. И люди стали тихо подниматься в крепость, как будто ничего не случилось. А ее больше не было. В этом мире, по крайней мере.
LXIX
Был пир, но Вендела на него не пошла. Сил не было. Она вошла в свою комнату. В глаза ей сразу бросилась постель Бринхилд. И тут Вендела словно очнулась ото сна. Она вдруг поняла, что Бринхилд больше нет. Поверила. Это осознание будто молотом ударило. Она села прямо на пол перед кроватью сестры и положила локти на покрывало. Она вдруг поняла, что больше никогда Бринхилд не расстелет эту кровать, никогда не положит голову на подушку. Никогда не снимет со стен оружие, никогда больше этот пол не коснется ее ноги. Никогда больше она не будет заплетать волосы, никогда больше не будет давать советы. Больше никогда Вендела не услышит ее историй, да что там историй — не услышит ее голоса и ее смеха. Никогда. Страшное слово. И в первый раз c момента гибели Бринхилд Вендела заплакала. Заревела, уронив голову на руки, а руки — на покрывало. Слезы текли словно водопады и никак не могли остановиться.
— Господи! — хриплым голосом бормотала она. — Господи, ты ведь милостив! Ты ведь всех рабов своих любишь. Так священник говорил. И Бринхилд ведь тоже была человеком, пусть и язычницей. Ну и что с того? Разве от этого она перестает быть живой, быть дочерью Твоей, как и все мы? Зачем же Ты забрал ее у нас, зачем?.. Наверное, за то, что я убивала? Но я ведь убивала не просто так. Те люди обижали тех, кому я обязана жизнью своей! Они плохо поступали, а мы защищались! Я сражалась на стороне язычников, потому что они были добры ко мне, когда я была в нужде. Значит, они не плохие. Просто кто-то рождается в семьях рабов Твоих, а кто-то в языческих семьях. Разве от этого они плохие? Нет конечно. У них тоже много добродетелей. А я убивала врагов их, чтобы защитить их, отблагодарить. Благодарность ведь добродетель? Так за что же Ты, Боже, забрал у меня самого близкого человека? Зачем, зачем?.. Верни ее мне, родителям ее, верни, пожалуйста!
И так она молилась, так плакала. Долго, наверное. Очень долго. А слезы все не кончались, и уже насквозь мокрым было покрывало. Вендела не знала, сколько прошло времени, прежде чем скрипнула дверь и вошел Хэльвард. Он, кажется, думал о том же, о чем думала Вендела. Он сел на пол рядом с сестрой. Та рыдала. Хэльвард положил руку на ее дрожащее плечо.
— Вендела… — начал он, но не нашел что сказать дальше.
Она обернулась к нему, пытаясь вытереть со щек слезы, смешанные с краской. Она посмотрела на Хэльварда и упала к нему в объятия, рыдая с новой силой. Он гладил ее по волосам, но терпеливо молчал. Ему самому было очень плохо, но он старался этого не показывать. Немного придя в себя, Вендела сбивчиво заговорила:
— Хэльвард… Хэльвард, это я во всем виновата…
— Ну что ты, глупости, — перебил ее брат.
— Нет, не глупости! — Новый приступ рыданий. — Нет, совсем и не глупости! Я была рядом, когда ее ранили. Я была рядом и не смогла защитить ее. А она полезла туда только ради моего спасения! Получается, если бы не я, она была бы жива! Я видела ее рану и ничего не сделала!
— А что ты должна была…
— Я должна была увести ее с поля боя, перевязать рану!
— Как увести? — спокойно спросил Хэльвард. — Ты сама-то слышишь, что говоришь?
— Неважно как! И она умерла у меня на руках, — опять слезы, — она просила ничего не делать, и я послушала. А должна была что-нибудь сделать! И может, если бы я не была такой глупой, Бринхилд сейчас была бы с нами…
Дав Венделе немного выплакаться, Хэльвард твердым, железным голосом произнес:
— Послушай, что я тебе скажу. Ты не виновата. Ты не знала, что все так кончится, и делала так, как считала правильным. А когда она просила тебя не звать никого, она уже хорошо понимала, что умирает. Я знаю свою сестру, она бы зубами цеплялась за жизнь, будь у нее хоть малюсенький шанс. Но у нее его не было. И ты здесь ни при чем. Как и я, как и Ульвар, и папа, и мама, и все. Боги забрали ее. И все тут. И мы уже ничего не можем изменить, ничего, понимаешь? Другой вопрос, как жить теперь… без нее…
Она крепче обняла его, плача.
— Но мы вместе что-нибудь придумаем. Обязательно. Надо только быть всем вместе.
Вендела еще немного порыдала. Хэльвард терпеливо ждал, пока она успокоится. И, выплакав все слезы, она сказала:
— Бринхилд просила передать тебе, что она на тебя надеется. Что ты должен за нами следить, и она в тебя верит.
Хэльвард вздохнул. Успокаивая сестру, он сам с трудом держался, чтобы не заплакать.
— Да я уже слежу, — улыбнулся он, крепко обнимая ее. — Но спасибо. Мне теперь чуточку легче.
Вендела плакала всю ночь, и всю ночь Хэльвард ее успокаивал. Оба они не знал, как жить без нее, и никак не могли понять, почему мир не рухнул после ее смерти. И для одной, и для другого Бринхилд была всем. А когда теряешь все, нужно находить что-то новое.
Лишь под утро Вендела смогла провалиться в неспокойный сон. Хэльвард сидел рядом и держал ее за руку, пока она не уснула. Он смотрел на нее, как на ребенка, как на что-то, что нужно уберечь и сохранить. Теперь, когда Бринхилд нет, он должен стать и братом, и сестрой. Он должен быть рядом. Что бы ни случилось.
И когда она наконец засопела, Хэльвард тихо затворил дверь и ушел к себе. Он долго не мог заснуть, ворочался. Задремал он только через час или два, но сон его был неспокоен и тревожен.
LXX
И жизнь продолжалась. Мучительно. Больно. Продолжалась. Вендела перестала чувствовать время. Ночи, дни — все как-то странно смешалось и перепуталось. Она вставала утром и ложилась вечером спать не потому, что высыпалась или уставала, а потому, что так было надо. Завтракала и обедала не потому, что хотела есть, а потому, что приходило время еды. И стали какой-то одной, как будто слипшейся массой ночи, дни — осенние, летние.
Она почти не выходила, не гуляла и совсем перестала видеться с теми, с кем раньше проводила целые дни. Она помогала Фрейе по дому, но делала все машинально и механически. Четкость, жесткость движений ее похудевших и ставших почти призрачными рук поражала тех, кто знал ее раньше. Фрейя думала, что она больна. Часто целыми днями Вендела лежала, принимая снадобья и порошки. Но лекарства не помогали. Она превратилась в призрака. Тихого, совсем незаметного. Она слилась со стенами дома, стала его частью. Она редко говорила и все чаще проводила долгие часы в одиночестве, в задумчивости сидя в комнате, которая вдруг целиком перешла в ее собственность. Она выпала из жизни, ни о чем не думала, ничего не хотела и ни о чем не мечтала. Весь смысл — все ушло и больше, казалось, никогда не вернется. И с каждым днем Вендела все глубже проваливалась в этот омут пустоты, иллюзий, несбывшихся желаний, навсегда ушедшего прошлого и бесконечно повторяющихся воспоминаний. Для чего все было? Ведь было же счастье. Первый раз было счастье. А теперь? Что теперь? Ничего нет. Для нее уже ничего нет. Зачем жить, если жизнь состоит из потерь. Если все пролетит мимо, и ты даже не заметишь. Если ты не можешь ничего поменять, если ты не можешь не увязнуть в истязающей тебя собственной памяти? Зачем все? Эти вопросы мучили ее изо дня в день. И чем упорнее, чем дольше она искала ответы, тем сильнее утопала в бездне. И не было ничего.
Фрейя и Йорген беспокоились о ней. Когда они пытались заговорить с дочерью о том, что случилось, она спешила сменить тему. Впрочем, им самим приходилось куда хуже, поэтому они не очень-то пытались успокоить ее. Йорген и Фрейя жили так, как будто ничего не произошло. Они все так же вставали с рассветом, все так же уходили в поле или все так же выполняли свои обычные дела. И за работой они, бывало, на секунду забывали, что у них больше нет дочери. Им все казалось, что она вернется. Что они проснутся утром, выйдут на улицу и увидят ее. Что позовут, и она отзовется своим звонким смехом. Что она просто ушла.
Хэльвард, как ни старался, не мог отвлечься ни работой, ни упражнениями, ни отдыхом. Он не погрязал, подобно Венделе, в поиске ответов, он жил, но жизнь его стала черно-белой. Исчезло все, что было радостного, счастливого. Он жил, но часть его умерла вместе с Бринхилд, он знал. Как и часть Венделы. Он один понимал ее. А она понимала его. Часто они подолгу сидели вместе и молчали. Молчали о Бринхилд. Без слов, без звуков они понимали все. Вендела смотрела в окно, Хэльвард смотрел на стену. А казалось, они смотрели друг другу в душу. От этих минут, проведенных вместе, им обоим становилось легче.
Они не были одни. Здесь, в деревне воинов, все переживали что-то подобное. У кого-то умер сын, у кого-то жена, у кого-то отец. Смерть здесь была везде. И все, кто уже пережил ее, старались помогать тем, кто ее еще только переживает. Мэрит, Густав взяли на себя часть работы Йоргена и Фрейи в поле и в хлеву. Хозяйки то и дело приносили Фрейе свои заготовки, кто-то вызывался помогать со стиркой. Кэрита, Отталиа приходили к Венделе. Они пытались говорить с ней, развлекать ее. Но это ни к чему не приводило, и они уходили ни с чем. А вот Хэльвард, наоборот, проводил много времени с Матсом, своим лучшим другом. Матс умел слушать. В этом был его талант. Когда он смотрел задумчивыми и грустными синими глазами, похожими на океан, сразу хотелось рассказать ему все, что лежит на сердце.
Так тянулись короткие осенние дни и невозможно длинные ночи. Вскоре полили дожди, подули злые северные ветра. На улице все было серым, мокрым и грязным. Вендела все больше тонула, Хэльвард, Йорген и Фрейя выплывали. Все вокруг думали, что Вендела медленно сходит с ума, и уже не пытались помочь ей.
Уже в конце осени Хэльвард и Йорген вместе с остальными воинами уплыли в поисках рыбы в океан. Хотели успеть, пока не замерзла вода. И Вендела осталась одна. Они уехали ненадолго, но Венделе казалось, что дни тянутся годами. Без Хэльварда стало совсем пусто. И одиноко. Отталиа, занятая ребенком, приходила все реже. Фрейя все больше отстранялась от дочери, не находя близости и видя в Венделе, в ее похудевшем лице, обтянутом бледной кожей, следы, которые оставило горе в их семье. Не отчаивалась только Кэрита. Она приходила почти каждый день. Помогала Фрейе и много времени проводила с Венделой. Она рассказывала ей последние новости деревни, болтала ни о чем. Просто чтобы отвлечь. Вендела отвечала коротко и невпопад. Кэрита могла только вздыхать.
И вот однажды, в один из редкостно сухих, но таких же серых, как обычно, дней, Кэрита пришла к Венделе и заявила, что сейчас они пойдут к берегу. Вендела удивленно смотрела на нее, не видя ничего. Она почти не выходила из дома, а если и оказывалась на улице, не смотрела по сторонам, не поднимала глаза к небу, не слышала песен волн, ни с кем не говорила и тут же заходила обратно. Она не хотела покидать свою норку, словно маленький, беззащитный, пугливый зверек. Все навевало тяжелые воспоминания. Но Кэрита ни о чем не спрашивала. Она помогла Венделе одеться и заплести волосы. Та покорно делала все, что хотела подруга. Она была далеко, в пучине ненайденных ответов на свои вопросы.
— Смори, слушай и дыши, — приказала Кэрита, открывая тяжелую дверь дома.
Вендела сделала шаг вперед. И легкие вдруг пронзил холодный воздух. Он как будто промыл ее изнутри, и она, как ни странно, уже через пару секунд вернула себе способность думать, утерянную много недель назад. Она как будто впервые разглядывала двери, улицы, дворы. Сколько же она не выходила из дома, не смотрела вокруг. Не видела моря и скал. Все вдруг ожило. Дав Венделе прийти в себя, Кэрита потащила ее к лестнице. Там помогла спуститься и вывела на каменистый пляж. Они стояли на гальке, дышали ветром и солью. Ничего не говорили. Кэрита надеялась, что Вендела сейчас что-то чувствует, а не просто стоит, потому что ей не дают сесть. И надежды ее были оправданы.
За эти несколько минут с Венделой произошло больше, чем за все последние месяцы. Это как будто ты очнулся от долгого сна. Как будто сидел в ночи и вот наконец увидел солнце, как будто вынырнул из воды и смог вздохнуть. Можно придумать еще тысячи метафор, но ни одна не подойдет. Вендела вдруг после долгих дней полужизни почувствовала, как дышит. Как легкие наполняются воздухом. Почувствовала, что у нее есть руки, ноги. Что она может смотреть, слушать и ощущать. Она вдруг ясно увидела, что мир вокруг остался таким же, каким был. Что ветер все так же играет с волнами. Что тучи все так же прячут солнце. Что небо все еще над головой, а земля — под ногами. Что все еще тверды скалы и все еще прозрачен воздух. Что все так же пронзительно кричат чайки, и что волны разбиваются о камни. Что мир живет. Он не умер вместе с Бринхилд, он все тот же, что и был. Он не заметил даже, что теперь ее нет. Вендела увидела, что можно жить дальше. Он может. И, что бы ни случилось, он будет жить.
Вендела закрыла глаза. Ей хотелось тоже стать этим миром, раствориться в нем и забыть обо всем, что случилось. Не видеть перед собой во сне и наяву ее окровавленную руку, приложенную к ране, не видеть ту жуткую улыбку, не чувствовать между пальцами ее волосы, не слышать ее голоса, все повторяющего: «До встречи в Вальхалле».
Но Вендела открыла глаза, подумав, что рано или поздно все равно придется это сделать. Тут же она почувствовала, что с сердца как будто упал один камень. Но едва вернувшись в свою реальность, она поняла, что там есть еще. И они не исчезнут сами по себе. Нужно что-то сделать. Но что? Ничего не приходило в голову. Она обернулась к Кэрите. Та заботливо смотрела на нее. И вдруг Вендела вспомнила, что так и не передала ей последних слов Бринхилд.
— Кэрита, — окликнула Вендела.
— Да?
— Она просила сказать, что благодарна тебе. И просила тебя быть рядом с нами.
Вендела произнесла это медленно, выделяя каждое слово. Кэрита улыбнулась. И улыбка ее не была грустной. Это была самая светлая улыбка во всех мирах.
— Я знаю, — прошептала она. — Знаю.
Она обняла Венделу и сказала:
— Милая, все пройдет. Она хотела бы, чтобы ты жила.
Вендела не до конца поняла ее слова, но почему-то от них ей стало еще немного спокойнее. И тогда она почувствовала, что самое страшное уже позади. Что она уже поднялась с земли и готова начать свой путь. Надо только понять, куда идти.
LXXI
Вендела поправлялась. Она больше не впадала в забытье. Стала спать и есть, выходить на улицу. Помогала Фрейе шить, готовить и стирать. Она уже стала человеком, но прежней — это она знала — она не будет никогда. Часто подолгу задумывалась она о чем-то своем, забывая обо всем на свете. Так, она могла не уследить за котелком с супом, забыть, что уже постирала вещь или развесила белье. Фрейя думала, что растерянность — побочный эффект затянувшейся болезни, и это скоро пройдет.
Вендела размышляла и гадала, что нужно сделать, чтобы отпустить мысли о Бринхилд, освободиться от своей непосильной ноши. Она все мечтала понять, почему Бринхилд не отпускает ее, почему снится каждую ночь и почему все время в голове Венделы звучит ее голос. Понять, что Бринхилд хочет от нее. Что хочет ей сказать. И никак не могла.
Один раз, относя белье к реке, чтобы постирать, она заметила Ульвара. Он сидел на крыльце своего дома. Вендела застыла с корзиной в руках. Она не ожидала его встретить. Она не знала, что он не поехал. Она не видела его с похорон. Он так осунулся, похудел и, ей показалось даже, стал ниже. Волосы его уже не серебрились на солнце, как раньше, а уныло спадали на плечи бесцветными прядями. Рядом с ним больше не чувствовалась сила. Он словно излучал теперь какую-то немую тоску. Ульвар заметил ее и взглянул ей в глаза. От этого взгляда, пропитанного болью, Венделе стало не по себе. Она хотела было уйти, но вспомнила, что так и не передала ему слов Бринхилд. Это заставило ее сесть рядом с ним и положить корзину возле себя, на ступеньку. Она не знала, с чего начать. И поэтому с интересом разглядывала клочок неба напротив, показавшийся из-за туч. Неловкое молчание продлилось, наверное, с минуту, прежде чем Ульвар спросил:
— Я слышал, что ты болела. Как ты себя чувствуешь?
— Лучше. Спасибо, — ответила Вендела, не отрываясь взгляда от горизонта. — А ты почему не поехал на рыбалку с остальными?
Она тут же пожалела, что спросила. Все же было так очевидно! Ведь Бринхилд слишком сильно любила море и рыбалку тоже. Она боялась, что Ульвар разозлится, но он этого не сделал.
— Не смог, — спокойно объяснил Ульвар. — Без нее не смог. Слишком много воспоминаний.
Он тоже стал смотреть на небо, и ей от этого говорить почему-то стало проще.
— Да, я тебя понимаю, — задумчиво сказала она. — Я тоже теперь не могу много всего делать.
— Например?
— Есть ее любимую еду, драться, заплетать волосы, как она заплетала.
Вендела пожала плечами. Они замолчали. Говорить не хотелось, но между ними словно завязалась невидимая нить. Безусловного понимания. Один прекрасно знал, что чувствует другой, и от этого становилось как-то легче, что ли.
— Ульвар, — начала тихо Вендела, стараясь ничего не упустить, — перед тем как… — у нее перехватило дыхание, — перед тем как… ну, ты понял. Она просила сказать, что она специально тогда споткнулась. И это было лучшее решение в ее жизни. Еще она жалела, что не успела сказать тебе лично о том, что… как же она говорила? Что-то про миры.
— Что я стал для нее всеми девятью мирами, — подсказал с грустной улыбкой Ульвар.
— Да, точно. Так и сказала.
Ульвар не отрывал взгляда от кусочка неба. Он молчал. Вендела его не торопила.
— Спасибо, — прошептал он наконец. — Ты не понимаешь, наверное, но это для меня очень важно.
Венделе не хотелось уходить. Поэтому она сидела. Ей почему-то казалось, что Ульвар знает, что ей нужно делать. Она понятия не имела, почему она так думала, но что-то подсказывало: если сейчас она задаст правильный вопрос, то получит то, чего хочет.
— Ульвар, — она говорила медленно, подбирая нужные слова, — в вашей культуре есть что-нибудь, что помогает смириться с потерей? Может, надо что-то сделать, жертву принести?
Ульвар задумался. Вендела уже почти что была уверена, что он ее не понял. Но он понял.
— Это не совсем жертва, — сказал он. — Хотя, наверное, что-то похожее. Это месть. Если убили твоего родственника, ты должен сразить в бою убийцу или кого-то из его семьи. Но в твоем случае это бесполезно. Мы не знаем, кто именно ее убил, так что… Нет, ничего.
— Почему же? — Венделу озарила очень смелая и в то же время глупая до абсурда мысль. — Совсем и не бесполезно. Ульвар, да, месть! — Она обрадовалась, как маленькая, и подскочила. — Мы должны отомстить. Не только за нее, за всех. Мы должны взять их крепость и выгнать их отсюда.
Ульвар усмехнулся:
— Отряды живут в той крепости уже многие годы. Время от времени короли посылают подкрепления и отдают им приказы нападать на нас. Мои предки не могли прогнать их отсюда очень много лет. С чего ты решила, что справишься?
— Решила, и все, — твердо ответила Вендела; ее немного задело, что Ульвар не верит в нее, хотя сама понимала, что идея безумна. — И я сделаю это. Я отомщу за Бринхилд.
— Вендела, это глупо.
— Нет. Глупо сидеть и ничего не делать.
Она развернулась и пошла к ручью. Она знала, что Ульвар смотрит ей вслед. Знала, что улыбается и думает, что она наивная девочка и все это только слова. Но это были не просто слова. Вендела вдруг поняла, что это именно тот путь, который она искала. Та дорога, та цель. Она должна захватить крепость. Должна придумать, как захватить эту несчастную крепость. И она придумает. И захватит. Тогда Бринхилд ее отпустит. И все снова будет хорошо, пусть и не так, как раньше. Почему-то Вендела была в этом уверена.
LXXII
Это было через несколько дней после похорон. Лето умирало, оставляя в память о себе чуть теплый ветер. Одиноко, сиротливо стояли дворы, слишком низкими и бесполезными казались заборы вокруг них. Небо заволокло пушистыми тучами, матовым покрывалом лежало на камнях море.
Ульвар вышел из деревни и сам не понял, как оказался на берегу. На берегу, где еще совсем недавно провожали в последний путь его невесту. А пару месяцев назад они вдвоем гуляли здесь в день помолвки и говорили. О том, что оба не верят в любовь. Он ее не любил тогда, в тот день он видел в ней воина и больше ничего. Он не видел ее улыбки, ее доброты, не слышал мелодии ее смеха и остальных достоинств, которые и делали ее такой, какой она была, — лучшей. Ульвар мог бы начать их перебирать, но это было бы слишком больно. Он тогда не видел в ней человека — лучшего человека из всех.
Воспоминания вихрем проносились в голове. Сотни прогулок, тысячи слов, миллионы шагов рука об руку. И одно чувство на двоих. Закаты, рассветы, дни, ночи, ветры, знои, дожди. Еще дней семь-десять назад это имело значение. Это было живым, было тем, чем они дышали. Как они брались за руки, как он накидывал ей на плечи свой плащ, как она смеялась заразительным смехом, как вместе они думали о предстоящей жизни: какой они построят дом, сколько будет детей, кто будет носить воду по утрам и все такое. Тогда им это казалось важным. Смешно. Ульвар помнил, как не спал ночами, как думал о ней и постепенно понимал, что она для него больше, чем будущий сосед по комнате. Он с каждым днем любил ее все сильнее. И сейчас ее нет. А любовь есть. Он полюбил ее так сильно, что не хватало слов. Пару месяцев назад он даже не подозревал, что человек вообще может кого-то так сильно любить.
А теперь все это пустые слова, пустой звук. Такие же пустые, ненужные, как ее пепел где-то на дне моря. Он есть, он никуда не денется. Но он уже никому не нужен, и вреда от него больше, чем пользы. Так и чувства, тоже уже ненужные.
Он больше не видел смысла. Ни в чем. Теперь, когда ее нет. Когда незачем строить дом, выживать в битвах. Может, было бы лучше, если бы этих месяцев и вовсе не было. Он бы не знал, как бывает хорошо и как бывает больно. Зачем обладать, если теряешь? Ульвар попробовал представить свою жизнь без нее. Не получилось. Ему двадцать два года. А что было в них? Да только те рассветы и закаты с ней. А больше и не было ничего.
Почему она умерла, а он жив? Но нет, он бы не поменялся с ней местами. Не потому, что боялся, не хотел умирать, наоборот. Он бы не хотел, чтобы она сейчас вместо него сидела на камне и мучилась, не понимая, как жить дальше. Нет, пусть лучше он помучается. Ну почему он не умер вместе с ней?!
Вдруг Ульвар услышал тяжелые шаги. Он не обернулся. Кто-то сел рядом. Ульвар прекрасно знал, кто это.
— Отец, не нужно за мной следить, — произнес он. — Я не ребенок, я в порядке.
— Нет, — покачал головой Тормод, — ты, мальчик мой, совсем не в порядке.
— Ты ошибаешься.
Конунг внимательно, оценивающе посмотрел на своего сына.
— Человек, который пережил то, что пережил ты, не может быть в порядке, если только он не бесчувственный идиот. Я бы не хотел думать так о своем сыне и предпочитаю считать, что ты не в порядке.
Ульвар не ответил. Он смотрел вдаль. Отец тоже перестал говорить. Молчание длилось долго. Изредка кричали птицы. И вдруг Ульвар попросил, тихо и робко:
— Расскажи о маме.
— О маме? — Тормод, похоже, не слишком-то удивился. — Хорошо, что ты хочешь знать?
— Что-нибудь, — пожал плечами Ульвар. — Я не видел ее лет двадцать и не знаю ничего. Говори что угодно.
— Твоя мама… она была похожа на Бринхилд. Да, очень похожа. Она была воином. И это говорит о ней все. Она сражалась, жила войной. Она была красива, необыкновенно красива, когда я ее увидел. Но ее красота не была для нее чем-то, чем можно гордиться. Она ценила только умение драться. Она не думала о будущем, никогда не мечтала о семье. Она была смелой, до ужаса сильной женщиной. Упрямой, умной, беспринципной и решительной. Конечно, я, мальчишка, влюбился в нее через несколько дней после знакомства. Она тоже полюбила меня. Уже через пару недель мы поженились. Но она не хотела семьи. Твоя мать не хотела быть женой и матерью. Она хотела быть воином. Она хотела быть мне другом, боевым товарищем, но не тем, кем я хотел ее видеть — женой. Она участвовала в пирах, сражениях. Я был недоволен. Где-то через полгода после твоего рождения начались ссоры, обиды, измены. Я даже вспоминать не хочу. Она, Ульвар, разбила мне сердце. И оставила собирать осколки. Она сбежала с кем-то сразу после развода, и я больше ее не видел. Сначала я растил тебя один, потом встретил Аделу. Такую, какой хотел видеть свою жену. Ангел: спокойная, заботливая, умная. Я видел сходство твоей невесты со своей первой женой. И поэтому я сначала боялся, что Бринхилд разобьет твое сердце, как твоя мать разбила мое. Но я видел, как вы счастливы вместе. У нас с твоей мамой никогда такого не было. Такой любви. И тогда я понял: не разобьет. Она была именно той, кто был тебе нужен. И, как бы тебе ни было сейчас больно это слышать, вы были бы счастливы.
— Я знаю, — прервал отца Ульвар. — Спасибо.
Они еще немного помолчали. Да и не нужно было больше слов.
— Знаешь, отец, — сказал Ульвар, — я не буду конунгом после тебя.
— Почему?
Тормод спросил спокойно, даже слишком. Как будто знал ответ. И давно уже предчувствовал подобный разговор.
— Не хочу. Не хочу брать на себя все это. Мне не нужно. Это твой путь, не мой. И я не буду, как ты. Я не хочу. С ней — да. Мы бы вместе прошли через все, мы бы… — он запнулся. — Да это неважно уже. Но без нее я не смогу.
— Не сможешь или не хочешь?
— Не хочу. И не смогу. Это одно и то же. Я останусь воином. Пусть я со славой умру в какой-нибудь битве и попаду к ней в Вальхаллу. А если ты конунг — нельзя умирать. Да и конунгу нужны дети. А у меня не будет детей.
— Знаешь, то, что ты сделал — ужасно. Я испугался. Когда ты перевел в иной мир семейную реликвию. Когда ты разом убил возможность своего счастья. Но я был горд. Это было взрослое, благородное решение. И, что еще важнее, — твое решение. Поступай как знаешь. Я не буду возражать.
Тормод похлопал сына по плечу:
— Ты справишься.
— Спасибо, отец.
— Не за что. Я пойду домой. Не опаздываю к ужину. Адела готовит рыбу.
И он ушел. Ульвар слышал стук камней друг об друга. Убил возможность счастья. Он был счастлив. И будет. Правда, не здесь. В Вальхалле. С ней. Нужно просто немного подождать.
LXXIII
Они вернулись, когда пошел снег. Когда ковер опавших листьев уже покрыл белый порошок. Когда на улицу уже нельзя было выходить без мехового плаща, а после стирки руки краснели и болели. Когда море вот-вот станет замерзать. Тогда они и приехали.
Их не было две недели. Но вся деревня высыпала на берег, встречая родных и предвкушая улов. Вендела тоже вышла. Она не ждала улова, она ждала брата. Она закутала острые плечи в шерстяной платок. Вендела не хотела надевать плащ. С мехом. Он слишком напоминал о той, которая очень любила такие плащи. Поэтому плащей Вендела не носила.
Блуждающим взором Вендела рыскала по толпе. Вот Рагнар встречается с Отталией. Она ничуть не изменилась за две недели, но ему кажется, наверное, что она уже совсем другая. Жена смеется над его отросшей рыжей бородой; он говорит, что она похудела. Берет на руки сына и смотрит ему в наивные глаза. Вот к нему подходит Хельга, почему-то сильно постаревшая, и Кэрита, почему-то ставшая сильно похожей на мать. Отталиа отошла к отцу, который уже встретился с Астрид и Мэрит.
Вендела оторвалась от них, только когда услышала над ухом шепот Фрейи.
— Я так и не привыкну, что теперь жду только двоих.
В ту же минуту к ним подошли Йорген и Хэльвард. Вендела смотрела на брата. Он, как и Рагнар, отрастил щетину. Как-то неуловимо изменился. И первый раз Вендела увидела в нем уже не мальчика, даже не воина, а взрослого мужчину. Ему восемнадцать. Он подошел к ней первой, никого не замечая, опустил большие руки ей на плечи и посмотрел в лицо.
— Ну, привет, сестра, — улыбнулся он.
— Привет. — Она накрыла ладонью его руку и тут же почувствовала, как ей его все-таки не хватало, пусть они и расставались ненадолго.
— Ты выглядишь почти здоровой. Тебе лучше?
— Да.
Она сделала шаг вперед и крепко его обняла. Ей вспомнился вечер после похорон Бринхилд. Когда она плакала, а он ее успокаивал и вот так же обнял. Ей казалось, что они не виделись целую вечность.
— Нам нужно поговорить, — прошептала Вендела.
— Хорошо, — кивнул Хэльвард, отпуская ее, — дома.
Он отошел к Фрейе. Вендела поздоровалась с Йоргеном, потом и со всеми остальными, кто уезжал.
На вечер был запланирован пир по случаю начала зимы. Поэтому весь день в деревне посвятили подготовке.
Хэльвард сидел на кровати, когда Вендела вошла осторожными шагами и прикрыла дверь. Пол скрипел под ногами. Хэльвард поднял голову и знаком попросил ее сесть. Вендела мягко опустилась рядом с ним. Но она совсем не знала, с чего начать, поэтому молчала. Молчание это не было тяжелым, нет. Оно было теплым, как подушка. Согретым встречей.
— Ты хотела поговорить? — Хэльвард первым нарушил тишину.
— Да, хотела…
Стараясь подобрать слова, она медлила. Он почему-то очень странно на нее смотрел. Как будто боялся и ждал чего-то.
— Я поняла, как жить дальше, — начала она.
— И как же?
— Мы должны захватить крепость.
Хэльвард так изумился, что не то что слов — правильного выражения лица не нашел. Он сначала выглядел удивленным, потом серьезным, а потом расхохотался. Вендела не смогла стерпеть такого отношения к своей идее и процедила сквозь зубы, скрестив на груди руки:
— Не смейся, пожалуйста. Это была не шутка.
Хэльвард даже откинулся на кровать, не в силах сдерживать хохот. Вендела с укором на него смотрела. Через минуту он все же смог выпрямиться и с легкой улыбкой заметил:
— Это безумие.
— Нет, — отрезала Вендела. — Это не безумие, а выход.
— Выход из чего? Из жизни?
— Нет, из нашей ситуации. Месть. Не только за нее — за всех, кто погиб под стенами этой крепости. Мы должны это сделать.
— Да ты хоть знаешь, сколько людей погибло там? — Хэльвард начинал злиться. — Ты знаешь, сколько лет наши лучшие конунги пытались взять эту крепость? И с чего ты решила, что справишься?
— А с чего ты решил, что я не справлюсь? — огрызнулась Вендела. — Да, я все знаю. Но мы еще не пробовали это сделать. Может, надо посоветоваться с Тормодом, посмотреть стратегии предыдущих походов, продумать хороший план. Почему нет? Почему бы не попробовать? Все же этого хотят.
Хэльвард вздохнул.
— Это очень глупо.
— Ну и что? У нас впереди вся зима, почему бы не посвятить ее тренировкам и планам?
— Не знаю, — пожал плечами Хэльвард. — Это ведь не игрушки.
— Я все равно сделаю, с тобой или без тебя. Потому что я вижу в этом единственный выход. Не только для меня — для всех нас.
— Хорошо, давай попробуем. Но я не обещаю, что к весне мы что-нибудь придумаем.
Хэльвард покачал головой. Вендела накрыла ладонью его руку.
— Спасибо, — прошептала она, — даже не представляешь, как для меня это важно.
— Да нет, представляю.
Хэльвард обнял сестру за плечи, и она опять почувствовала ту самую странную уверенность, которая шептала на ухо, что они смогут свернуть горы.
LXXIV
И наступила зима. Снег, холод. Хотелось весь день просидеть перед огнем, закутавшись в теплый плед, пить горячий отвар. И ни о чем не думать. Но вот с этим как раз была проблема. Мысли лезли в голову, а где-то между сердцем и желудком что-то сдавливало чувства. И Вендела не могла не думать о крепости. Она ей снилась, она появлялась каждый раз, когда Вендела закрывала глаза. Такой, какой она была летом — темной, мощной, высокой и абсолютно неприступной. В эти моменты оставалось только стиснуть зубы, сжать кулаки до боли. Чтобы ногти впились в ладони. И шептать, словно молитву: «Она будет нашей».
Родные и друзья не без испуга смотрели на нее. Она с каждым днем все больше, казалось, одновременно возвращала рассудок и сходила с ума. Она выполняла работу по дому: шила, стирала, убирала, готовила. Фрейя в тот год сильно сдала. Ее мучили головные боли, она часто целыми днями не выходила из комнаты. И Вендела делала все, что было нужно. Но мысли ее всегда были далеко. У той злополучной крепости. И были там всю зиму. Она горела этой идеей, сколько бы ее ни отговаривали все, кто только мог попытаться. Она была непреклонна. И всем оставалось лишь вздыхать и думать, что дальше слов и мыслей это не зайдет.
Всю зиму Вендела и Хэльвард придумывали, как захватить крепость. Они чертили планы, просили у Тормода и Матса какие-то рисунки и сведения, что-то с жаром обсуждали. Сначала Хэльвард делал все это лишь ради сестры, но уже через месяц загорелся вместе с ней. Это стало большой захватывающей игрой. Он даже поверил в успех ближе к весне. Но поверил ведь. А Вендела и не переставала верить. Для нее это была единственная надежда. Как только она отвлекалась, она падала. Почти что в прямом смысле. Ей казалось, что мир бесполезен, совершенно никчемен и лишен сути. Что нет никакой судьбы, ничего нет. Есть только пустота, наполняющая его. Гиннунгагап. А больше нет ничего. Ведь если бы что-то было, Бринхилд бы не умерла. Было ужасно грустно и ужасно тоскливо. Поэтому Вендела старалась не отвлекаться.
Она была благодарна всем, кто был рядом. Йоргену и Фрейе за то, что ничего не говорили о новом занятии своих детей. Кэрите, Матсу, Отталии, Рагнару — всем. Просто за то, что были рядом. Это иногда самое важное. Просто быть рядом. И все. Можно ничего не делать, можно ничего не говорить, просто давая понять, что ты можешь что-то сделать или сказать. Быть рядом. И конечно, Хэльварду. После смерти сестры, которая была для Венделы всем миром, он встал на ее место. И стал всем миром. Поддерживал безумные идеи, выводил из тоски, старался рассмешить. С ним одним ей было действительно хорошо.
Они не знали, что будут делать, когда захватят крепость. Им просто нужно было ее захватить. А дальше… дальше не важно. Дальше все будет по-другому. Почему? Потому что им так казалось.
К весне они закончили. План был безупречен. И они оба уже горели идеей взять эту злосчастную крепость, из-за которой столько бед.
Когда лед, покрывавший большое море около вика толстой коркой, стал ломаться и таять, а план по захвату королевской крепости был готов к воплощению, Вендела и Хэльвард не без помощи Тормода созвали на площадь всех жителей деревни. Народ шумел, в недоумении, негодуя, что их оторвали от повседневных забот. В центр выкатили бочку и перевернули ее — получилось что-то вроде небольшой сцены. Вендела, бледная как снег, стояла около этого сооружения, не в силах набраться смелости, чтобы залезть туда и начать. Мысли путались, зазубренные слова птицами вылетали из головы, а сердце отбивало барабанную дробь. Хэльвард взял ее за ледяную руку и ободряюще кивнул. Сжав губы, она кивнула в ответ. Не сказав ни слова, они сказали больше, чем если бы перебрали тысячи. Хэльвард помог сестре вскарабкаться на бочку и растворился в толпе. Вендела осталась одна. Совсем одна среди сотни лиц. Она втянула ртом холодный весенний воздух, пытаясь унять дрожь. Она обвела глазами людей. Все в ожидании смотрели на нее. Лучше не стало. Тогда Вендела зажмурилась и сначала тихо, дрожащим голосом, а потом громче принялась говорить:
— Воины! Я называю вас, точнее нас, так, потому что у нас, викингов, это самое почетное звание. И все мы — мужчины, женщины, дети, старики — все мы воины. И не только потому, что умеем сражаться, хотя поэтому тоже. Потому что это в нашей крови!
Вендела нашла в себе силы открыть глаза. С одобрением и любопытством ее слушали. С новой энергией, бурлящей в теле и в душе, она продолжала:
— В крови наших матерей и отцов! Мы воины, воины сердцем, это наше предназначение. Я не родилась викингом, в моей крови не было вашей отваги. Но я благодарю ваших богов и своего Бога за то, что я попала к вам. И теперь я, Вендела, дочь Йоргена, могу с уверенностью заявить, что в моих жилах течет ваша кровь. Я видела мало людей в своей жизни, но я глубоко убеждена, что таких людей, как мы, нельзя найти нигде. Мы без слез и страха достойно идем на верную смерть и без слез и страха достойно умираем или возвращаемся. Мы готовы умереть за своих богов, за своих близких в любую минуту. Мы не знаем слова «трусость», мы преданы друг другу как никто и никому. Мы стоим друг за друга, мы клан! И мы готовы сражаться всегда, если есть за что. Сейчас нам есть за что сражаться. Сколько наших родных и друзей погибли под стенами королевской крепости за все те годы, что она стоит? Десятки, сотни? Пора отомстить! Пора, воины! Отомстить за всех, кто умер за своих богов, за свои семьи! Воины мы или нет?
По толпе разнесся громкий, ни с чем не сравнимый боевой клич. Вендела сама подхватила его и кричала вместе со всеми. Это было неповторимо. Кричали все, все думали об одном и том же. Но уже через минуту они замолчали, дав девушке закончить. Откашлявшись, она опять заговорила:
— Раз мы воины, мы отомстим вместе. С моим братом этой зимой мы придумали, как захватить эту крепость. Клянусь перед своим Богом, ибо я не язычница и перед вашими богами клясться права не имею: вы можете сделать со мной все что угодно, если у нас не получится, но у нас получится, я верю. Я расскажу о нашем плане чуть позже, если вы согласитесь его выслушать. Летом, как только мы посадим семена на полях, я зову вас вместе со мной отправиться в поход. Последний. И главный. Решающий. Мы сделаем это! Все вместе! Победа или Вальхалла! Вы со мной?
И тишина… Оглушающая, сжигающая изнутри. Вендела поняла, что сейчас упадет. Если они не согласятся — это конец. Хоть падай со скалы. Это конец. Они с Хэльвардом столько вложили в это все, чтобы все закончилось, не успев начаться?..
— Я с тобой!
Молчание прервал звучный голос Кэриты, полный решимости и храбрости. Вендела с благодарностью взглянула на нее и прошептала: «Спасибо». И ей показалось — или нет? — что Кэрита чуть заметно кивнула.
— И я с вами! — крикнул басом Рагнар, посмотрев на сестру.
— И я! — не очень громко, будто испугавшись собственного голоса, произнес Матс.
Кэрита с опаской посмотрела на друга, но промолчала.
— Я тоже пойду! — бросила Отталиа.
Рагнар обернулся к ней, но она предотвратила чуть было не сорвавшийся с его губ вопрос резкими, режущими, словно кинжал, словами:
— Рагнар, я дочь викинга. И я умею держать оружие. То, что я мать и жена, не значит, что я не могу быть воином.
— Да, — прошептала Рагнар, — но как же Ингимунд?
— Вырастет — поймет, — отрезала Отталиа, глядя мужу в глаза. — У него много родственников. А я нужнее тебе и ему на поле битвы. Не отговаривай меня.
— Я иду! — громко произнес Ульвар.
Ему уже нечего было терять. И многие посмотрели на него с сочувствием. Но он сделал вид, что не заметил. Согласились уже Йорген, Густав, Эйвинд. Но Вендела с замиранием сердца ждала еще одного решения. Очень важного. А пока она ждала, вокруг все раздавались будто вспышки слова вроде:
— Я тоже иду!
— Меня возьмите!
— Я пойду!
— Я с вами!
И с каждым словом Венделе становилось все радостнее. Она готова была прыгать и обнимать всех, кто ее поддержал. Воплотились в жизнь самые смелые мечты.
И наконец она услышала голос, которого больше всего боялась и ждала.
— Я поддерживаю и тоже иду, — сказал Тормод. И все было решено.
— Спасибо вам! Спасибо! — закричала Вендела, срывая голос.
С ее лица уже не сходила улыбка; она чувствовала, в первый раз за долгое время, что не одна в этом бесполезном мире. А если она не одна, может, этот мир не такой уж и бесполезный? Хэльвард снял ее с бочки, сжал в объятиях и закружил в воздухе.
— У тебя получилось! Даже я растрогался, хотя знал, что ты будешь говорить, — прошептал он ей.
— У нас получилось.
Он ее выпустил, но она не отходила. Кто-то проткнул бочку, на которой стояла Вендела — там оказался эль. Пили, радовались, предвкушая поход.
LXXV
Следующим утром Вендела и Хэльвард подробно объяснили всем свой план. Тормод подправил его и одобрил. По словам Венделы, до отплытия оставалось еще несколько месяцев, но приготовления начались уже сейчас. Воины, предчувствуя, что эта битва действительно будет последней, поспешили достать свое оружие и приступили к тренировкам. Подготовительные сражения шли на каждом дворе по нескольку раз в день.
Кэрита, Рагнар, Отталиа и Матс тренировались вместе. Часто к ним присоединялись Вендела и Хэльвард. Все дни они проводили за сражениями, меняя оружие, правила или партнеров. Кто-то учился чему-то новому, кто-то вспоминал давно забытое. Эти совместные тренировки пошли на пользу всем — и не только из-за практики и техники. Они с каждым днем чувствовали себя ближе друг к другу, чувствовали себя одной семьей. Чем-то единым. Каждый отлично знал, что любой, не задумываясь, лишится за него головы, и сам готов был лишиться головы за любого.
Вендела и Хэльвард, готовясь повести всех в бой, занимались и сами. Венделе еще зимой, когда они только начали готовиться, было тяжело. Но тело помнило все, как будто и не прекращало сражаться. Воспоминания о занятиях с Бринхилд доставили мучительную боль голове и сердцу, но боль эта где-то в душе превращалась в злость и помогала драться лучше. Хэльвард, ставший теперь ее наставником, не мог заменить Вендела Бринхилд, и она не могла заменить ее ему. Но они и не пытались. Они просто были рядом.
Так промелькнула весна, начались полевые работы. Но не останавливались тренировки. Все дни проходили в заботах, но семья Бринхилд была этому рада: не хватало времени грустить и вспоминать. Вендела даже не заметила, как приблизился день отплытия.
Вечером, накануне, когда погруженные корабли уже томились в ожидании, Вендела и Хэльвард еще раз объяснили стратегию и указали каждому, что, с кем и в какое время он должен будет сделать. Вендела с беспокойством смотрела в лица воинов. Глаза горят, губы плотно сжаты. Они готовы. Готовы ко всему. И это последняя битва. Победа или Вальхалла. Они знали.
Еще раз убедившись, что все действительно готово, Вендела помолилась и легла спать. Ее мучил страх: он царапал душу и то и дело шептал: «Это все глупо, ничего не получится». Она старалась усмирять его, говоря себе: «У нас не может не получиться, мы столько для этого сделали. Бог поможет нам, на все Его воля», — и провалилась в неспокойный сон.
И снова, спустя почти два года, она увидела свой кошмар. Тот самый.
Горящий отцовский дом. Черный дым, и черный пепел сыпется на белый снег. Пламя какое-то ослепляющее, но Вендела не смотрит на него и почему-то совсем не обращает внимания на огонь. Она видит черный пепел — пепел того, что было когда-то семьей, домом. Он сыпется на невинный чистый снег, пропитывая его насквозь своей чернотой. Снег под пеплом становится неприятно мягким, серым. Это уже не чистый, светящийся от своей белизны дар небес, — это что-то мертвое. Это ничто. Вендела смотрит на это, пока от слез не начинают блестеть глаза, а кожа не начинает чувствовать приближение пламени. Вдруг посреди черной ночи, освещенной пожаром, раздается теплый, мелодичный голос, протяжно мурлыкающий грустную песню на таком далеком теперь русском языке. Вендела вздрагивает, вновь слыша голос мамы. Только она теперь старше, чем была мама, когда еще могла петь. Огонь уже совсем рядом; голос продолжает звучать. Какой-то необъяснимый страх охватывает Венделу — она бежит прочь от пожара, судорожно глотая ледяной воздух. Снег обнимает босые ступни. А голос все не перестает петь. Вендела бежит, задыхаясь, наверное, целую вечность.
Внезапно из ниоткуда поднимается метель, дует ветер, все становится белым. Таким, каким было, когда Велимира бежала из дома. Пробираться сквозь снег тяжело, теперь она уже не бежит, а с трудом идет. Она не знает, зачем и куда, она просто идет — и все. Потому что надо идти вперед. А свист вьюги почему-то не заглушает грустной песни.
Метель прекращается так же быстро и внезапно, как начинается. И перед Венделой открывается деревня. Уже с первого взгляда она узнает то самое богом забытое место, где выросла. Те же старые, почерневшие домики, те же крыши, заборы. Все до боли знакомое, но уже совсем чужое. Как только Вендела находит глазами свой дом, он вспыхивает. За ним соседние, потом еще, и уже через несколько мгновений всю деревню поглощает огонь. Мамина песня звучит с новой силой, режет слух и добирается до сердца. И вот уже последний дом сгорает прямо на ее глазах. Песня, снег, пепел. Вендела опять бежит, ей страшно. Подальше от всего этого, от пепла, оглушающей песни. Вновь возникшая метель внезапно впускает ее в свой круговорот и захватывает. Сначала Вендела крепится, пытается идти, но все тщетно. Наконец она отдается стихии, и та несет ее куда-то, кружит, баюкает под мамину застрявшую в годах колыбельную. Снег, снег, голос, все белое, и Венделе кажется, что она теряет сознание.
И вдруг все стихло. Теперь Вендела находит себя в маленькой лодке с каким-то красивым языческим символом на носу, похожим на голову невиданного животного. Выструганная из дерева, она скалит огромные зубы, невидящие глаза уверенно смотрят вперед. Лодка, медленно покачиваясь, плывет по полузамерзшему морю, огибая огромные, толстые, белые льдины, припорошенные снегом. Небо тоже белое, вокруг туман, и не видно ничего ни впереди, ни сзади. Зато слева и справа сквозь дым проглядывают серые горы с белым снегом на вершинах. Тихо так, и ничто не нарушает этой величественной тишины. Вендела стоит на носу в белом легком платье, волосы спадают по спине почти до колен. Почему-то ей совсем не холодно. Вокруг лед, снег. А здесь как-то особенно спокойно и хорошо, ничто не тревожит. Вендела забывает обо всем на свете, не думает, почему она здесь и куда плывет.
Вскоре впереди, из тумана, появляется холм, высокий и почему-то покрытый травой. Дым рассеивается, лодка подплывает совсем близко. На вершине стоит крепость. Величественная, большая и неприступная. Вендела с любопытством рассматривает ее, пытаясь вспомнить, где видела раньше. И, в очередной раз окидывая ее взглядом, замечает на стене фигуру. Не видно ни лица, ни рук. Вендела различает только черное платье с белым кружевом. Лодка совсем было приблизилась к берегу, Вендела, не отрываясь, смотрит на фигуру на стене. И вдруг тихий, но отчетливый шепот нарушает неприкосновенную тишину этого места. Он как будто сотрясает лед, камни, горы и небо. И Вендела знает, что слова эти — ей. Неизвестный или забытый голос все шепчет, повторяя одно и то же сотни раз: «До встречи в Вальхалле».
Вендела открыла глаза. Так вот, оказывается, как кончается этот сон. Она видела его множество раз, но ни разу не досмотрела. Наверное, это хороший знак. Вендела повернула голову и взглянула в окно. Там серое утро, которое уже рассеивало черную ночь. На душе было спокойно. Вечерние сомнения рассеялись, и Вендела снова была уверена, что у них все получится.
LXXVI
Отчаливали около полудня. Солнце ярко светило, но совсем не грело. Прощались с семьями, давали напутствия и наставления. Кто-то обнимал детей, кто-то родителей, кто-то жен. Никто не плакал и не боялся.
Вендела, Йорген и Хэльвард прощались с Фрейей. Знахарка вдруг показалась Венделе такой постаревшей. Как будто вдвое больше стало звезд в ее волосах, а на лице прибавилось отпечатков горестей. Фрейя похудела, словно уменьшилась. Вендела почему-то только тогда увидела это, когда они прощались.
— Я надеюсь на вас, — сказала Фрейя детям. — Закончите эту войну. Отомстите за сестру, за наших богов и возвращайтесь. Возвращайтесь и привезите мне весть, что моя дочь погибла не напрасно.
— Хорошо, мама, — кивнул Хэльвард.
— Хорошо… мама, — медленно прошептала Вендела.
Лицо Фрейи смягчилось в улыбке. Она обняла сына и дочь, провела грубой, теплой рукой по их щекам. И отпустила. Растворилась, будто в тумане. И больше, как ни старалась, Вендела не могла отыскать ее.
Отчаливая, Вендела бросила взгляд на деревню. Она пережила там так много, что казалось, больше ничего не было, кроме моря, вика и этих дворов. Но это было много, даже больше, чем нужно.
Опытные моряки говорили, что уже к рассвету следующего дня драккар пристанет к вражеским берегам. Вендела с нетерпением и ужасом ждала этой минуты. Весь день она простояла на палубе, прокручивая в голове свой план от начала и до конца по сотне раз. Она искала, что может пойти не так, но все было идеально. И Вендела знала, что у них получится. Почему же на душе скребли кошки?
Незаметно и тихо подошел Хэльвард. У него был талант — приходить в самый нужный момент.
— Волнуешься? — спросил он, вставая рядом.
— Немного, — пожала плечами Вендела.
— Да, я тоже.
Они слушали, как корабль медленно рассекает волны.
— Хэльвард, — начала Вендела, — что бы ни случилось… Как бы все это ни закончилось, я хочу сказать тебе спасибо. Ты был для меня вместо нее. И если бы не ты, я бы умерла вместе с ней. Бринхилд сказала однажды, что один человек может стать для другого всеми девятью мирами. Тогда я не поняла, что это значит, а теперь понимаю. Ты стал. Спасибо тебе. За все. И что бы ни случилось, ты всегда можешь на меня рассчитывать. Во всех мирах.
Хэльвард бросил на нее быстрый взгляд, а потом улыбнулся, снова обернулся к морю и сказал:
— И тебе спасибо. Если бы не ты, я бы тоже умер вместе с ней. Теперь ты мои девять миров. Я всегда буду рядом.
Они обнялись и разошлись. Больше они не говорили.
Ночью, когда Хэльвард вместе с Ульваром и Рагнаром — своим специальным отрядом — садились в маленькую лодку, чтобы плыть раньше остальных, Вендела стояла на палубе в первом ряду и провожала его глазами. Сердце билось, губы шептали молитву. От их успеха — этих троих — зависел весь исход сражения. И у них должно получиться. Хоть бы получилось. Рядом с Венделой стояла Отталиа. Она, казалось, даже не волновалась. Лицо никак не выдавало ее чувств, но руки так сильно сжимали бортик, что побелели костяшки пальцев.
LXXVII
Ночь здесь, недалеко от христианской крепости, была тихой и прохладной. Черное небо усыпали белые точки; волны ласкали драккар. Корабли стояли недалеко от входа в вик, дожидаясь команды. Хэльвард, Ульвар и Рагнар несколько часов назад уплыли к крепости. Они должны были втроем проникнуть внутрь, убить как можно больше часовых и встать на их места у ворот. Сделав это, они пустят в небо воронов. Птиц здесь много, так что будет несложно.
Кто-то спал, кто-то разглядывал звезды, кто-то — свое оружие, а кто-то дежурил на корме, пытаясь разглядеть черных птиц среди черной ночи. Кэрита стояла, облокотившись на бортик у самого носа драккара, и думала. Ей не хотелось ни есть, ни спать. Ей было грустно оттого, что, может, больше не придется увидеть белые звезды на черном небе, услышать шум моря. А вдруг это ее последняя ночь в Мидгарде? А в Вальхалле, интересно, есть звезды? Рагнар ушел. Да, он отличный воин, но ведь Бринхилд, Ингвар тоже не были неопытными. А если Рагнар не вернется? Что будет с Отталией, Ингимундом? Что будет с ней самой, с мамой? Ой, бедная мама. Она не переживет, если еще с кем-нибудь из детей что-то случится. Лучше не думать об этом. Какая же все-таки чудная ночь… Тихая, гладкая. Кэрита подумала, что если она попадет завтра в Вальхаллу, то будет жалеть только о двух вещах: что оставила маму и что больше не увидит таких ночей.
— Кэрита?
Голос Матса. Нет, о Матсе она тоже будет жалеть. Как же он без нее? Он же свихнется, замерзнет зимой. Кэрита вздохнула. Нет, пусть подождет Вальхалла. Рано ей пока туда, еще здесь не закончила.
— Да, Матс? — она улыбнулась ему.
Он выглядел как-то уж слишком решительно, серьезно. Непохоже на него. Ни следа обычной растерянности. Боевая раскраска очень шла ему, придавала лицу мужественности и строгости. Нет, зимой он все-таки не замерзнет. Но без нее не справится.
— Кэрита, я тебя везде ищу.
Он говорил четко и громко — явно собирался сказать что-то важное.
— Я была здесь всю ночь.
— Хорошо. Не в этом дело. Я должен тебя попросить…
— Что?
Она начинала волноваться. Уж слишком обеспокоенно выглядел друг.
— Не перебивай! — резко бросил Матс.
Кэрита отпрянула от удивления. Надо же, как он умеет говорить. Казалось бы, насквозь знаешь человека, а на самом деле не знаешь ничего.
— Прости, — он понизил голос. — Просто послушай. Это важно. Я не знаю, доживу ли до завтрашней ночи. Да это и не имеет значения. Я могу умереть, если боги этого хотят.
— Не говори так! — Кэрита взяла его за руку, но он тут же выдернул из ее пальцев свои.
— Ты меня дослушаешь или нет?! Так вот, я могу умереть, но кое-что со мной умереть не должно.
Кэрита наконец поняла, что бесполезно пытаться отвечать, поэтому покорно слушала. Матс продолжал:
— Это была тайна Сумарлитра, дело всей его жизни. Теперь эта тайна — моя и дело моей жизни. Но если я умру, эта тайна, это дело должно быть твоим. Это летопись, как называл ее Сумарлитр. Он, а потом и я, записывали все, что с нами происходит: походы, рыбалки, сборы урожая, рождения, смерти и свадьбы. Записывай и ты. Ты поймешь, что надо делать, читая записи Сумарлитра. Ну и мои. Я надеюсь на тебя. Ты сохранишь наше дело?
Кэрита кивнула. Она чувствовала, как важно это для Матса. И она не спрашивала ничего. Она просто кивнула. И сразу увидела, как лицо друга смягчилось и приняло более спокойное выражение.
— Клянись, — сказал он тихо.
— Клянусь перед богами. Я все сделаю, — прошептала она.
Матс улыбнулся. Видно, он успокоился окончательно. Но Кэрита спросила, поняв, что уже можно:
— А если и я не вернусь?
Матс, подумав несколько секунд, твердо ответил:
— Ты вернешься! Я клянусь.
Она обняла его. Ничего больше не говорила. Да и не нужно было. Они стояли так, наверное, долго. И могли бы простоять еще столько же, если бы не Вендела, отдавшая приказ сниматься с якоря и подплывать ближе.
Матс и Кэрита синхронно подняли головы. Над драккарами кружили черные вороны.
LXXVIII
Они подплыли почти вплотную, укрывшись за скалами. Вендела молилась, чтобы их не увидели в крепости. Но пока, кажется, тревоги не было. Как можно тише воины высадились на берег. Перед ними величественно и неприступно высилась крепость из хорошего, прочного дерева. Вендела узнала в ней крепость из своего сна. Наверное, это неплохой знак. Вендела огляделась. Перед ней живо встали события прошлого лета. Вон там, немного поодаль, был их лагерь. Вот здесь, прямо на той земле, по которой они сейчас идут, шли бои. А вот там (у Венделы сжалось сердце) под деревом, у большого камня, умирала Бринхилд. Эти стены, земля, это небо — все казалось знакомым и даже родным.
Воины шли вперед вооруженной толпой, вынув из ножен мечи и водрузив на плечи копья. Вендела как предводительница шла впереди, рядом с Тормодом. Все вокруг было тихо, лишь слышался шум моря, но он заглушался звоном металла. Стояли деревья, под ногами мялась свежая трава, которая не помнила прошлых сражений. Воины шли дальше. За их спинами вставало солнце. Христианская деревня уже поднималась. Кажется, местные готовились обороняться и били тревогу.
В сотне шагах от крепости, прямо перед воротами, которые — Вендела знала — были открыты, викинги остановились. Уже рассвело, и серое утро рассеяло ночной туман. Крепость шумела все сильнее, вассалы короля поднимались на бой.
В эти минуты тягостного ожидания они, наверное, выглядели красиво. Целое поле вооруженных людей с плащами из шкур диких зверей, длинными распущенными (у женщин) и заплетенными (у мужчин) волосами. С мечами, топорами, копьями. С огнем рассвета в глазах и храбростью в сердцах. Да, наверное, они выглядели красиво. И страшно. Каждый думал о своем: кто-то о семье, оставшейся дома, кто-то о том, кто стоит рядом, а кто-то о том, кто ждет в Вальхалле. И никому не было страшно.
Тормод многозначительно взглянул на Венделу, предоставляя ей право боевым кличем ознаменовать начало боя. Она кивнула в знак благодарности, набрала в грудь побольше воздуха и изо всех сил закричала: «Вальхалла зовет нас!» Ее крик подхватил Тормод, за ним те, кто стоял в первом ряду, потом — во втором, и так клич дальше и дальше разносился по толпе. Викинги рванулись вперед к крепости, не обращая внимания на лучников, палящих сверху: щиты спасали их. В порыве ярости они чуть ли не руками ловили сыплющиеся градом стрелы. Уже через несколько минут они очутились у ворот. Те были, пусть и не открыты, но сильно ослаблены. Поэтому, защищаясь от стрел, летящих с неба щитами, они с третьей попытки выбили ворота из петель и все с тем же криком ворвались внутрь.
LXXIX
И они взяли эту крепость. И когда они взяли ее, солнце еще было высоко. Вендела не поняла, когда именно это случилось. Она помнила бойню на стенах и во дворе, помнила крики, помнила мелькавшие перед глазами знакомые и незнакомые лица. Помнила, как каждую секунду кто-то падал замертво, как лилась кровь. Помнила, как сражалась сама, помнила, как храбро бились воины. Каждый за десятерых. Кидали копья, стреляли со стен, дрались врукопашную. Шли вперед, шаг за шагом отсекая противников. И казалось, этому побоищу не было начала и не будет конца.
Но вдруг все стихло. Вообще все. Враги сдались. Подняли белый флаг, взмолились о пощаде. И войско, оставив оружие, обратилось к ней. Вендела, заметив это, очнулась в недоумении. Стоящему рядом Рагнару пришлось тихо шепнуть: «Решай, они сдаются!»
Вендела отерла лоб тыльной стороной ладони. Рука стала черной от краски и запекшейся крови. Она окинула внимательным взглядом войско. Те, кто остался жив, смотрели на нее и ждали ее решения. Все в крови — своей и чужой — усталые, но все еще смелые и готовые ко всему, пусть и радующиеся очевидной победе. Вендела посмотрела на них и невольно улыбнулась.
— Возьмите их, если сдаются сами. Нам они не нужны, пусть берут свои корабли, семьи и возвращаются туда, откуда приплыли. И пусть скажут, что мы согласны на мир. А пока держите их хорошо, не морите голодом и позвольте похоронить своих убитых так, как того требует их вера.
Эту речь встретили с восторгом. Не потому, что ее идея показалась всем гениальной, а потому, что они наконец поняли: вот она — победа! — перед ними. Они победили. Пойманный в плен глава крепости от лица своего повелителя провозгласил, что король сдается и оставляет их в покое. Они кричали, обнимались и плакали. Вендела тоже начинала понимать, что происходит, и кричала, плакала и обнималась вместе со всеми.
Когда первая радость победы прошла, воины принялись за дело. Отделяли своих погибших от чужих, пересчитывали пленников, перевязывали раны. Убитых было много. Вендела сама помогала перетаскивать их на поляну за крепостью. Вскоре вся лужайка обагрилась кровью. Многие здесь, отыскивая родных, плакали и кусали губы. Вендела шла вдоль рядов убитых и с тревогой заглядывала в их лица. Она ни разу не видела брата с тех пор, как он уплыл ночью. И никак не могла найти его.
Вендела в ужасе обнаружила среди мертвых тело Густава; увидела Отталию, склонившуюся над телом отца. У нее текла кровь из пореза на щеке, но она не обращала на это внимания. Рагнар стоял рядом и держал ее, видимо, просто радуясь, что жена с ним. Вендела вспомнила лицо Отталии, когда она увидела мужа в рядах воинов в крепости. Она была готова броситься к нему через все вражеское войско, даже не заметив мечей. На лице ее тут же появились краски, заблестели глаза. И она выжила в тот день, потому что ей было ради чего. Сейчас она потеряла отца. И ее белые волосы, испачканные кровью и грязью, падали на его доспехи. Она похоронит его через несколько дней, но сможет жить дальше. Хотя она и не сумела бы себе этого представить два года назад. У нее есть муж, есть сын. И, несмотря на утрату, она научится быть сильной.
Рагнар, наверное, никогда не боялся сражаться так, как в тот день. Он боялся потерять жену. Старался быть рядом и помогать защищать ее. Он боялся потерять сестру, как потерял брата. Он чувствовал себя ответственным за всех, за свою семью. Он боялся умереть у них на глазах, потому что знал: этим убьет всех. Боялся оставить сиротой сына или свести с ума мать. Но все позади. И он теперь был спокоен. Потому что семья в порядке.
Не найдя тел Йоргена или Хэльварда, Вендела немного успокоилась. Она зашла в крепость и осмотрелась. Кто-то бегал вокруг заложников, кто-то искал родных, кто-то перевязывал раны.
Вендела тут же заметила вдалеке Кэриту, склонившуюся над кем-то. Пробираясь сквозь толпу ликующих викингов, Вендела то и дело встречала воинов, которые благодарили ее и пытались сказать что-то. Но Вендела пока еще и сама не до конца поверила в свой успех. Она просто хотела найти подругу, найти Хэльварда и отца. Ей не хотелось слушать про свою победу.
Вот наконец она увидела Кэриту и… почему-то не узнала ее. Она вспомнила, какой впервые встретила ее. Веселой, наивной, простой. Как же она изменилась… даже волосы, кажется, темнее стали. Сейчас она молча, резкими и точными движениями перевязывала Матсу рану на ноге оторванным куском своей рубашки. Она не улыбалась, не болтала без умолку. Прикусив губу, Кэрита двумя руками, перепачканными кровью, завязывала узел. Волосы падали на плечи, лицо. Она не замечала Венделу, пока та осторожно не дотронулась до нее. Когда Кэрита обернулась, застывший металл в ее глазах немного смягчился.
— Как он? — Вендела кивнула в сторону Матса.
Он лежал на земле, бледный, как будто не осталось в нем ни кровиночки. Лежал, стиснув зубы. Нога его была чуть ли не насквозь проткнута копьем. Из раны фонтаном текла кровь. Он бормотал что-то про какие-то записки, говорил, что это очень важно. За те два года — с момента, когда Вендела увидела его впервые, — он из мальчишки превратился в мужчину. В воина.
— Жить будет, — сказала Кэрита, осматривая его ногу. — Пока я перевяжу рану, а через несколько дней его повезут к Фрейе. Она даст ему каких-нибудь трав, и все будет хорошо, — и добавила, обращаясь к Матсу: — Все будет хорошо, слышишь? И сам будешь писать свои записки, понял? Все будет хорошо.
Кэрита взяла его ладонь в свою. Матс тут же сжал ее руку.
— Да, — вздохнула Вендела. — Все будет хорошо.
Она оставила их вдвоем, а сама отправилась дальше — искать Хэльварда. Небольшой отряд из пяти человек снаряжал корабль для перевозки убитых и тяжелораненых домой. Матса, наверное, тоже отправят на этом корабле. А Кэрита поедет с ним. Кто-то уже переносил раненых вниз — к берегу, пристани.
— Вендела? Хвала богам, ты жива!
Голос Йоргена. Вендела подбежала к нему и обняла. В объятиях отца она тут же почувствовала себя в безопасности, ощутила теплоту. Вдруг в голову пришла мысль, что Бринхилд, наверное, чувствовала то же, когда находила отца после сражений.
— Да, я жива, пап, — прошептала Вендела.
Йорген еще крепче обнял ее.
— Мы с мамой не пережили бы потерю еще одной дочери…
Еще одной дочери. Значит, она им такая же дочь. Она вместо Бринхилд. Пусть и не может ее заменить. Вендела отошла и обеспокоенно спросила:
— А брат? Он жив? Не ранен?
Йорген кивнул в сторону противоположной стены.
— Он там, тебя ищет.
— Спасибо, пап!
Йорген улыбнулся в седеющую бороду. Морщины на его лице как будто немного разгладились. Он добрыми глазами смотрел на дочку, и, наверное, видел черты Бринхилд. Вендела заметила это, но ничего не сказала. Ни он, ни Фрейя ведь не думают, что она может быть второй Бринхилд. Они просто отдадут ей всю ту любовь, которая предназначалась старшей дочери.
Но тут Вендела заметила Хэльварда. Он тоже ее заметил. Они побежали друг к другу, пробираясь через толпу. Венделе казалось, что это было самое счастливое мгновение. Он живой! Живой! И вот он рядом, уже сжимает ее в объятиях. Можно почувствовать его запах, смешанный с запахом крови, потрогать волосы. Он рядом, он здесь. И больше ничего не важно.
— Мы это сделали! — говорила Вендела тысячу раз, не помня себя от радости: осознание победы наконец пришло к ней.
— Да, мы сделали.
Он обнимал ее еще крепче, как будто боялся отпустить. А она и не хотела уходить. Вдруг кто-то кашлянул. Еще раз. И еще. Вендела и Хэльвард обернулись. Рядом стоял Ульвар. Еще более суровый, чем обычно. На руке длинный порез. Вендела и Хэльвард переглянулись. Что-то случилось.
— Мой отец мертв, — железным голосом произнес Ульвар.
Как топором по голове. Хэльвард застыл.
— Соболезную… — начала было Вендела.
— Он погиб как герой. Он в Вальхалле, — перебил ее Ульвар.
— Значит, теперь ты конунг? — Хэльвард очнулся и вернул себе способность мыслить здраво.
— Нет, — отрезал Ульвар, — я отрекся. Еще прошлой осенью. Он знал.
— И что же тогда? — спросила в нерешительности Вендела.
— Торстейн станет конунгом. Когда подрастет. А пока Адела будет за него. Ну, и я помогу.
— Бедный мальчик, — покачал головой Хэльвард.
— Об этом я и говорю.
Вендела про себя удивлялась, как удавалось Ульвару после смерти отца сохранить спокойствие и обычную невозмутимость.
— Я принял решение — отец, я знаю, был бы не против — отдать эту крепость вам. Вы будете управлять ею как ярлы. Пусть Йорген пока разделит эту власть с вами. При условии, конечно, что вы останетесь подданными моего брата, будете подчиняться его воле. Но в остальном — крепость ваша.
Вендела обомлела. Их крепость? Их с Хэльвардом? Но они ведь лишь воины… Зато тут же пришел в себя Хэльвард. Он сказал именно то, что нужно было.
— Спасибо. Мы клянемся в верности Торстейну.
Он пихнул сестру локтем.
— Да, клянемся, — спешно подхватила Вендела.
Ульвар кивнул и ушел. Вендела проводила его взглядом. Интересно, что с ним будет? Погибнет в бою через несколько лет или станет грозой всех врагов? Это уже не человек: его душу боги разорвали на куски и растоптали. Может, чтобы он стал великим воином? Раз уж в нем не осталось ничего, кроме пустоты? Кто знает.
Из омута мыслей ее вытащил брат:
— Осмотрим свои владения?
Вендела улыбнулась.
Они взобрались на стену. Ступив на деревянный пол и подняв голову, Вендела чуть не упала. Хэльвард вовремя оказался рядом, чтобы удержать ее. А Вендела не могла оторвать глаз от горизонта. Слева от нее темнело море. Синее-синее, даже чуть зеленоватое. Оно блестело в лучах догорающего солнца и бросало белую словно снег пену на скалы. Гордые, могучие и непоколебимые, они обрамляли воду, сдерживая ее бешеные порывы. Черные, буроватые камни казались не такими уж и бездушными. Даже наоборот. Море шумело, громкой песней баюкая скалы. На холмах зеленела еще совсем юная трава, украшенная цветами. Небо темнело над морем, уже готовясь уснуть. А с другой стороны над черно-зеленым густым плотным лесом садилось солнце. Совсем круглое, большое, словно головка сыра, оранжево-золотистое, сияющее. Оно отбрасывало на траву перед собой яркие блики, раскрашивая все вокруг своими красками. Небо словно горело. Оно было оранжевым с фиолетово-розовыми пятнами, таким ярким. Облака казались мягкими, похожими на пух. И тоже были розовыми и оранжевыми. Венделе вдруг стало тяжело дышать. Столько красок сразу… как будто цветной дождь.
Хэльвард дернул ее за рукав:
— Давай пройдем по кругу?
— Да, да…
И они пошли. Крепость отсюда, сверху, казалась меньше, чем была на самом деле. Зато каким же огромным было небо! Внизу суетились люди: грузили раненых и убитых на корабли, обнимали родных, разливали эль. Вендела переводила взгляд с неба на них, с них на солнце, море и лес. Они с Хэльвардом молчали, просто шли, взявшись за руки. Перед Венделой проносились все два года, что она жила в деревне. Она видела снег и цветы, слышала голоса Фрейи, Йоргена, Бринхилд, Сумарлитра и всех остальных. Чувствовала холод лезвия меча, теплоту ручки секиры, жесткость тетивы. Она как будто заново переживала все битвы и праздники, переслушивала все истории. Она ощущала между пальцами волосы Бринхилд, слышала ее голос. Она мысленно была рядом со всеми, с кем жила все это время. И кто был ей так дорог. И она поняла, что это лучшие годы. Самые красочные, самые интересные. Но впереди еще вся жизнь.
Когда они прошли круг, Вендела взглянула на Хэльварда. Тот задумчиво смотрел на море. Перед ними догорал закат.
И вдруг Вендела увидела ее. Прямо перед собой, стоящую рядом, на стене, совсем живую.
— Бринхилд… — прошептала она и повернулась к Хэльварду: — Ты тоже это видишь?
Тот медленно кивнул. Он как завороженный смотрел туда, где стоял призрак.
Вендела впилась в нее глазами. Ран не было, ни капли крови. Сестра была бледной и очень красивой. Острые скулы, родинка на щеке. Все как при жизни. Улыбка в глазах и на алеющих губах. Нет, не та самая улыбка, а настоящая, живая. Волосы, заплетенные в косы у висков, переливаясь на солнце, падали на плечи волнами. На ней было то самое платье, в котором ее похоронили. Черное, с белым кружевом. Длинное, легкое, с широкими рукавами. Это была она, как будто живая. Она улыбалась им.
Медленно Бринхилд протянула сестре и брату раскрытые ладони. Вендела и Хэльвард с опаской вложили в них свои руки. Пальцы призрака были холодными. Бринхилд все с той же улыбкой соединила их руки и приложила к своему сердцу. Окинув их взглядом, она ободряюще кивнула. Как сотни раз делала при жизни. А потом закрыла глаза. И стала медленно растворяться в воздухе.
Уже через минуту видение исчезло, и на месте, где стояла Бринхилд, осталась лишь пустота. Вендела и Хэльвард опустили руки. Они долго не могли прийти в себя. Наконец Вендела прошептала:
— Мне кажется, я знаю, как нужно назвать эту крепость.
Хэльвард обернулся к ней, с усилием отрывая взгляд от того места, где стоял призрак.
— Бринхилд.
Хэльвард кивнул.
— Хорошее название.
Вендела еще раз обняла брата. Она внезапно почувствовала необычайную легкость, свободу… Узел в животе. Его больше нет. Вендела мягко вырвалась из объятий Хэльварда. Она подошла к краю стены, оперлась на ограждение и, набрав в легкие побольше воздуха, закричала морю, лесу, солнцу и небу:
— Бринхилд! Это все для тебя, слышишь? Все для тебя! До встречи в Вальхалле!
От издателя
На этом летопись, найденная нами, обрывается. Остальные страницы вырваны или повреждены огнем. Мы изменили некоторые имена и перевели отрывок с древнескандинавского.
Дальнейшие сведения о городе Бринхилд обрывочны и неполны. Неизвестно ни точное время его основания, ни место его нахождения, ни имена следующих правителей. Из разных источников мы узнали, что в некой крепости (предположительно, речь идет о Бринхилд) много лет мудро и справедливо правил ярл-викинг и его жена-славянка. Так же мудро правили и их дети. Крепость эта, позже ставшая крупным городом, долго оставалась автономной языческой, прежде чем все же приняла христианство и подчинилась одному из королей. Какому именно — неизвестно. Сведений о падении или разорении этого города нет, поэтому мы имеем основания предполагать, что он стоит до сих пор, но мы знаем его под другим именем.
Словарь
Альвы — светлые карлики, населяющие Льясальвхейм.
Асы — главные боги скандинавской мифологии.
Асини — женщины-асы.
Асгард — небесный мир, населяемый асами.
Биврёст (радужный мост) — мост, соединяющий Асгард с другими мирами.
Вайда — растение, распространенное в средневековой Скандинавии. Использовалось для окрашивания в голубой цвет.
Валькирии — девы-воительницы, реющие на крылатых конях над полем битвы, подбирающие павших воинов и уносящие их в Вальхаллу.
Вальхалла — небесный чертог бога Одина.
Ванахейм — мир ванов.
Ваны — боги природы.
Великаны — враги асов, населяющие Йотунхейм.
Вельва — предсказательница, рассказавшая Одину о Рагнареке.
Вик — фьорд.
Викинги — по одной из версий дословно «люди из вика», мореплаватели из раннесредневековой Скандинавии, совершавшие морские походы в VIII–XI веках.
Гиннунгагап — мировая бездна, первичный хаос.
Драккар — длинный и узкий деревянный корабль викингов с высоко поднятыми носом и кормой.
Иггдарсиль — мировое древо.
Йотунхейм — мир великанов.
Конунг — титул верховного правителя.
Льясальвхейм — мир, населяемый альвами.
Мидгард — мир людей.
Муспельсхейм — мир огня и огненных великанов.
Нифльхейм — мир туманов и льдов.
Норны — волшебницы, знающие судьбу богов и людей.
Один — бог войны и мудрости, верховный ас.
Рагнарек — время гибели всего, что существует сейчас.
Свартальфахейм — мир гномов.
Тор — бог грома, сын Одина.
Урд — источник норн, текущий под корнями Иггдарсиля.
Фрейр — бог плодородия, брат Фрейи.
Фрейя — богиня любви и красоты, сестра Фрейра.
Фрит (клан) — семья, группа людей, близких друг другу по духу и крови, имеющих общую честь и удачу.
Хельхейм — мир мертвых.
Эль — разновидность пива.
Ярл (в контексте этой книги) — аристократ, доверенное лицо конунга и его наместник.
До встречи в Вальхалле
© Copyright: Ева Кирсанова, 2025
Свидетельство о публикации №225051701437
Свидетельство о публикации №225051701437
Рецензии