Эхо забытого боя

В горном селении Северной Осетии, в двух тысячах километров от Москвы, вдали от шумных городов, возле старого дома сидел старик. Он сидел на толстом бревне, когда-то бывшем стволом огромного грецкого ореха.

Старик поглаживал трещины на древесине, словно пытался прочесть в них воспоми - нания прошлых лет. Его глаза, потускневшие от времени,  устало смотрели вдаль. В этом взгляде читалась не просто старость — в нем таилось что-то большее: ожидание, едва уловимое, как утренний туман в горном ущелье.

В конце пустынной улицы селения показалась незнакомая женщина. Платье на ней было удлиненное, из плотной ткани, на ногах - легкие мокасины, на голове - светлый платок. Она шла медленно, в походке читалась усталость долгого пути, но в медлительности шагов чувствовалась странная целеустремленность. Взгляд скользил по стенам домов, заборам, будто искал что-то знакомое.

Старик невольно встревожился. В походке женщины, во всём её облике было что-то смутно знакомое, что царапнуло его память… Слушая шуршание гравия под ее ногами, старик почувствовал: незнакомка появилась здесь не случайно.

Женщина приблизилась, на мгновение задержала взгляд на бревне, на котором он сидел, уголки губ дрогнули в полуулыбке - такое же большое бревно лежало возле дома ее бабушки. Она остановилась, машинально поправила рукой сбившийся платок легким, быстрым движением.

Незнакомка поздоровалась со стариком на русском языке.
— Подскажите, —  голос её прозвучал неожиданно твёрдо для уставшего человека, — как мне найти старейшего жителя села? Дедушку Цариона?

— Это я, — вырвалось у старика прежде, чем он успел осознать. И сам поразился своему голосу — русскому, чистому, словно так говорил всю жизнь…  Русский? Он не говорил на нём… или всё же говорил?

Женщина представилась Екатериной, с волнением сказала, что приехала из России. В этом далеком селении, в братской могиле похоронен её двоюродный дед, погибший в годы Великой Отечественной войны. Дед Иван ушел на фронт в двадцать два года и не  вернулся.

Слушая её голос, русскую речь, старик почувствовал, что память зашевелилась, как река подо льдом. Перед глазами мелькали обрывки воспоминаний: белый платок, гроздья черемухи, осыпавшиеся снегом на плечи, тепло чьей-то ладони. Но образы расплывались, не складываясь в целое.

Под мягкий говор женщины перед глазами старика появились  оранжевые всполохи взрывов, послышался свист летящих снарядов, треск пулеметных очередей, человеческие крики и ржание лошадей. Он увидел молодого парня, летящего вперед на своем горячем коне Орлике, навстречу яростному свинцу, которым поливали  красную конницу немецкие пулеметы.

Вдруг пулеметная очередь пронзила ногу кавалериста острой вспышкой боли, следом раздался оглушительный взрыв… Орлик, опрокинутый мощной взрывной волной, с кровоточащей грудью, разорванной горячими осколками, упал вместе со своим седоком.

Конь, вздрагивая в конвульсиях, лежал на земле, горячей от взрывов и бурой от крови убитых кавалеристов. А под ним, потеряв сознание от боли, придавленный своим верным боевым другом, лежал боец красной конницы…

Эта картинка в одно мгновение пронеслась в голове старика так явственно, как будто всё произошло только что, на его глазах. Стала тупо болеть голова, лицо старика сделалось землисто-серым… Он заскрипел зубами от резкой боли и нахлынувших  воспоминаний…

В этом селении старик Царион жил давно, сколько себя помнил, но не мог сказать точно сколько лет. Сейчас уже не было в живых ни его жены, ни соседей, с которыми он общался в молодости, ни ветеранов той давней войны. Только он жил и жил, как библейский старец Симеон, разменяв сто четыре года.

Из дома вышла Белла, его правнучка - стройная, темноволосая осетинка лет двадцати. Старик взглянул на нее и в который раз удивился: как же она похожа на его покойную жену, тоже Беллу. Свою Беллу он впервые увидел восемьдесят один год назад, в декабре 1942-го года…

После недельного беспамятства и горячки, вызванной тяжелым ранением ноги, он очнулся в этом самом доме. Открыв глаза, увидел перед собой прекрасное лицо молодой горянки. Она смотрела на него широко распахнутыми, немного испуганными глазами цвета спелой смородины.

Радость появилась на лице девушки, она начала что-то быстро говорить, но её речь была непонятна раненому бойцу. Прошел еще месяц, прежде чем он  смог встать на ноги. Парень научился общаться жестами, понимал отдельные слова, но память, покинувшая его после взрыва и контузии, не возвращалась.

Он не мог вспомнить кто он и откуда.. Хозяева дома стали называть его Царион, что по-осетински значит «жизнеспособный». Постепенно прозвище стало его именем. Он долго привыкал к чужому языку, со временем научился различать слова, многие запомнил.

Но родной язык старался не забывать - он уходил в долину с отарой овец, туда, где мог говорить слова, значение которых стерлось. Эхо становилось его собеседником, звонко повторяя: «Ма-ма... я вернусь… жди». Здесь втайне от всех он пел песню, которая всплывала иногда в памяти: «Знакомый дом, зеленый сад и нежный взгляд…».

Односельчане сторонились его, качали головами: «Контуженный… Потерял разум на войне». Но для Цариона горное эхо было не просто звуком, а его единственным другом, хранителем памяти, которая спала глубоко внутри.

Красавица Белла, выходившая молодого бойца, стала его женой. Они прожили вместе долго, подарили жизнь пятерым сыновьям, радовались  внукам и правнукам. Жизнь пролетела быстро - в трудах и заботах. Белла покинула этот мир пятнадцать лет назад.

Старик Царион и Екатерина продолжили разговор в доме, за накрытым столом. Белла хлопотала вокруг них, ставила лучшие кушанья на стол, радушно угощая гостью по законам кавказского гостеприимства.

Белла с любопытством ом разглядывала незнакомую женщину, приехавшую из далекой Рязанской области. Екатерина достала из сумки яблоки - крупные, тёмно;красные, с золотистыми боками и тонким белым налётом.

— Это из сада моей бабушки, — тихо сказала она. — Из Рязанской области. Она всегда говорила, что таких яблок больше нигде нет: они сладкие, но с лёгкой кислинкой. Я взяла с собой в дорогу, чтобы помнить дом.

Женщина протянула яблоко старику. Царион медленно взял его. Пальцы дрогнули, когда он коснулся гладкой кожуры. Он поднёс яблоко к лицу. Запах ударил в сознание — сладкий, родной, запах детства. Запах сада, где он бегал босиком, запах дома, который он забыл.

Старик закрыл глаза. Перед ним вспыхнули картины: старая скамейка под яблоней, мать в светлой кофточке, протягивающая ему такое же яблоко: «На, сынок, покушай. Самое спелое взяла».

После обеда дедушка Царион и Белла повели Екатерину за село, к  месту гибели красной конницы.  На краю долины, у остатков немецкого бетонного дота, откуда яростно строчили пулеметы фашистов, они остановились.

«Вот здесь все и случилось» - сказал Царион. Женщина достала из сумки фотографию погибшего деда Ивана. С пожелтевшей фотокарточки смотрел молодой парень, ровесник Беллы. «Я искала это место, чтобы сказать ему «прощай», — прошептала Екатерина, протягивая фото старику.

Он взял снимок. Остолбенел.На фотографии был ОН — тот самый юноша, что когда-то скакал на Орлике, тот, кто потерял память в этом самом месте. Но теперь он видел не просто лицо — он видел себя, ЖИВОГО.

Опять в его голове промелькнула вспышка молнии - старик узнал это фото! Он отправил  его матери из армии в мае 1941 года, в самом начале своей срочной службы. Не знал тогда, что это будет единственное его изображение, сохранившееся для родных. Что через месяц мирная жизнь рухнет, а он сам исчезнет — для всех, кроме этих гор.

«Нет, - громко произнес Царион, - он не погиб, Я ЖИВ». Эхо подхватило и повторило его слова: «...не погиб…жив…»

Старик закрыл глаза. Перед ним встала мать: чёрная юбка, ситцевая кофточка, белый платок… Слёзы катились по ее щекам, а губы тихо шептали: «Ванюшка, сыночек, кровиночка моя, возвращайся скорей…»
«Мама, я жив..»- проговорил Царион, «жив..» повторило эхо.

Екатерина шагнула вперёд, затем замерла, не решаясь поверить… «Вы… вы и есть мой дед?» Старик провёл пальцем по изображению. Он вернулся в свою память, в эту долину, где когда-то оборвалась его прежняя жизнь. Долина, которая считалась точкой его гибели, теперь стала точкой его возвращения.

Белла подошла к прадеду, осторожно взяла его за руку. Тишина стояла такая плотная, что казалось, её можно потрогать. Солнце клонилось к закату, отбрасывая длинные тени на склоны гор. Где;то далеко залаяла собака, и этот звук, обычный, бытовой, вдруг напомнил старику что;то очень важное.

Он закрыл глаза. И услышал. Свой собственный голос, молодой, звонкий, поющий песню из довоенного фильма. Слова всплывали одно за другим, будто ждали этого момента много лет: «...Знакомый дом, зеленый сад и нежный взгляд.»

Царион запел — тихо, сначала неуверенно, потом всё увереннее. Голос его, старческий, чуть дрожащий, но всё ещё сильный, поплыл над долиной, подхваченный горным ветром.

Белла замерла, широко раскрыв глаза. Екатерина прижала ладонь к губам.
— Бабушка… — прошептала Белла. — Она рассказывала, что ты пел эту песню. Старик замолчал, открыл глаза. В них больше не было тумана — только ясность и свет.
Екатерина медленно подошла, обняла его — осторожно, будто боясь, что видение исчезнет.

— Дедушка, — произнесла она, и в этом слове было всё: и боль утрат, и радость обретения, и благодарность за то, что он выжил, вернулся, вспомнил. Белла встала рядом. Трое — внучка, правнучка и прадед — стояли у высоты 114,0. Ветер шевелил их волосы, играл с концами женских платков.

Царион глубоко вдохнул. Он посмотрел на закат — алый, золотой, живой — и улыбнулся.

— Пойдём домой, — сказал он. — Пора.
Они двинулись вниз по тропе. Царион шёл впереди, шаг его был твёрд. Время от времени он тихо напевал:
— Когда ж домой товарищ мой вернётся,
За ним родные ветры прилетят.
Любимый город другу улыбнётся -
Знакомый дом, зелёный сад, весёлый взгляд.

Эхо подхватывало слова и разносило по ущельям — теперь уже не как память о потере, а как весть о возвращении.