Натюрморт с арбузом и...

Сколько себя помню, отец постоянно что-то рисовал: то акварелью, то маслом. Он у меня заводской художник-оформитель: плакаты, лозунги, транспаранты, красные уголки... И ещё он подрабатывает в заводском клубе – рисует афиши (кино, танцы), а после работы посещает «Вечерние рисовальные классы при Академии художеств имени И.Е. Репина». Один из этюдов отца – «Ночной трамвайный парк» – долго потом висел на выставке лучших учебных работ. На небольшой картонке маслом была нарисована зимняя ночь: тусклый желтоватый фонарь, в свете которого кружатся снежинки, спят чуть припорошенные снегом трамваи и рельсы. Рельсы на этюде были нарисованы с каким-то пронзительным, необыкновенным лунным блеском.
 И вот однажды, на четвёртом году обучения, мой отец решил замахнуться на старых голландских мастеров – написать натюрморт. С мясными продуктами тогда было не очень, поэтому он выбрал фруктово-цветочный натюрморт. Мама, как любая женщина, надеясь на то, что отца ожидает будущее великого художника, достала из буфета последние деньги, и они с отцом отправились на самый дорогой тогда в городе рынок – Кузнечный. Была осень. А это значит, что композиция будущей картины всецело зависела от даров природы и была предельно простой: небольшой круглый столик с белой кружевной скатертью, на нём – высокая бледно-розовая ваза с виноградом, чуть левее, в глубине, – узкая гранёная ваза с тёмно-бордовыми георгинами, на переднем плане – полный фужер с искрящимся шампанским, под которым рассыпаны виноградины, лимон с наполовину снятой кожурой, полные и колотые грецкие орехи, скорлупки. Чуть правее, в глубине, высился огромных размеров разрезанный арбуз с семечками, перед ним – плетёная корзинка с большими шершавыми грушами и персиками. Из мякоти половинки персика проступала бороздчатая косточка. Техника живописи была необычной: сочные, почти барельефные, толстые мазки выступали над поверхностью холста, создавая рельеф и направление красок. Косточку персика и скорлупки орехов можно было прощупать, а яркие георгины – те буквально кололись.
 Отец писал натюрморт так долго, что все фрукты, кроме одной груши, потом пришлось выбросить, а картина заняла достойное место среди другой настенной живописи в нашей комнате. Картины так бы и дальше продолжали висеть в подрамниках, если бы не мой дядька. Глядя на галерею копий Шишкина (у нас висело шесть из десяти наиболее известных), он всегда сокрушался, что такая красота и не в багете. И вот однажды дядя заказал через своих знакомых рамы: широченные с рисунком и матовой позолотой в подарок моей маме на день рождения. Теперь все наши картины выглядели столь солидно, что гости за столом подолгу засматривались на стены, пропускали тосты и забывали закусывать.
 Годы шли. Количество картин росло. Над моим диваном висел натюрморт, над кроватью родителей — медведи встречали рассвет, пока не наступило то злополучное воскресное утро. Мама встала пораньше, чтобы сварить кофе, а я увязался за ней. Отец уже убежал — по выходным он работал в клубе. Когда мы с мамой вернулись с кухни, то увидели, что натюрморт лежит на моём диване, уткнувшись острым углом рамы в мою подушку: перетёрлась верёвка. Мама побелела, а немного придя в себя, поснимала со стен все картины отца. Вечером, до глубокой ночи, родители выясняли отношения. Все картины, кроме натюрморта, наши родственники забрали. Мама разрешила оставить в доме только натюрморт с условием, что тот будет висеть правее дивана. Прошло немного времени, страсти понемногу улеглись, и однажды под Новый год к нам с поздравлениями заскочили Гришаевы. Мы с их Вовкой учились в одном классе, а наши мамы входили в родительский комитет. Вовкина мама сразу же обратила внимание на натюрморт, рассмотрела его в подробностях, восхитилась необычной техникой, мастерством... и попыталась разгадать скрытое послание художника.

— Бокал — это радость от того, что у тебя есть. Гроздья винограда — святое причастие, а грецкие орехи — плоть и вознесение Христа. Тёмно-бордовые георгины — грусть расставания и надежда на будущее. Очищенный лимон — измена и предательство. Персики — истина и спасение. Про косточку уже не помню. Арбуз… это долголетие. Да, сейчас на это мало кто обращает внимание — красиво и ладно...

 Моя мама посмотрела на отца. Тот, потупив очи в паркет, молчал. Чтобы как-то разрядить неловкость, мама вдруг предложила Гришаевым забрать у нас натюрморт.

Вовкина мама сказала, что им неудобно, и что они не могут принять такой дорогой подарок, и почему вы вдруг решили расстаться с такой немыслимой красотой. На что моя мама ответила, что муж решил перейти на акварели и гравюры. А монументальная живопись стала нас в последнее время как-то давить. Кроме того, картина тяжёлая, и верёвка, поддерживающая её, быстро перетирается.

Тут вмешался Вовкин папа и сказал, что у него есть отличный корд (он его добывал из старых автомобильных покрышек), который выдерживает на разрыв до сорока килограмм, а уж картину он точно выдержит.

«Вот и чудесно», — ответила ему моя мама, после чего натюрморт был упакован в обёрточную бумагу и перевязан толстой бечёвкой в нескольких местах. Гришаевы ушли, унося с собой необычный новогодний подарок. Придя домой, они решили повесить картину над только что купленным пианино в своей небольшой комнате. И вот, однажды ночью, в половине третьего, их коммунальная квартира проснулась от сильнейшего удара по клавишам большой и малой октавам с долгой и пронзительной реверберацией звука внутри инструмента. Видимо, и здесь, на новом месте, натюрморт что-то не устраивало. На этот раз верёвка из плетёного корда выдержала, а вот железный крюк, который удерживал картину, буквально вырвало из стены, и пудовый арбуз, увлекая за собой другие фрукты, рухнул на новенький «Красный октябрь».
Картину пришлось  слегка облегчить, избавив от  багета , после  чего  она возвратилась на  прежнее место и мирно дожила до сегодняшнего времени. И теперь, спустя годы, сочный арбуз не потускнел. Он всё так же продолжает радовать глаз почитателей таланта художника.