The World s Greatest Books Volume 07 Fiction

Томас Лав Пикок

Томас Лав Пикок (англ. Thomas Love Peacock) (18 октября 1785, Уэймут, Дорсетшир — 23 января 1866, Шеппертон, Суррей, Англия) — английский писатель-сатирик и поэт. В своих художественных произведениях, в первую очередь в романах, писатель остро высмеивал обычаи и нравы, бытовавшие в современном ему обществе. Значительное влияние на поэтическое творчество оказал его друг, поэт Перси Биши Шелли. Наиболее известные произведения Пикока — «Аббатство Кошмаров» и «Усадьба Грилла».

Зал головокружительного движения

01.Томас Лав Пикок
======================
(18.10.1785-23.01.1866)
=======================

Романы Томаса Лава Пикока до сих пор находят поклонников среди образованных читателей, но его экстравагантная сатира и некоторая книжная неловкость никогда не придутся по душе широкой публике, увлекающейся романами. Сын лондонского торговца стеклом, Пикок родился в Уэймуте 18 октября 1785 года. В юности он занимался торговлей, но этим недолго продержался. Затем наступил период учёбы, и он стал превосходным специалистом по классической филологии. Его первым стремлением было стать поэтом, и в период с 1804 по 1806 год он опубликовал два небольших тома стихов, которые не привлекли особого внимания. Тем не менее, Пикок был поэтом значительных заслуг, лучшие его работы в этом направлении были разбросаны по его романам. В 1812 году он подружился с Шелли, душеприказчиком которого он стал вместе с лордом Байроном. Первый роман Пикока, «Хедлонг-Холл», вышел в 1816 году и интересен не столько как чисто сюжет, сколько как исследование темперамента самого автора. Его персонажи редко бывают реальными живыми людьми; скорее, это рупоры, созданные для целей дискуссии. Пикок умер 23 января 1866 года.

01.Хедлонг Холл
===============
1. Философы
===========
Неоднозначный свет декабрьского утра, проникающий сквозь окна почтового поезда в Холихеде, рассеивал мутные видения четырех пассажиров, которые проспали, или, по крайней мере, казались спящими, первые семьдесят миль пути.
Оживлённое замечание о том, что день выдался далеко не самым лучшим, вызвало ответную реплику «совсем наоборот», после чего были последовательно обсуждены и исчерпаны различные сложные вопросы метеорологии; и, таким образом, лед был сломан, в ходе разговора выяснилось, что все четверо, хотя и совершенно незнакомы друг другу, на самом деле связаны одним и тем же местом, а именно, Хедолонг-Холлом, резиденцией древнего рода Хедолонгов из долины Лланберрис в Карнарвоншире.
Нынешний представитель дома, Гарри Хедлонг, эсквайр, как и все остальные валлийские помещики, любил стрельбу, охоту, скачки, выпивку и другие подобные безобидные развлечения. Но, в отличие от других валлийских помещиков, он позволил книгам попасть в свой дом; и, размышляя над ними после обеда, он охватил сильное желание считаться философом и человеком со вкусом, и в Лондоне обширно познакомился с философами и дилетантами, насколько позволяли его самые смелые амбиции. Теперь его главным желанием стало собрать их всех вместе в Хедлонг-холле, чтобы они, за своим старым портвейном и бургундским вином, спорили о различных сложных вопросах, которые его беспокоили. Поэтому он надлежащим образом разослал им приглашения провести Рождество в Хедлонг-холле, и четверо из избранных гостей уже были в пути по четырем направлениям почты Холихеда.
Эти четыре человека были: мистер Фостер, оптимист, веривший в улучшение человечества; мистер Эскот, пессимист, считавший, что человечество постоянно деградирует; мистер Дженкисон, считавший, что всё и так хорошо; и преподобный доктор Гастер, который, хотя и не был ни философом, ни человеком со вкусом, привлёк внимание помещика своей учёной диссертацией об искусстве фарширования индейки.
В разгар оживленной беседы карета остановилась, и кучер, открыв дверь, громко воскликнул: «Завтрак, господа!», звук, который так обрадовал слух божества, что от стремительного прыжка из кареты у него вывихнулась лодыжка, и ему пришлось хромать в гостиницу между мистером Эскотом и мистером Дженкисоном. Первый заметил, что ему следует ожидать только зла и поэтому не стоит удивляться этому небольшому происшествию; второй же заметил, что комфорт хорошего завтрака и боль от вывихнутой лодыжки почти идеально уравновешивают друг друга.
Утро было чрезвычайно холодным, поэтому доктор умудрился сесть как можно ближе к огню, чтобы иметь возможность в полной мере распорядиться столом и его принадлежностями, которые состояли не только из обычных угощений, таких как чай и тосты, но и из восхитительных свежих яиц и великолепного куска говядины; против чего мистер Эскот немедленно направил всю свою красноречивую силу, заявив, что употребление животной пищи, наряду с использованием огня, является одной из главных причин нынешнего вырождения человечества.
«Первозданный человек, — сказал он, — жил в лесу; корни и плоды земли обеспечивали его скудным питанием; у него было мало желаний и не было болезней. Но когда он начал приносить жертвы на алтарь суеверия, охотиться на коз и оленей и, благодаря пагубному изобретению огня, превращать их плоть в пищу, на мир обрушились роскошь, болезни и преждевременная смерть. С тех пор величие человечества постепенно уменьшается, и я нисколько не сомневаюсь, что оно будет продолжать уменьшаться постепенно и, к сожалению, всё меньше, пока весь человеческий род незаметно не исчезнет с лица земли».
«Я не могу согласиться, — сказал мистер Фостер, — с тем, что последствия настолько катастрофичны, хотя я признаю, что в некоторых отношениях использование кормов животного происхождения замедляет совершенствование вида».
«В споре о животной и растительной пище, — сказал г-н Дженкисон, — есть много аргументов с обеих сторон. Я довольствуюсь смешанным питанием и стараюсь есть все, что мне предлагают, при условии, что это полезное для здоровья блюдо».
В этом мнении его два брата-философа практически совпадали, хотя оба они считали эту теорию крайне вредной для наилучших интересов человека.
«Я не анатом, — сказал г-н Дженкисон, — и не могу решать проблемы, в которых расходятся мнения врачей; тем временем я прихожу к выводу, что человек всеяден, и на этом основании я действую».
«Ваш вывод поистине ортодоксален, — сказал преподобный доктор Гастер; — действительно, хлеб и рыба типичны для смешанного питания; и практика церкви во все времена показывает…»
«Оно никогда не упускает из виду хлеб и рыбу», — сказал г-н Эскот.
«Она никогда не упускает из виду ни одного из принципов здравой доктрины», — сказал преподобный доктор.
Кучер сообщил им, что время истекло.
«Вы согласитесь, — сказал мистер Фостер, как только они снова тронулись с места, — что дикарь из леса не смог бы проехать более двухсот миль по лесу с такой же легкостью, с какой это транспортное средство перевозит вас и меня».
«Я уверен, — сказал мистер Эскот, — что дикарь может преодолеть огромное расстояние без усталости; но в чем преимущество передвижения? Дикарь счастлив на одном месте и остается там; цивилизованный человек несчастен везде, где бы он ни оказался, а затем поздравляет себя с тем, что ему предоставили машину, которая перенесет его в другое место, где он будет так же несчастен, как и прежде».

II. – Сквайр и его гости
========================
Тем временем сквайр Хедлонг руководил работами в четырех зонах поместья: подвале, библиотеке, картинной галерее и столовой, готовясь к приему своих философски настроенных гостей. Его помощником в этот раз был маленький красноносый дворецкий, который ковылял по дому вслед за своим хозяином, в то время как тот скакал из комнаты в комнату, как крекер. Множество посылок прибыло по суше и по воде из Лондона, Ливерпуля, Честера, Манчестера и различных горных районов: книги, вино, сыр, математические инструменты, индейки, инжир, газированная вода, скрипки, флейты, чай, сахар, яйца, валторны, диваны, стулья, столы, ковры, кровати, фрукты, зеркала, орехи, альбомы для рисования, бутылочное пиво, соленья и рыбный соус, патентованные лампы, бочки с устрицами, лимоны и банки с португальским виноградом. Эти предметы, прибывавшие один за другим и с невероятной быстротой, были размещены в случайном порядке — в зависимости от сиюминутного удобства: диваны в подвале, корзины с элем в гостиной, скрипки и рыбный соус в библиотеке. Слуги, в бешеной спешке распаковывая все это и перебегая с места на место, с грохотом спотыкались друг о друга наверху и вниз. Царила суматоха, шум и неразбериха; однако ничего не продвигалось вперед, в то время как ярость и неукротимость помещика продолжали нарастать до высшей степени раздражения, которое он время от времени выражал, превращая какой-нибудь только что распакованный предмет, например, книгу, бутылку, ветчину или скрипку, в снаряд, брошенный в голову какого-нибудь несчастного слуги.
В разгар этой трижды сбитой с толку неразберихи появилась прекрасная Каприолетта Хедлонг, сестра сквайра, которую он позвал, чтобы она оказала почести его дому, сияя, словно свет в хаосе, чтобы упорядочить беспорядок и гармонизировать раздор. Бурный дух ее брата смягчился, как поверхность озера Лланберрис, и менее чем через двадцать четыре часа после ее прибытия все встало на свои места, и сквайр начал с нетерпением ждать появления обещанных гостей.
Первым посетителем был Мармадьюк Майлстоун, живописный ландшафтный дизайнер, ставший первой знаменитостью, который пообещал себе совершить грандиозное достижение — отполировать и обрезать камни в Лланберрисе.
Почтовая карета доставила преподобного доктора Гастера, а затем прибыли три философа.
Следующими прибыли мистер Краниум и его очаровательная дочь, мисс Сефалис Краниум, которая бросилась в объятия своей дорогой подруги Каприолетты. Мисс Сефалис покраснела, как гвоздика, при виде мистера Эскота, а мистер Эскот засиял, как мак, при виде мисс Сефалис.
Мистер Эскот ранее был любовником мисс Сефалис, пока не вызвал негодование ее отца, рассмеявшись над весьма глубокомысленной тирадой, которую произнес старик.
Затем прибыла почтовая карета, внутри которой находились четыре человека. Этими персонажами были два очень глубоких критика, мистер Галл и мистер Треакл, и два очень многочисленных стихотворца, мистер Найтшейд и мистер Маклорел.
Последними прибыли мистер Корнелиус Хроматик, самый научный из всех любителей скрипки, со своими двумя цветущими дочерями, мисс Тенориной и мисс Грациозой; сэр Патрик О'Призм, известный художник-дилетант, и его незамужняя тетя, мисс Филомела Попписид, составительница романов, написанных специально для того, чтобы поддерживать всевозможные суеверия и предрассудки; и мистер Панскоп, философ-химик, ботаник, геолог, астроном, критически мыслящий человек, прошедший весь круг наук и одинаково хорошо их понимавший.
Мистер Майлстоун нетерпеливо хотел прогуляться по территории, чтобы оценить, насколько выгодно можно применить систему группировки и выравнивания; и несколько сторонников предложения, во главе со сквайром Хедлонгом и мистером Майлстоуном, начали свою прогулку.

III. Башня и череп
=========
Результатом красноречия мистера Майлстоуна стало то, что он и помещик сразу после завтрака следующего утра отправились осматривать окрестности. Объект, который больше всего привлек внимание мистера Майлстоуна, представлял собой разрушенную башню на выступающем скалистом мысе, почти полностью заросшую плющом. Этот плющ, заметил мистер Майлстоун, нуждался в обрезке и расчистке в разных местах; обветшалые стены требовали небольшой затирки и полировки; а общий эффект значительно улучшился бы, если бы была высажена ель и пихта, а нынешний крутой и изрезанный подъем сначала превратился бы в красивый склон, чего можно было бы легко добиться, взорвав часть скалы порохом, нанеся небольшое количество мелкой глины и покрыв все это элегантным слоем дерна.
Сквайр Хедлонг был заинтригован этим предложением, и, поскольку у него всегда был запас пороха в доме, он настоял на немедленном начале работ. Соответственно, он поспешил обратно в дом и быстро вернулся в сопровождении маленького дворецкого и полудюжины слуг и рабочих с кирками и порохом, подвесной печью и кочергой, а также корзиной холодного мяса и двумя или тремя бутылками мадеры.
Мистер Майлстоун руководил процессом. Скала была выкопана, порох засыпан, отверстия плотно заделаны обломками камня; длинная вереница была проложена в достаточно удаленное от возможности причинения вреда место, а помещик схватил кочергу и приложил ее конец к веренице.
В этот критический момент мистер Краниум и мистер Панскоп появились на вершине башни, на которую, ничего не видя, поднялись с противоположной стороны от той, где сквайр и мистер Майлстоун проводили свои операции. Их внезапное появление несколько огорчило сквайра, который, однако, утешился мыслью, что башня совершенно безопасна и что его друзьям ничего не угрожает, кроме удара по голове от летящего обломка камня.
Произошёл взрыв, и обломки скалы взмыли в воздух в пламени и дыму. Башня осталась нетронутой, но внезапный страх так сильно повлиял на мистера Краниума, что он потерял равновесие и упал в куст плюща, который, расступившись, перенёс его на пучок орешника у своего основания, а тот, в свою очередь, — на ветви ясеня, укоренившегося в трещине примерно на середине скалы, и, наконец, сбросил его в воды озера.
Мистер Эскот прибыл на место катастрофы как раз в тот момент, когда мистер Краниум, совершенно не умевший плавать, оказался в непосредственной опасности утонуть. Мистер Эскот немедленно бросился ему на помощь и вытащил его живым и в безопасности на пологий участок берега. Их высадку приветствовал радостный сквайр, который, крепко пожав им обоим руки и принеся мистеру Краниуму десять тысяч неубедительных извинений, закончил вопросом жалким тоном: «Сколько воды он проглотил?», и, не дожидаясь ответа, наполнил большой стакан мадерой и настоял на том, чтобы тот ее выбросил, что было сделано, едва произнеся эти слова. Мистер Панскоп спустился с башни, поклявшись никогда больше не приближаться к ней ближе чем на четверть мили.
Сквайр позаботился о том, чтобы мистер Краниум сидел рядом с ним за обедом, и так щедро угощал его мадерой, чтобы тот, как он говорил, не простудился, что задолго до того, как дамы позвали его на кофе, сквайру пришлось позвать трех или четырех слуг, чтобы те отнесли его в постель, заметив с улыбкой большого удовлетворения, что он находится в очень хорошем состоянии и готов избежать любых неблагоприятных последствий, которые могли бы возникнуть в результате его несчастного случая.
Прекрасная Кефалис, освободившись от его слежки, смогла в течение вечера в полной мере выразить свою благодарность его покровительнице.
Мистер Эскот провел бессонную ночь, обычное следствие любви, по мнению некоторых поэтов-любовников, и проснулся с первыми лучами рассвета. Он вышел, чтобы насладиться утренним ласковым ветерком, который любому, кроме влюбленного, мог бы показаться слишком прохладным; ведь стоял сильный мороз, солнце еще не взошло, и дул довольно свежий северо-восточный ветер. Но, как говорят, у влюбленного «огонь в сердце и огонь в душе», и философ шел дальше, не обращая внимания на то, куда идет, пока не оказался возле ограды маленькой горной часовни. Пройдя через калитку и заглянув в окно часовни, он не смог удержаться от того, чтобы вслух прочитать стих на греческом, к ужасу церковного сторожа, который как раз входил на кладбище.
Г-н Эскот немедленно решил, что настало время получить обширную и точную информацию, касающуюся его теории физического ухудшения состояния человека.
«Вы были церковным сторожем здесь, — сказал мистер Эскот, используя язык Гамлета, — с детства, сорок лет».
Церковный сторож побледнел; названный период был так близок к истине.
«За это время вы, конечно же, раскопали множество костей древних людей. Возможно, вы могли бы показать мне несколько из них».
Церковный сторож усмехнулся ужасной улыбкой.
«Вы дадите клятву, основанную на Библии, что не хотите, чтобы они призвали дьявола?»
«С удовольствием, — ответил мистер Эскот. — У меня есть непонятная причина для этого запроса».
«Если у вас есть невнятная причина, — сказал церковный сторож, — это меняет дело».
Сказав это, он повел его к костнице, откуда начал выбрасывать различные кости и черепа, и среди них был череп необычайных размеров, который, по его словам, был черепом Кадвалладера, произнесенным святым Давидом.
«Откуда вы знаете, что это его череп?» — спросил мистер Эскот.
«Он был самым крупным человеком, когда-либо жившим на Земле, и похоронен здесь; а это самый большой череп, который я когда-либо находил. Видите теперь…»
«Ничто не может быть логичнее», — сказал мистер Эскот. «Мой добрый друг, позволите ли вы мне забрать этот череп с собой?»
«Святой Винифред, благослови нас!» — воскликнул церковный сторож. «Неужели вы хотите, чтобы меня преследовал его призрак за то, что я вынес его освященные мощи из освященной земли? Ведь, смотрите, на его эпитафии написано:

«Тот, кому кости мои злом воздадут…»
лук в земле его никогда не вырастет».

«Но вы с благодарностью отдадите их мне», — сказал мистер Эскот. «Я прикажу перевязать этот великолепный череп серебряной окантовкой и наполнить его вином, ибо когда вино будет внутри, мозг уже не выпьется».
С этими словами он вложил доллар в руку церковного сторожа, который мгновенно замер, а мистер Эскот триумфально удалился, прихватив с собой череп Кадвалладера.

IV. Предложения
===============
Рождественский бал, на который съезжались родственники и друзья со всех уголков страны, был главным развлечением в Хедлонг-холле с незапамятных времен, и именно на следующее утро после бала мисс Бриндл-Мью Табита Ап-Хедлонг, незамужняя тетя помещика, отвела своего племянника в сторону и сказала ему, что ему пора жениться, если он не хочет, чтобы его род прервался.
«Боже мой!» — воскликнул сквайр Хедлонг. — «Это чистая правда. Я женюсь немедленно. Сейчас, когда все здесь, есть хорошая возможность выбрать себе пару, и я сделаю предложение без лишних церемоний. Подумаю о ком-нибудь в ближайшее время. Хотелось бы жениться в тот же день, что и Каприолетта. Она выходит замуж за моего друга, мистера Фостера, философа».
«О, — воскликнула незамужняя тетушка, — если бы дочь из нашего древнего рода вышла замуж за философа!»
«Это дело Каприолетты, а не моё», — сказал сквайр Хедлонг. «Уверяю вас, дело решено, улажено, и я тоже, мы поженимся в один и тот же день. Не знаю, если подумать, кого бы я мог выбрать лучше, чем одну из дочерей моего друга Хроматика».
С этими словами помещик подлетел к мистеру Хроматику и, от души похлопав его по плечу, спросил: «Как бы он отнёсся к нему в качестве зятя?»
Мистер Хроматик, потирая плечо и очень обрадованный предложением, ответил: «Очень, безусловно»; но, пытаясь выяснить, какая из его дочерей очаровала сквайра, тот не смог удовлетворить своё любопытство.
«Надеюсь, — сказал мистер Хроматик, — это может быть Тенорина, потому что, как мне кажется, Грациоза питает слабость к сэру Патрику О'Призму».
«Тенорина, именно так!» — воскликнул сквайр Хедлонг и так нетерпеливо желал поскорее закончить дело, что мистер Хроматик пообещал немедленно связаться со своей дочерью. Молодая леди оказалась столь же готова, как и сквайр, и предварительные приготовления были организованы чуть более чем за пять минут.
Слова мистера Хроматика относительно его дочери Грациозы и сэра Патрика О'Призма не остались незамеченными сквайром, который тут же решил привлечь к участию в этом деле как можно больше людей; и, как только он смог оторваться от избранницы миссис Хедлонг, он трижды подбежал через комнату к баронету и сказал: «Итак, сэр Патрик, я узнал, что мы с вами собираемся пожениться?»
— Правда? — спросил сэр Патрик. — Тогда, конечно, я желаю вам радости, и себе тоже, ведь я слышу об этом впервые.
— Что ж, — сказал сквайр Хедлонг, — я принял решение, и вы не должны меня разочаровать.
«Конечно, я этого делать не буду, если смогу этого избежать», — сказал сэр Патрик. «И скажите на милость, кто я такой, чтобы превращаться в леди О'Призм?»
«Мисс Грациоза Хроматик», — сказал помещик.
«Ох, фиолетовый и алый!» — сказал сэр Патрик. — «Хотя я никогда раньше об этом не думал, осмелюсь предположить, что он мне подойдет так же хорошо, как и любой другой; но тогда вам придется уговорить старого Орфея извлечь несколько нот, более волшебных, чем те, которые он так любит выскребать на своей безумной скрипке».
«Конечно, он так и сделает», — сказал сквайр и, немедленно вернувшись к мистеру Хроматику, завершил переговоры по делу сэра Патрика так же быстро, как и по своему собственному.
Затем сквайр обратился к мистеру Эскоту: «Вот три пары из нас собираются сыграть вместе, а преподобный доктор Гастер будет нашим помощником. Думаю, лучшей пары, чем мисс Сефалис, и не придумаешь».
— Действительно? — спросил мистер Эскот. — Ничто не было бы приятнее для нас обоих, чем такое соглашение; но старик с тех пор, как я его впервые познакомился, изменился, как и весь остальной мир, и, к сожалению, в худшую сторону.
«Я с ним разберусь», — сказал сквайр Хедлонг и тут же отправился к мистеру Краниуму, сообщив ему, что в честь веселого завершения рождественских торжеств состоятся четыре свадьбы. «Во-первых, — сказал сквайр, — моя сестра и мистер Фостер; во-вторых, мисс Грациоза Хроматик и сэр Патрик О'Призм; в-третьих, мисс Тенорина Хроматик и ваш покорный слуга; и в-четвертых, на что, кстати, требуется ваше согласие, ваша дочь…»
«И мистер Панскоп», — сказал мистер Краниум.
«И мистер Эскот, — сказал сквайр Хедлонг. — Что бы вы выбрали лучше? У него десять тысяч добродетелей».
«У мистера Панскопа тоже. У него десять тысяч в год».
«Добродетелей?» — спросил сквайр Хедлонг.
«Фунтов», — сказал мистер Краниум.
«Кто вытащил тебя из воды?» — спросил сквайр Хедлонг.
«Какова цель этого?» — спросил мистер Краниум. «Весь процесс был механическим и необходимым. Он не мог удержаться от того, чтобы прыгнуть в воду, так же как и я не мог удержаться от того, чтобы не упасть в нее».
«Очень хорошо», — сказал помещик. «Ваша дочь и мистер Эскот просто обязаны любить друг друга».
После глубоких раздумий мистер Краниум спросил: «Как вы думаете, мистер Эскот отдал бы мне этот череп?»
"Череп?" — спросил сквайр Хедлонг.
«Да», — сказал мистер Краниум. «Череп Кэдвалладера».
«Конечно, он это сделает. Как можно в этом сомневаться?»
«Я просто знаю, — сказал мистер Краниум, — что если бы оно когда-нибудь оказалось в моем распоряжении, я бы не расстался с ним ни за какое приобретение на земле, тем более за жену».
Сквайр подбежал к мистеру Эскоту. «Я же говорил вам, — сказал он, — я улажу с ним дело; но есть очень жесткое условие, связанное с его согласием. Ничто иное, как абсолютная и безоговорочная сдача черепа Кадвалладера».
«Я отказываюсь от него», — сказал мистер Эскот.
«Череп ваш», — сказал сквайр, подпрыгивая, направляясь к мистеру Краниуму.
«Я совершенно удовлетворен», — сказал мистер Краниум.
«Дама ваша», — сказал сквайр, подпрыгивая, возвращаясь к мистеру Эскоту.
«Я самый счастливый человек на свете», — сказал мистер Эскот и, проворно, как сам сквайр Хедлонг, улетел, чтобы передать это радостное известие своей прекрасной Цефалис.
Затем состоялся отъезд гостей бала, и сквайру не потребовалось много дней, прежде чем духовная метаморфоза восьми в четырех была совершена благодаря мастерству священника, преподобного доктора Гастера.
 "Кошмарное Аббатство"
=====================
«Кошмарное аббатство», пожалуй, самая экстравагантная из всех историй Пикока, и, за исключением «Хэдлонг-холла», после публикации в 1818 году она приобрела большую популярность, чем любое другое его произведение. Она в высшей степени характерна для своего автора — раблезианского язычника XVIII века, который гордился своей неприязнью к религии, но чьи симпатии и антипатии неизменно были вызваны ненавистью к лицемерию и энтузиазмом к прогрессу. Герой истории легко узнаваем как поэт Шелли. В целом, персонажи представляют собой более реалистичные образы людей, чем в «Хэдлонг-холле». Хотя сюжет прост и слаб, читатель до конца увлекается блестящим лабиринтом остроумия и сатиры; под этой внешней демонстрацией безответственного веселья скрывается мрачная нота трагедии.

1. — Мистер Глоури и его сын
============================
Аббатство Найтмер, почтенное семейное поместье в живописном полуразрушенном состоянии в графстве Линкольн, имело честь быть резиденцией Кристофера Глоури, эсквайра, джентльмена, которого часто беспокоили призраки несварения желудка, обычно называемые «синими дьяволами».
Разочарованный как в любви, так и в дружбе, он пришел к выводу, что в мире есть только одно хорошее дело, а именно — хороший обед; и остался вдовцом с единственным сыном и наследником, Скитропом.
Сына отправили в частную школу, где ему с трудом прививали необходимые знания, а затем в университет, где их тщательно извлекали, и он закончил образование к большому удовлетворению преподавателя и членов колледжа. Каникулы он проводил иногда в аббатстве Кошмаров, а иногда в Лондоне, в доме своего дяди, мистера Хилари, очень жизнерадостного и энергичного джентльмена. Компания, которая часто бывала в его доме, была самой веселой из веселых. Скитхроп танцевал с дамами и пил с джентльменами, и оба считали его очень образованным и обаятельным человеком.
Здесь он впервые увидел прекрасную мисс Эмили Жируэтт и влюбился; его приняли благосклонно, но отцы обоих поссорились из-за условий сделки, и влюбленные были разлучены, плача и обещая вечную верность; и через три недели дама, улыбаясь, была приведена к алтарю, оставив Скифропа в полубессознательном состоянии. Отец, чтобы утешить его, прочитал ему комментарий к Книге Екклесиаста собственного сочинения; он выбросил его на Скифропа, который удалился в свою башню таким же мрачным и безутешным, как и прежде.
Башня, в которой жил Скитроп, стояла в юго-восточном углу аббатства; юго-западная часть была разрушена и полна сов; в северо-восточной находились покои мистера Глоури; северо-восточная башня была отведена под слуг, которых мистер Глоури всегда выбирал по одному из двух критериев — длинное лицо или мрачное имя. Главное здание было разделено на парадный зал, просторные апартаменты для пиршеств и многочисленные спальни для посетителей, которых, однако, было немного.
Мистер и миссис Хилари навещали его время от времени, но был и другой посетитель, гораздо больше пришедшийся по вкусу мистеру Дьюри, — мистер Флоски, очень слезливый и мрачный джентльмен, довольно известный в литературном мире, обладавший тонким чувством мрачного и слезливого.
Но самым дорогим другом мистера Глоури и самым желанным гостем был мистер Тубад, манихейский милленарист. Двенадцатый стих двенадцатой главы Откровения всегда был у него на устах: «Горе жителям земли и моря, ибо пришел к вам диавол, имеющий великую ярость, потому что знает, что ему осталось мало времени». Он утверждал, что именно это время является моментом полноты власти Злого Принципа; он добавлял, что вскоре будет низвержен, и наступит счастливый порядок вещей, но никогда не забывал добавить: «Не в наше время», — эти последние слова всегда повторял мистер Глоури в печальном ответе.
Вскоре после разочарования Скитропа мистер Глоури оказался втянут в судебный процесс, который вынудил его отправиться в Лондон, и Скитроп остался один, скитаясь с «Скорбями Вертера» в руках.
Теперь его охватило непреодолимое желание реформировать мир, и он размышлял о возможности возрождения союза возрожденцев. Он написал и опубликовал трактат, в котором его мысли были тщательно облечены в монашеский капюшон трансцендентальной технологии, но наполнены намеками на глубокие и опасные вещи, которые, как он считал, повергнут всю нацию в брожение, и он ожидал результата с ужасающим предвкушением; через несколько месяцев он получил письмо от своего книгопродавца, в котором сообщалось, что было продано всего семь экземпляров, и в конце содержалась вежливая просьба о продаже оставшихся.
Теперь его охватило непреодолимое желание реформировать мир, и он размышлял о возможности возрождения союза возрожденцев. Он написал и опубликовал трактат, в котором его мысли были тщательно облечены в монашеский капюшон трансцендентальной технологии, но наполнены намеками на глубокие и опасные вещи, которые, как он считал, повергнут всю нацию в брожение, и он ожидал результата с ужасающим предвкушением; через несколько месяцев он получил письмо от своего книгопродавца, в котором сообщалось, что было продано всего семь экземпляров, и в конце содержалась вежливая просьба о продаже оставшихся.
«Семь экземпляров!» — подумал он. «Семь — мистическое число, и это хороший знак. Пусть найдутся семь покупателей, и они станут семью золотыми подсвечниками, которыми я осветлю мир».
Скитхроп обладал определенным механическим гением и создавал модели камер и ниш, раздвижных панелей и секретных проходов, которые поставили бы в тупик даже парижскую полицию. В отсутствие отца он тайно привёл в свою башню немого плотника и воплотил в жизнь одну из этих моделей. Он предвидел, что великий лидер возрождения окажется в ужасных затруднениях, и решил принять все возможные меры предосторожности для собственной безопасности.
Тем временем он пил мадеру и вынашивал замыслы по основательному восстановлению безумной ткани человеческой природы.

II.--Марионетта
===============
Мистер Глоури вернулся, проиграв судебный процесс, и застал Скитропа в самом трагичном и вызывающем сочувствие настроении. Его друзья, о которых мы уже упоминали, воспользовались его возвращением, чтобы навестить его одновременно, и в то же время прибыл друг и коллега Скитропа, достопочтенный мистер Листлесс, молодой джентльмен, охваченный мрачным и мизантропическим чувством безразличия.
Мистер и миссис Хилари привезли с собой осиротевшую племянницу, мисс Марионетту Селестину О'Кэрролл, цветущую и образованную молодую леди, в характере которой проявлялось все многообразие апрельского неба. У нее были светло-каштановые волосы, карие глаза, правильные черты лица и необычайная грация. Она была кокетлива и еще более капризна, испытывая симпатию и антипатию почти одновременно, и не прошло и трех дней в аббатстве, как она отбросила все соблазны своей красоты и талантов, чтобы завоевать сердце своего кузена Скитропа.
Романтические мечты Скитропа подарили ему множество чистых, предвосхищаемых образов сочетания красоты и интеллекта, которые, как он опасался, не были воплощены Марионеттой. Однако вскоре он без памяти влюбился в неё, и, заметив это, дама изменила свою тактику, став холодной и сдержанной. Скитроп был сбит с толку, но вместо того, чтобы пасть к её ногам, требуя объяснений, он удалился в свою башню, сел в кресло председателя своего воображаемого трибунала, с ужасающей формальностью вызвал Марионетту, до смерти напугал её, раскрыл себя и прижал прекрасную кающуюся к себе.
Пока он предавался этим мечтам, дверь его кабинета открылась, и появилась настоящая Марионетта.
«Ради всего святого, Скитроп, — сказала она, — что случилось?»
«Ради всего святого, — сказал Скитхроп, — ради тебя, Марионетта, ведь ты — мой рай! Вот в чём дело. Я обожаю тебя, и твоя жестокость сводит меня с ума!» Он бросился к её ногам и произнёс тысячу клятв на самом страстном языке романтики.
С лукавым видом она сказала: «Умоляю тебя, веди себя как человек светский». Легкомыслие этой фразы так сильно задело влюбленного, что он вскочил на ноги и ударил себя по лбу сжатым кулаком. Молодая леди была в ужасе и, взяв его за руку, сказала самым нежным тоном: «Чего ты хочешь, Скиттроп?»
Скиттроп снова был на седьмом небе от счастья.
Кто, если не ты, Марионетта! Ты, чтобы быть спутницей моих занятий, помощницей в моих великих замыслах для человечества.
«Боюсь, я буду лишь жалкой помощницей, Скиттроп. Что вы хотите, чтобы я сделала?»
«Поступай, Марионетта, как Розалия поступает с Карлосом. Давай вспорем друг другу вены на руках, смешаем нашу кровь в чаше и выпьем ее как таинство любви; тогда мы увидим видения трансцендентного просветления».
Марионетта внезапно отступила и поспешно убежала. Скиттроп преследовал её, крича: «Остановись, остановись, Марионетта — моя жизнь, моя любовь!» — и быстро догонял её, когда внезапно и резко столкнулся с мистером Тубадом, и они оба вместе упали к подножию лестницы, что дало молодой леди время убежать и укрыться в своей комнате.
Это стало свидетельством мистера Глоури, и он решил получить полное объяснение. Поэтому он вошел в башню Сцитроп и тотчас же сказал:
«Значит, сэр, вы влюблены в свою кузину».
Скитроп без малейшего колебания ответил: «Да, сэр».
«По крайней мере, это откровенно. Это очень провокационно, очень разочаровывает. Я и представить себе не мог, что вы могли быть очарованы такой танцующей, смеющейся, поющей, беззаботной и жизнерадостной девушкой, как Марионетта, — да еще и без состояния. Кроме того, сэр, я сделал за вас выбор. Такое прекрасное, серьезное создание, пребывающее в глубоком недовольстве миром! Сэр, я дал клятву верности контракту, и теперь, сэр, что же делать?»
«Действительно, сэр, я не могу сказать. В данном случае я заявляю о свободе действий, которая является неотъемлемой прерогативой каждого разумного существа».
«Свобода действий, сэр! Её не существует, и если вы не выполните мои пожелания, я буду вынужден лишить вас наследства, даже если сделаю это со слезами на глазах».
Он немедленно разыскал миссис Хилари и изложил ей свои мысли. Она тут же намекнула своей племяннице, которую любила как собственного ребенка, что из чувства собственного достоинства и приличий им необходимо немедленно покинуть аббатство. Марионетта слушала молча, смиренно, но когда вошел Скиттроп и в приступе горя бросился к ее ногам, она обняла его за шею и разрыдалась.
Скитроп выхватил из хранилища череп своего предка, наполнил его мадерой и, явившись к мистеру Глоури, пригрозил выпить содержимое, если тот не пообещает, что Марионетта не покинет аббатство без своего согласия. Мистер Глоури, приняв мадеру за какой-то смертоносный напиток, в панике дал обещание. Скитроп вернулся к Марионетте с радостным сердцем и выпил мадеру по дороге, сильно огорчив отца, который мечтал выдать сына замуж за дочь своего друга, мистера Тубада.

III.--Селинда
=============
Мистер Тубад, слишком привыкший к вмешательству дьявола во все свои дела, чтобы удивиться этому новому следу его раздвоенного когтя, все же решил перехитрить его, ибо был уверен, что в глазах любого, кто всерьез понимает, что серьезность и торжественность — это признаки мудрости, его дочь не может сравниться с Марионеттой. Поэтому он отправился навстречу ей в Лондон, чтобы без промедления привезти ее в Кошмарное аббатство. После того, как первая радость встречи утихла, он сказал дочери, что у него есть для нее готовый муж. Молодая леди очень серьезно ответила, что пусть сама сделает выбор.
«Разве у меня нет собственного состояния, сэр?» — спросила Селинда.
«Тем более жаль», — сказал мистер Тубад. «Но я могу найти средства, мисс, я могу найти средства».
Они расстались на ночь, выразив противоположные намерения, и утром комната молодой леди оказалась пустой, а что с ней случилось, мистер Тубад понятия не имел. Он заявил, что когда обнаружит беглянку, она поймет, «что дьявол пришел к ней с великой яростью», и продолжил расследование в городе и окрестностях, периодически посещая Кошмарное аббатство, чтобы посоветоваться с мистером Глоури.
Несмотря на окружавшие её трудности, Марионетта не могла удержаться от удовольствия мучить своего возлюбленного, которого она держала в постоянном лихорадочном состоянии, иногда встречая его безграничной привязанностью, иногда леденящим безразличием, смягчая его для любви красноречивой нежностью или разжигая в нём ревность кокетством с достопочтенным господином Апатичным. Планы Скиттропа по возрождению мира и обнаружению его семи золотых подсвечников продвигались очень медленно.
Однажды, вернувшись в свою башню, Скитроп обнаружил, что она занята. Незнакомец, закутанный в плащ и едва прикрывающий глаза, поднялся у его входа и несколько минут пристально смотрел на него молча, затем, сказав: «Судя по вашей внешности, вам можно доверять», сбросил плащ и явил изумленному Скитропу женскую фигуру и лицо ослепительной грации и красоты, с длинными, струящимися волосами иссиня-черного цвета.
«Вы философ, — сказала дама, — и любитель свободы. Вы автор трактата под названием „Философский газ“?»
«Да», — сказал Скитхроп, обрадованный первым расцветом своей славы.
Затем она сообщила ему, что ей необходимо найти убежище от ужасающего преследования, и решила обратиться к нему (прочитав его брошюру и узнав родственную душу), чтобы он помог ей найти укрытие, где её можно было бы спрятать от неустанных поисков.
«Несомненно, — подумал Скитроп, — это один из моих семи золотых подсвечников», — и тут же предложил ей убежище в своих тайных покоях, заверив, что она может рассчитывать на честь трансцендентного элевтерарха.
«Я полагаюсь на себя, — сказала дама. — Я поступаю, как мне заблагорассудится, и пусть весь мир говорит что хочет. Я достаточно богата, чтобы бросить ему вызов. Только те, кто не полагается на собственные силы, подчиняются слепой власти».
Стелла заняла укромные покои. Скиттроп намеревался найти другое убежище, но день за днем ;;откладывал это намерение и постепенно забыл о нем. Молодая леди напоминала ему об этом изо дня в день, пока и сама не забыла.
Теперь Скитхроп был окутан тайной в той мере, в какой только мог пожелать романтический трансценденталист. У него была эзотерическая и экзотерическая любовь, и он не мог смириться с мыслью о потере ни одной из них. Подозрения отца вызывало то, что дверь кабинета Скитхропа всегда оказывалась запертой; и однажды, услышав женский голос и, когда дверь открылась, он обнаружил сына одного, огляделся и сказал:
«Где же эта дама?»
Скитроп предложил ему обыскать башню, но мистер Глоури не стал обманываться. Скитроп говорил громко, надеясь заглушить голос отца, но тщетно.
«Слушайте, сэр, когда вы так скоро женитесь на своей кузине Марионетте…»
Книжный шкаф открылся посередине, и появилась прекрасная Стелла, воскликнув:
"Женат! Он собирается жениться? Распутник!"
«Правда, мадам, — сказал мистер Глоури, — я не знаю, что он собирается делать, или что кто-либо вообще собирается делать, потому что всё это непостижимо».
«Я могу всё объяснить, — сказал Скитроп, — если вы будете добры оставить нас в покое».
Стелла плюхнулась в кресло и разрыдалась. Скитроп взял её за руку. Она вырвала её и повернулась к нему спиной. Скитроп продолжал умолять мистера Глоури оставить их в покое, но тот был упрям ;;и не хотел уходить.
Послышался стук в дверь, и мистер Хилари вошел. Несколько минут он молча стоял в удивлении, а затем отправился на поиски Марионетты.'
Скитхроп оказался в безнадежном положении.
Мистер Хилари поднял шум, позвав свою жену и Марионетту, и они поспешили в тревоге к апартаментам Скифропа. Мистер Тубад увидел их и, судя по их поведению, понял, что дьявол проявил свой гнев в какой-то новой форме, последовал за ними и перехватил Стеллу у двери, подхватив её на руки.
«Челинда!» — воскликнул он.
«Папа!» — безутешно воскликнула молодая девушка.
«Дьявол пришел к вам!» — сказал мистер Тубад. «Как моя дочь сюда попала?»
Марионетта, потерявшая сознание, открыла глаза и устремила взгляд на Селинду. Селинда, в свою очередь, устремила взгляд на Марионетту. Скиттроп находился на равном расстоянии от них, словно гроб Магомета.
«Челинда, — сказал мистер Тубад, — что это значит? Когда я сказал тебе в Лондоне, что выбрал для тебя мужа, ты сочла нужным сбежать от него; а теперь, судя по всему, ты сбежала к нему».
«Как, сэр? Это был ваш выбор?»
«Именно так; и если он и твой, то мы оба впервые в жизни будем мыслить одинаково».
«Он не мой выбор, сэр. У этой дамы есть первоочередное право. Я отказываюсь от него».
«И я отрекаюсь от него!» — сказала Марионетта.
Скитхроп не знал, что делать. Поэтому он удалился в свою твердыню, в тайну; хранил непроницаемое молчание и довольствовался презрительными взглядами на каждый из объектов своего идолопоклонства.
Достопочтенный мистер Листлесс, мистер Флоски и другие гости, привлеченные шумом, многочисленными вопросами и ответами, устроили перекличку, которая была прервана лишь тем, что миссис Хилари и мистер Тубад удалились с плененными девушками. Вся компания последовала за ними, оставив Скитропа, тщательно расположившегося в задумчивой позе.

IV. — Судьба Скитропа
=====================
Он всё ещё находился в этом положении, когда вошёл дворецкий и объявил, что ужин на столе. Он отказался от еды, а когда ему сказали, что гостей стало намного меньше, и все ушли, попросил дворецкого принести ему пинту портвейна и пистолет. Он собирался уйти, как Вертер, но в конце концов последовал совету Равена — сначала поужинать, а потом быть несчастным.
Он потягивал свою мадеру, погруженный в меланхоличные размышления, когда вошел отец и попросил дать рациональное решение всей этой нелепости.
«Я оставлю это в письменном виде для вашего удовлетворения. Кризис моей судьбы настал. Мир — театр, а мне — выход».
«Не говорите так, сэр; не говорите так, Скиттроп! Чего вы хотите?»
«Я хочу свою любовь».
«И скажите, пожалуйста, кто ваша возлюбленная?»
«Челинда — Марионетта — любая — обе».
«Обе! Это может хорошо сработать в немецкой трагедии, но не подойдет для Линкольншира. Вы хотите мисс Тубад?»
"Да."
"И отказаться от Марионетты?"
"Нет."
«Но вы должны отказаться от одной».
"Я не могу."
«И вы не можете иметь обеих. Что же делать?»
«Я должен застрелиться!»
«Не говори так, Скитроп! Будь рассудительным, Скитроп! Подумай хорошенько, сделай хладнокровный и спокойный выбор, и я приложу все усилия ради тебя».
«Что ж, сэр, я возьму… нет, сэр, я не могу отказаться ни от той, ни от другой. Я не могу выбрать ни ту, ни другую, и у меня нет другого выхода, кроме пистолета».
«Скитроп… Скитроп, если одна из них придёт к вам, что тогда? Наберитесь немного терпения, недельного терпения, и всё будет хорошо».
«Неделя, сэр, — это целая вечность; но чтобы угодить вам, в качестве последнего акта сыновнего долга, я проживу еще неделю. Сейчас четверг вечер, двадцать пять минут седьмого. В этот час в следующий четверг любовь и судьба улыбнутся мне, или я выпью свою последнюю пинту портвейна в этом мире».
Мистер Глоури заказал свою колесницу и покинул аббатство.
Утром в тот знаменательный четверг Скитроп поднялся на башню с телескопом и с тревогой осматривал дорогу, пока Ворон не позвал его на обед в пять часов, после чего он спустился на свой собственный погребальный пир. Он положил пистолет между часами и бутылкой. Скитроп позвонил в звонок. Появился Ворон.
«Рейвен, — сказал он, — часы спешат».
«Нет, конечно же, — сказал Рейвен. — Если уж на то пошло, это слишком медленно…»
«Злодей, — сказал Скитроп, направляя на него пистолет, — они спешат!»
«Да, да — я имею в виду, спешат!» — испуганно воскликнул Ворон.
«Положи мои часы обратно!» — сказал Скитроп.
Рейвен дрожащей рукой убирал часы, когда послышался грохот колес; и Скитроп, спрыгнув с лестницы на три ступеньки, оказался у двери как раз вовремя, чтобы высадить из кареты любую из молодых леди; но мистер Глоури был один.
«Рад вас видеть!» — сказал он. «Я боялся опоздать, потому что ждал до последнего момента в надежде выполнить свое обещание; но все мои усилия были тщетны, как покажут эти письма».
Первое письмо заканчивалось словами: «Я всегда буду хранить в памяти благодарные воспоминания о Кошмарном аббатстве, поскольку именно оно познакомило меня с истинным трансценденталистом, и вскоре с удовольствием подпишусь на него».
«ЧЕЛИНДА ФЛОСКИ».
Другое письмо, от Марионетты, желало ему много счастья с мисс Тубад и заканчивалось словами: «Я всегда буду рада видеть вас на Беркли-сквер, когда, по неизменному указанию вашей любящей кузины, я добавлю подпись...»
«МАРИОНЕТТА ЛИСТЛЕСС».
Скитроп разорвал оба письма на части и обрушился с резкой критикой на непостоянство женщин.
«Успокойся, мой дорогой Скитроп, — сказал мистер Глоури. — В Англии еще есть девушки; и, кроме того, роковое время уже прошло, ведь сейчас почти восемь».
«Тогда этот злодей Ворон обманул меня, сказав, что часы спешат; но я только что осознал, что эти повторяющиеся кресты в любви дают мне право получить очень высокую степень в мизантропии. Поэтому есть большая надежда, что я смогу занять достойное место в мире».
Появился Ворон. Скиттроп свирепо посмотрел на него и сказал: «Принеси немного мадеры!»

02.Джейн Портер
===============
1776-24.05.1850
===============
Джейн Портер родилась в Дареме в 1776 году, но в возрасте четырех лет переехала с семьей в Эдинбург; она выросла в Шотландии и была лично знакома с сэром Вальтером Скоттом. Ее первый роман, «Фаддей Варшавский» (Thaddeus of Warsaw), был опубликован в 1803 году — вскоре после того, как она перебралась из Эдинбурга в Лондон. Следующий роман, «Шотландские вожди» (The Scottish Chiefs), вышел лишь в 1810 году. Он сразу же завоевал популярность, которая сохранялась даже в условиях серьезной конкуренции со стороны «Уэверли» Вальтера Скотта; эта книга оставалась любимой у читателей — особенно в Шотландии — на протяжении большей части XIX века. В произведении немало исторических неточностей, а персонажи склонны изъясняться в духе мелодрамы, однако эти недостатки ничуть не умалили успеха этого захватывающего и яркого сочинения у публики. Джейн Портер оставалась заметной фигурой в литературных кругах Лондона вплоть до своей кончины 24 мая 1850 года.

Шотландские вожди
=================
1. — Леди Мэрион
================
Сэр Уильям Уоллес стремительно пробрался по скалам и переправился через реку к утесам, возвышавшимся над садом Эллерсли. Приблизившись, он увидел свою юную супругу, леди Мэрион, склонившуюся над ложем раненого. Она подняла голову и с радостным криком бросилась к нему в объятия. Капли крови с его лба упали ей на грудь.
— О, мой Уоллес, мой Уоллес! — вскричала она в мучительном волнении.
Не бойся, любовь моя, это сущая царапина. Как там раненый незнакомец?
Именно Уоллес спас жизнь незнакомцу. В тот день его вызвали в замок Дуглас, где сэр Джон Монтейт тайно передал ему железный ларец, вверенный ему лордом Дугласом, который в то время томился в английском плену; Уоллесу было поручено беречь этот ларец как зеницу ока и не позволять открывать его до тех пор, пока Шотландия вновь не обретет свободу. Возвращаясь с этой драгоценной ношей через Ланарк, он увидел соотечественника, который был ранен и находился в смертельной опасности, окруженный отрядом англичан. Поручив двум своим спутникам отнести раненого в Эллерсли, он дал отпор англичанам и убил их предводителя — Артура Хезелрига, племянника губернатора Ланарка.
«Доблестный Уоллес! — сказал незнакомец. — Это Дональд, граф Мар, обязан тебе жизнью».
«Да будет же благословенна рука моя, — воскликнул Уоллес, — спасшая жизнь, столь драгоценную для моей страны!»
«Приближаются вооруженные люди! — воскликнула леди Мэрион. — Уоллес, ты должен бежать. Но увы! Куда?»
Недалеко, любовь моя; мне нужно укрыться в глубине утесов Картлейн-Крэгс. Но графа Мар... его мы должны спрятать.
Они нашли убежище для раненого графа, и Уоллес удалился, пообещав оставаться неподалеку. Едва он ушел, как дверь с треском распахнулась, ворвался отряд солдат, и леди Уоллес оказалась лицом к лицу с губернатором Ланарка.
«Женщина! — воскликнул он. — Клянусь твоей верностью королю Эдуарду, отвечай мне: где сэр Уильям Уоллес, убийца моего племянника?»
Она молчала.
«Я щедро вознагражу тебя, — продолжал он, — если ты скажешь правду. Откажешься — умрешь!»
Она воздела руки к небу.
Блаженная Дева, Тебе я себя вверяю.
«Говори!» — воскликнул губернатор, обнажая меч. Она опустилась на землю. «Не моли меня о пощаде, стоя на коленях!»
«Я преклоняю колени лишь перед небесами, — твердо сказала она, — и да хранят они вечно моего Уоллеса!»
«Богохульница!» — вскричал губернатор и вонзил меч ей в сердце.
Дрожь ужаса пробежала по рядам английских солдат.
«Друзья мои, — сказал Хеселриг, — я вознаграждаю вас за службу добычей из Эллерсли».
«Будь проклят тот, кто первым вынесет хоть щепку из этих стен!» — воскликнул старый воин.
«Аминь!» — пробормотали все солдаты.
Однако на следующий день губернатор с отрядом солдат, не видевших его позорного деяния, разграбил Эллерсли и сжег его дотла. В тот же день лорда Мара вывели из укрытия и доставили в замок Ботуэлл; но англичане схватили его вместе с женой и заключили под строгую стражу в английском гарнизоне на скале Дамбартон.
Старый слуга принес Уоллесу, скрывавшемуся в убежище, страшную весть об убийстве. Долгое время его терзала невыносимая скорбь. Но затем в нем созрело отчаянное решение. «Солнце не должно вновь взойти для Хеселрига!» — подумал он. Он созвал своих соратников и поведал им о случившемся. «Пусть с этого часа, — воскликнул он, — Шотландия ведет отсчет своей свободы, иначе Уоллес не вернется никогда!»
«Месть! Месть!» — раздавались крики.
В ту ночь английский гарнизон Ланарка был застигнут врасплох, и меч Уоллеса вонзился в тело убийцы его жены.
«Так падают враги сэра Уильяма Уоллеса!» — ликующе кричали его воины.
«Пусть так гибнут враги Шотландии! — воскликнул он. — Отныне в сердце Уоллеса нет места ни любви, ни ненависти — лишь она одна. С этого мига я посвящаю себя делу освобождения родной страны — или смерти во имя ее свободы».

II. — Уоллес-освободитель
=========================
Отряд за отрядом шотландские патриоты стекались под знамя Уоллеса — знамя, на котором красовалась надпись «Бог дарует силу патриоту» и была вышита прядь волос леди Мэрион. Это знамя собственноручно изготовила леди Хелен Мар, дочь графа; восхищение доблестью Уоллеса и сочувствие к его горькой судьбе пробудили в ней — хотя она никогда его не видела — горячую преданность человеку, осмелившемуся бросить вызов тирании и сражаться за свободу своей страны.
Когда её родителей схватили, Хелен укрылась в монастыре Святого Филлана. Однако шотландский лорд Сулис — предатель, которого она ненавидела и чьи притязания на её руку тайно поддерживала леди Мар, — хитростью выманил её из обители. Этот негодяй силой и угрозами похитил девушку, но когда он со своей шайкой пересекал пустоши Лидхиллс, на них внезапно напал небольшой отряд воинов. Сулис был вынужден бросить свою добычу; израненного, его унесли прочь собственные люди, а Хелен осталась наедине с благородным и учтивым шотландским воином, который проводил её до ближайшей кельи отшельника. Не назвав своего имени, он отправился дальше, сказав, что идет поднять на борьбу горстку храбрецов. И хотя эта встреча была недолгой, расставаясь с незнакомым рыцарем, Хелен поняла, что отдала ему своё сердце.
Однажды темной ночью, когда ее отец и мать находились в замке Дамбартон, снаружи их темницы поднялся страшный шум: лязг мечей, глухие удары падающих тел, стоны раненых.
— На нас напали! — воскликнул граф.
— Да нет же, кто решится штурмовать такую ;;крепость? — ответила леди Мар.
«Слушайте! Это боевой клич сэра Уильяма Уоллеса. О, если бы у меня был меч!» — воскликнул граф.
Раздался голос, молящий о пощаде, — голос губернатора де Валанса.
«Ты умрешь!» — последовал суровый ответ.
«Нет, Киркпатрик, я дарую ему жизнь». Это был голос Уоллеса.
Таран выбил тюремную дверь. Там стояли Уоллес и его люди; их оружие и доспехи были залиты кровью. Де Валанс, вырвавшись из хватки Киркпатрика, вонзил кинжал в бок Уоллесу и бежал.
«Пустяки», — сказал Уоллес, зажимая рану шарфом.
«Вот как вознаграждается твоя милость», — пробормотал мрачный Киркпатрик.
— А я остаюсь верен своему долгу, — ответил Уоллес, — пусть даже де Валанс и предал свой.
Графиня Мар впервые взглянула в лицо Уоллесу. Он был врагом ее сородичей из рода Коминов; втайне от мужа она пыталась выдать его одному из них — и теперь, когда эта прекрасная женщина увидела человека, которому хотела навредить, ею овладело чувство стыда, смешанное со странным влечением.
«Как, должно быть, душа моя изливается навстречу этому человеку! — говорила она себе. — Едва я увидела этого Уильяма Уоллеса, а уже всё мое существо словно растворилось в нем!»
В её смятенной душе любовь переплеталась с честолюбием. Муж её был стар и изранен — жить ему оставалось недолго. Уоллес же обладал гением завоевателя. Неужели его нельзя было бы провозгласить королём Шотландии? В последующие дни она настойчиво искала его общества. Наконец, со слезами на глазах, она призналась ему в любви, по наивности полагая, что сможет тронуть сердце того, кто посвятил себя служению Шотландии и памяти Мэрион.
«Ваш супруг, леди Мар, — мягко произнес он, — мой друг; и даже если бы сердце мое было способно откликнуться на женские чары, оно не исторгло бы ни единого вздоха, который мог бы лечь тенью на его честь. Но я глух к женщинам, и голос любви звучит для меня словно погребальный звон по той, чьи уста уже никогда не произнесут этих слов».
Он поднялся, и прежде чем графиня успела ответить, вошел гонец с вестями из Эра. Восемнадцать шотландских вождей были предательски убиты, а другие — брошены в темницу в ожидании казни. Уоллес со своим отрядом двинулся прямо к замку Эр, застиг англичан врасплох, пока те пировали, и поджег замок. Те, кому удалось спастись от огня, либо пали от шотландских мечей, либо сдались в плен.
Замки и крепости открывали свои ворота перед Уоллесом, когда он шел из Эра в Берик; однако в Берике он столкнулся с упорным сопротивлением достойного противника — графа Глостера, чей гарнизон сдался лишь под давлением голода. Восхищенный их доблестью, Уоллес позволил им выйти из крепости со всеми воинскими почестями, а с благородным графом его связала дружба, которую не омрачила вражда между их народами.
Вскоре пришло известие, требовавшее немедленного выступления к Стерлингу. В результате подлой уловки де Валенса лорд и леди Мар, а также Хелен были схвачены и доставлены в Стерлингский замок; над лордом Маром нависла угроза неминуемой гибели. Хелен оказалась во власти де Валенса, который настойчиво и противно ей домогался ее руки. Уоллес со своим отрядом поспешно выступил в поход и захватил город; де Валенс вновь взмолился о пощаде, и Уоллес — вопреки тому, что этот человек был ее недостоин, — вновь даровал ему жизнь. Однако безжалостный Крессингем, командовавший гарнизоном замка, вывел лорда Мара на крепостную стену с петлей на шее и объявил: если штурм не прекратится, граф и вся его семья будут немедленно казнены. В ответ Уоллес велел вывести вперед бледного и дрожащего де Валенса. «В тот же миг, когда погибнет лорд Мар, де Валенс будет немедленно убит», — заявил он.
Крессингем согласился на перемирие, надеясь выиграть время, пока де Варенн с мощным английским войском, уже двигавшимся от границы, не достигнет Стерлинга. На следующее утро эта огромная армия, полная самоуверенности, хлынула через мост на реке Форт; однако шотландские воины во главе с Уоллесом стремительно спустились с окрестных холмов и смели всё на своем пути. Это было скорее побоище, чем битва. Тех, кому удалось уцелеть под мечами воинов Уоллеса, сбрасывали в реку, и земля и вода были усеяны телами павших англичан.
В тот вечер замок Стерлинг сдался, шотландские пленники были освобождены, а их места заняли командиры вражеского войска.

III. — Уоллес — регент
======================
Когда в замковом зале собрались вожди-победители, Хелен с волнением вглядывалась в каждого из них. Окажется ли среди приближенных Уоллеса тот благородный рыцарь, что спас ее? Леди Мар бросила на падчерицу тревожный взгляд. «Уоллес увидит эту красоту, — подумала она, — и что же тогда ждет меня?»
Победитель вошел в окружении рыцарей в доспехах; и, подняв глаза, Елена увидела, что рыцарь из ее сна — тот, кто спас ее от участи, худшей, чем смерть, — был сам Уоллес!
«Шотландцы, узрите помазанника Господня!» — воскликнул патриот, епископ Данкелдский, извлекая из-за пазухи серебряного голубя со священным елеем и возливая его на голову Уоллеса.
Все преклонили колени, и все голоса воскликнули: «Да здравствует король Вильгельм!»
«Встаньте, лорды! — воскликнул Уоллес. — Не преклоняйте передо мной колен — я лишь ваш соратник. Брюс жив; Бог сохранил для вас законного монарха».
Они горячо пытались убедить его, но тщетно. Он согласился управлять королевством от имени законного государя в качестве регента, однако принять корону отказался. Он увидел народ, готовый исполнить любое его желание, — полмиллиона людей, вручавших ему свои сердца.
В ночь перед тем, как английские пленники должны были отправиться на юг для обмена на шотландских вельмож — обмена, после которого, по воле Англии, война должна была продолжиться, — леди Мар, чей муж к тому времени стал комендантом замка Стерлинг, устроила пир в честь отбывающих рыцарей. Прием проходил с той рыцарственной учтивостью, какую благородный победитель неизменно выказывает побежденным.
Но дух Уоллеса был омрачен печалью посреди всеобщего веселья; в поисках уединения он брел по темному переходу, ведущему в часовню, и никто не замечал его, кроме бдительного врага — де Валанса. Ненависть де Валанса лишь усилилась от сознания того, что Хелен — чьей руки он вновь тщетно добивался, — любит регента. Он разгадал ее тайну, а она — его: замысел убить врага, дважды даровавшего ему жизнь.
Войдя в часовню и направляясь к алтарю, Уоллес увидел женщину, стоящую на коленях в молитве. «Защити его, Отец Небесный! — воскликнула она. — Убереги его незащищенную грудь от вероломства!» Это был голос Хелен.
Уоллес вышел из тени; Хелен замерла, не в силах вымолвить ни слова. «Продолжай возносить за меня эти молитвы, — мягко сказал он, — и я буду верить, святая дева, что у меня есть Мэрион, молящаяся за меня и на земле, и на небесах».
«Они нужны для спасения твоей жизни, — взволнованно сказала она, — ведь она в опасности».
«Я узнаю, кто это сделал, — ответил он, — но сперва исполню свой долг у этого алтаря. Помолитесь вместе со мной, леди Хелен, за свободу Шотландии».
Пока они вместе молились, Хелен с криком вскочила и бросилась в объятия Уоллеса. Он почувствовал в спине сталь убийцы, а она без чувств упала ему на грудь. Ее рука кровоточила: она отчасти приняла на себя удар, предназначавшийся ему, и спасла ему жизнь. Он подхватил ее на руки и вынес из часовни в зал.
«Кто это сделал?» — в отчаянии воскликнул Мар.
""Я не знаю", - ответил Уоллес, - "Но я думаю, что это какой-то негодяй, который покушался на мою жизнь". Со вздохом он без сознания опустился на скамью.
Хелен первой пришла в себя, и пока они останавливали кровь, сочившуюся из раны Уоллеса, леди Мар обернулась к своей падчерице.
Уоллес, придя в себя, поспешно поднялся.
«Не покидайте этого места, милорды, пока я не объясню, как вышло, что я потревожил молитву леди Хелен», — прямо и с достоинством поведал он о случившемся, и ревнивая леди Мар умолкла.
«Но кто был убийцей?» — спросили они.
«Я назову его имя лишь сэру Уильяму Уоллесу», — сказала Хелен.
Но кинжал, найденный в часовне, открыл правду. Вожди требовали смерти де Валанса, однако Уоллес вновь даровал ему жизнь. На следующее утро, когда отряд южных рыцарей уже готовился выступить в путь, Уоллес подъехал к де Валансу и вернул ему кинжал.
«В следующий раз, когда ты обнажишь этот кинжал, — сказал он, — пусть это будет ради цели, более достойной рыцаря, чем убийство из-за угла».
Де Валанс, не обращая внимания на полные ужаса и презрения взгляды соотечественников, переломил его надвое и, подбросив обломки в воздух, сказал разбитому оружию: «Больше ты меня не предашь!»
«И не посрамите нашей чести, лорд де Валанс, — сурово произнес де Варенн. — Как верховный хранитель этих земель, я приказываю взять вас под стражу, пока мы не минуем шотландские рубежи».
После того как состоялся обмен пленными, Уоллес вторгся на вражескую территорию и доставил богатые запасы из амбаров Нортумберленда голодающему населению разорённой Шотландии. Вслед за этим были захвачены все крепости, удерживаемые англичанами в Северной Шотландии. Навстречу ему уже двигался сам король Эдуард, однако регенту угрожала опасность, превосходившая по своей серьезности даже нашествие захватчиков.
Многие представители знати во главе с графами Атолом, Бьюкеном и Марчем люто завидовали возвышению узурпатора низкого происхождения — именно так они называли освободителя Шотландии — и вступили в сговор с целью восстановить власть Эдуарда. Удобный случай для предательства представился, когда Уоллес сошелся с английским войском под Фолкерком. В разгар битвы Атол, Бьюкен и все представители рода Коминов с криками «Да здравствует король Эдуард!» перешли на сторону англичан и обрушились на своих же соотечественников. Страшной была резня, в которой шотландцы убивали шотландцев; а рядом с английским королем на протяжении всего сражения находился Брюс — законный монарх, — помогая уничтожать свободу своего народа.
Но в ночь того рокового дня к Уоллесу тайно явился юный незнакомец в великолепных доспехах. Это был Роберт Брюс, желавший предложить свои услуги родине и смыть позорное клеймо, которое его отец наложил на их имя.

IV. — Предатели
===============
Никто не сражался яростнее Роберта Брюса во время атаки воинов Уоллеса на англичан на берегу реки Каррон; именно от руки юного воина пал предатель — граф Марч. Однако измена, поверженная на поле боя, свирепствовала в Стерлинге; вернувшись туда, подавленный скорбью из-за кончины лорда Мара, Уоллес обнаружил, что клан Коминов — сородичи леди Мар — поднял яростный мятеж против «выскочки». Решение он принял быстро: он не желал становиться причиной междоусобной распри в своей стране.
«Если я останусь вашим регентом, — сказал он собравшемуся народу, — страну поглотят губительные распри. Поэтому я слагаю с себя полномочия регента и вверяю вашу свободу попечению вождей. Но если она вновь окажется под угрозой, помните: пока в моей груди бьется сердце, дух Уоллеса будет с вами!» С этими словами он вскочил на коня и ускакал прочь под крики и слезы народа.
Леди Мар, в чьей душе смерть мужа вновь пробудила тайные надежды, с тревогой узнала об отъезде Уоллеса. Однако он уехал, даже не вспомнив о ней; его целью было спасение Хелен — долг, который он взял на себя у смертного одра лорда Мара. Хелен была похищена де Валансом и увезена им в его замок в Гиени.
Уоллес, переодевшись менестрелем, отправился в Дарем — город, где держал свой двор король Эдуард и где содержался под стражей плененный юный Брюс. Открывшись графу Глостеру, Уоллес сумел добиться встречи с Брюсом (чей отец к тому времени уже скончался) и изложить ему свой план. План этот состоял в том, чтобы Брюс бежал из Дарема, затем они вместе отправились в Гиень для спасения Хелен, а после, скрыв свои истинные имена, предложили бы свои услуги Шотландии.
План был осуществлен. Брюс бежал, де Валанс вновь упустил добычу — он не догадывался, кто эти двое рыцарей, пока Хелен не была вырвана из его рук, — и оба они сражались в войнах за Шотландию под видом французов. Лишь немногие знали правду, и лишь один человек сумел ее разгадать — рыцарь с зеленым плюмажем на шлеме, отказывавшийся назвать себя до тех пор, пока в день победы Уоллес сам не объявил свое имя.
Однако вечно хранить тайну было невозможно, и именно Уоллес сам сбросил маску. В битве при Рослине казалось, что всё потеряно: подавляющие силы англичан теснили шотландцев, и те уже были готовы обратиться в бегство. Судьба родины Уоллеса решалась в одно мгновение. Сорвав с головы шлем, он с громким криком взмахнул им в воздухе и, приковав к себе все взгляды, воскликнул: «Шотландцы, за Уильямом Уоллесом — к победе!» Клич «Уоллес!» заставил беглецов остановиться; в сердцах людей вновь вспыхнуло мужество, и поражение мгновенно обернулось триумфом.
Вскоре после этого рыцарь с зеленым плюмажем предстал перед Уоллесом, сбросил рыцарское облачение и явился в своем истинном облике — дерзкой и бесстыдной графини Мар. Она призналась, что на этот шаг ее толкнула непреодолимая любовь. Уоллес вновь ответил, что его любовь погребена в могиле, и призвал ее отказаться от греховной страсти. В порыве гнева она попыталась вонзить кинжал ему в грудь; он вырвал оружие у нее из рук и велел ей уходить с миром.
На следующий день, еще до заката, он узнал, что его обвиняют в измене Шотландии и что обвинительницей выступает графиня Мар.
Он столкнулся с ложным обвинением и отверг его. Однако ненависть со стороны клана Коминов и их сторонников была столь сильна, что служить Шотландии — теперь, когда его имя стало широко известно, — он уже не мог, не внося раздора в ряды защитников страны. Он отправился в изгнание, сопровождаемый лишь своим неизменно верным соратником Эдвином Рутвеном; за его голову была назначена награда по приказу неумолимого Эдуарда, а враги его ликовали, в то время как друзья теряли надежду на свободу Шотландии.

V. — Трагедия и триумф
======================
Когда Уоллес путешествовал по краям, ставшим для него священными из-за памяти о Мэрион, он встретил сэра Джона Монтейта, который предложил проводить его в Ньюарк-он-Клайд, где можно было сесть на готовое к отплытию судно. Уоллес с радостью принял это предложение, даже не подозревая, что его старый и верный друг Монтейт подкуплен англичанами.
Когда он и Эдвин отдыхали в амбаре неподалеку от Ньюарка, на них внезапно напал отряд дикарей с ирландского острова Ратлин. Обладая исполинской силой, Уоллес разметал нападавших. Но вдруг у входа раздался крик: появился сам Монтейт, и стрела пронзила сердце Эдвина. Уоллес опустился на колени рядом с умирающим юношей. Враги набросились на него и связали. Уоллес стал пленником Эдуарда.
Когда он, ожидая смерти, томился в лондонском Тауэре, к нему робко вошел паж; увидев узника, юноша побледнел. Он вздрогнул: в чертах пленника он узнал ту, что — наряду с Мэрион — единственной была посвящена в его сокровенные думы.
«Леди Хелен! — воскликнул он. — Неужели Сам Господь послал вас сюда, чтобы вы стали вестницей утешения?»
— Не возненавидите ли вы меня за это безумство? — взволнованно спросила Хелен. — И все же, где мне жить и где умереть, как не у ног моего благодетеля?
«О, Хелен, — воскликнул Уоллес, — твоя душа и душа Мэрион — воистину одно; и как единое целое я люблю вас обеих!»
В этот момент вошел граф Глостер, и этому верному другу Уоллес поведал о своем желании соединиться с Хелен священными узами церковного брака. Глостер удалился и вернулся со священником; влюбленные сочетались законным браком.
Два дня спустя Уоллес стоял на эшафоте. Палач приблизился, чтобы накинуть петлю на шею своей жертвы. Хелен с криком бросилась к нему на грудь. Прижав её к себе, он тихо произнес: «Хелен, в следующий раз мы встретимся уже навсегда. Да хранит Господь мою страну, и...» Он умолк — и упал. Глостер склонился к другу и заговорил, но тот безмолвствовал. Он умер, не оскверненный петлей Эдуарда.
«Вот, — сказал Глостер в глубочайшей скорби, — вот разорвалось благороднейшее сердце, когда-либо бившееся в груди человека».
Наступил вечер после битвы при Баннокберне. Английское войско в панике бежало; Шотландия наконец обрела свободу. Роберт Брюс — король и победитель — вошел в аббатство Камбускеннет вместе со своей нареченной Изабеллой и предстал перед смертным одром Уоллеса.
Бледную и слабую Хелен принесли на носилках из соседнего монастыря. В ее присутствии состоялось венчание Брюса и Изабеллы; Её дрожащие руки были простёрты над ними в благословении; затем она ничком упала на гроб.
У подножия смертного одра Уоллеса стоял железный ларец, который покойный вождь так бережно хранил. «Пусть же этот таинственный ларец будет открыт, — произнес аббат Инчаффри, — дабы воздать освободителю Шотландии так, как было задумано». Брюс отпер замок — и взору предстали королевские регалии Шотландии!
«И так Уоллес венчает тебя!» — произнес епископ Данкелдский, доставая диадему из ларца и возлагая ее на голову Брюса.
Но Хелена лежала неподвижно. Ее приподняли и взглянули на холодное, как глина, лицо. Душа ее покинула тело.
СЕРГЕЕВИЧ ПУШКИН
==============================
Александр Сергеевич Пушкин родился в Москве 7 июня 1799 года. Он происходил из старинного рода; одним из его предков был любимый арап Петра Великого, пожалованный дворянским титулом и передавший поэту в наследство густые кудри и смуглую кожу, нехарактерную для обычного русского человека. В молодости смелая «Ода вольности» навлекла на него немилость двора, и поэт лишь чудом избежал ссылки в Сибирь, согласившись занять официальную должность в Кишиневе, на юге России. Однако после восшествия на престол царя Николая Пушкина вернули из ссылки и назначили придворным историографом. Его смерть, последовавшая 10 февраля 1837 года, стала результатом дуэли с собственным зятем. Творческий путь Пушкина был отмечен почти беспримерным блеском. Как поэт, он и по сей день остается величайшим из тех, кого дала миру Россия; и хотя его прозаические произведения уступают по уровню его поэзии, они тем не менее обладают несомненными достоинствами. Повесть «Капитанская дочка» была написана примерно в 1831 году и опубликована под псевдонимом Иван Белкин. Это история времен правления Екатерины II; она написана не только увлекательно и с особым обаянием, но и с поразительной простотой и достоверностью, а также с глубоким чувством драматизма. К числу других его повестей относятся «Выстрел», «Пиковая дама» и «Гробовщик» — последняя представляет собой мрачную историю, написанную в манере, хорошо знакомой английскому читателю по произведениям Эдгара Аллана По.

Капитанская дочка
=================
1. — Я поступаю на военную службу
=================================
Мой отец после службы в армии вышел в отставку в чине старшего майора. С тех пор он постоянно жил в своем имении, где женился на старшей дочери одного небогатого соседа-дворянина. Все мои братья и сестры умерли в раннем возрасте, и было решено, что я поступлю на военную службу.
Когда мне было около семнадцати лет, отец объявил, что вместо отправки в гвардейский полк в Петербург я поеду в Оренбург. «В Петербурге ты ничему не научишься, кроме как тратить деньги и совершать глупости, — сказал он. — Нет, ты понюхаешь пороху и станешь солдатом, а не бездельником».
Мне казалось ужасным быть обреченным на унылое существование в дикой, отдаленной провинции и лишиться веселья, которого я так ждал; но ничего не оставалось, кроме как покориться.
Настало утро моего отъезда; дорожная карета стояла у крыльца, а наш старый слуга Савельич был готов сопровождать меня.
Два дня спустя, когда мы уже приближались к цели нашего путешествия, нас застигла метель. Мы могли бы погибнуть в снегах, ибо дорога совершенно скрылась из виду, если бы не незнакомец, который вывел нас к маленькому уединенному постоялому двору, где мы и переночевали. Наутро, к огорчению Савельича, я настоял на том, чтобы отдать нашему проводнику — одетому весьма легко — один из моих плащей: тулуп на заячьем меху.
«Благодарю вас, ваше превосходительство, — сказал бродяга, — и да вознаградят вас небеса. Пока я жив, я никогда не забуду вашей доброты».
Вскоре я забыл и буран, и вожатого, и свой заячий тулуп; по прибытии в Оренбург я поспешил явиться к генералу — старому сослуживцу моего отца. Генерал принял меня радушно, осмотрел мои документы, сказал, что в Оренбурге мне делать нечего, и направил в Белогорскую крепость — служить под началом коменданта Миронова. Белогорская крепость находилась примерно в тридцати верстах от Оренбурга, на границе с киргиз-кайсацкими степями, и именно в этот глухой край я был сослан.
Я ожидал увидеть высокие бастионы, стену и ров, но в Белогорске не было ничего, кроме небольшой деревушки, окруженной деревянным частоколом. У ворот стояла старая чугунная пушка, улицы были узкими и кривыми, а дом коменданта, куда меня привезли, представлял собой деревянное строение.
Василиса Егоровна, жена коменданта, приняла меня с простосердечной приветливостью и сразу же стала обходиться со мной как с родным. Старый отставной солдат и Палашка — единственная служанка — накрывали на стол к обеду, а на площади возле дома комендант — высокий и бодрый старик в халате и бумажном колпаке — был занят тем, что муштровал человек двадцать пожилых солдат-отставников.
За обедом были также Швабрин — офицер, исключенный из гвардии за дуэль, — и Марья, шестнадцатилетняя девушка со свежим круглым лицом, дочь коменданта.
В оправдание своего опоздания к обеду Миронов сослался на то, что был занят муштрой своих маленьких солдатиков, но жена его безжалостно оборвала.
«Пустяки, — сказала она, — ты просто хвастаешься; они уж давно не годятся к службе, да и сам ты в строевой подготовке мало что смыслишь. Лучше бы тебе сидеть дома да молиться Богу». Василиса Егоровна, казалось, не умолкала ни на минуту и ;;засыпала меня вопросами.
В течение нескольких недель я убедился, что она не только всецело верховодила мужем, но и распоряжалась всеми военными делами, управляя крепостью так же безраздельно, как и домашним хозяйством. Ивана Миронова это вполне устраивало: он был человеком добродушным, но необразованным, твердым и верным служакой, вышедшим из низов, а к тому времени уже обленившимся. И муж, и жена были прекрасными людьми; я вскоре привязался к ним, а также к их дочери Марье — ласковой и разумной девушке.
Что же касается Швабрина, то поначалу он выказывал мне большую дружбу; однако, будучи влюбленным в Марью (которая терпеть его не могла), он возненавидел меня, заметив, что между нами с Марьей зарождается взаимная симпатия.
Я был теперь офицером, но работы для меня почти не было. Не было ни строевых занятий, ни развода караулов, ни смотров войск. Порой капитан Миронов пытался обучать солдат строю, но так и не смог научить их отличать правую руку от левой.
Всё шло мирно, несмотря на мои ссоры со Швабриным. С каждым днём я всё сильнее влюблялся в Марью, и мысль о том, что покой Белогорской крепости может быть нарушен повторением мятежей и бунтов, сотрясавших Оренбургскую губернию в прошлом году, даже не приходила нам в голову. Опасность была ближе, чем мы предполагали. Казаки и полудикие приграничные племена уже снова подняли мятеж.

II. — Предводитель мятежников
=============================
Однажды вечером в начале октября 1773 года капитан Миронов позвал к себе Швабрина и меня. Он получил письмо от оренбургского генерала с известием о том, что беглый казак по имени Пугачев присвоил себе имя покойного царя Петра III и во главе шайки разбойников поднимает народ, уничтожает крепости, чинит убийства и грабежи. Слух об этом быстро распространился, а затем пришло тревожное известие: соседняя крепость, расположенная примерно в шестнадцати верстах от нас, была захвачена Пугачевым, а ее офицеры — повешены.
Ни Миронов, ни Василиса не выказали страха; Василиса отказалась покинуть Белогорскую крепость, хотя и согласилась на то, чтобы Марью ради безопасности отправили в Оренбург. Дерзкая прокламация Пугачева, требовавшего сдачи под угрозой смерти, а также предательство казаков и Швабрина, сразу перешедшего на сторону мятежников, лишь укрепили решимость коменданта и его жены.
«Мерзавец! — воскликнула Василиса. — У него хватает наглости предлагать нам сложить знамя к его ногам, а он и не знает, что мы сорок лет на службе!»
То же самое было и тогда, когда Пугачев уже стоял у наших ворот и штурм начался. Старик Иван Миронов благословил дочь, обнял жену и встретил смерть лицом к лицу. В бедных стариках-отставниках, составлявших наш гарнизон, не было никакой боевой жилки; и Миронова, и меня вскоре схватили, связали и привели к Пугачеву.
Комендант с негодованием отказался присягнуть на верность главарю разбойников и был тут же повешен на рыночной площади; вскоре рядом с ним уже качался на веревке старый одноглазый поручик. Затем настала моя очередь, и я дал тот же ответ, что и мой капитан. Петля уже была у меня на шее, когда Пугачев крикнул: «Стой!» — и приказал меня освободить. Спустя несколько минут на той же рыночной площади лежала мертвой бедняжка Василиса, пришедшая искать своего мужа: ее зарубил казак. Приход Пугачева помешал Марье бежать в Оренбург, и теперь она, слишком больная, чтобы ее можно было перевезти, лежала в доме местного священника, отца Герасима.
Пугачев отпустил меня с миром, но прежде чем мы с Савельичем покинули крепость, мятежник велел мне явиться к нему. Увидев меня, он громко рассмеялся.
«Кто бы мог подумать, — сказал он, — что человек, который в ту снежную ночь проводил вас к месту ночлега, был сам великий царь? Но вас ждут лучшие времена: я осыплю вас милостями, когда верну себе империю».
Затем он вновь и вновь предлагал мне поступить к нему на службу, но я отвечал, что присягал на верность короне; наконец он отпустил меня со словами: «Либо казнить, так казнить, либо миловать, так миловать. Скажи офицерам в Оренбурге, что пусть ждут меня через неделю».
Мне было больно оставлять Марью, особенно потому, что Пугачев назначил Швабрина комендантом крепости, но ничего нельзя было поделать. Отец Герасим и его жена простились со мною. «Кроме тебя, у бедной Марьи больше нет ни защитника, ни утешителя», — сказала попадья.
В Оренбурге я был в безопасности, но вскоре город оказался в осаде, и мне не удалось убедить генерала сделать вылазку и атаковать мятежников. Все эти тягостные недели осады я с тревогой думал о Марье; и вот однажды, когда мы отбили нападение отряда казаков, один из мятежников — в котором я узнал бывшего солдата из Белогорской крепости — задержался, чтобы передать мне письмо. Оно было от Марьи: она писала, что находится в доме Швабрина, который грозит убить ее или выдать разбойникам, если она не выйдет за него замуж, и что до роковой развязки осталось всего три дня. Смерть, по ее словам, была бы лучше, чем участь жены такого человека, как Швабрин.
Я тотчас же поспешил к генералу и стал умолять его дать мне батальон солдат и позволить выступить на Белогорскую крепость, но генерал лишь покачал головой и сказал, что такой поход был бы неразумным.
Я решил отправиться один и обратиться к Пугачеву, но верный Савельич настоял на том, чтобы сопровождать меня, и вместе мы прибыли в лагерь мятежников.
Пугачев принял меня весьма радушно; я сказал ему правду: что люблю Марью и что Швабрин ее преследует. Он вспыхнул от негодования при мысли о дерзости Швабрина и заявил, что немедленно повезет меня в Белогорскую крепость и будет присутствовать на свадьбе. Но по прибытии туда Швабрин обмолвился, что Марья — дочь Миронова, и лицо атамана разбойников тут же помрачнело.
«Послушай, — сказал я, зная, что Пугачев ко мне расположен. — Не требуй от меня ничего, что шло бы вразрез с моей честью или совестью. Отпусти меня с этой несчастной сиротой туда, куда укажет Бог; и что бы с нами ни случилось, мы будем каждый день молиться, чтобы Господь хранил тебя».
Казалось, суровое сердце Пугачева смягчилось. «Пусть будет по-твоему, — ответил он. — Мое правило — либо карать до конца, либо миловать до конца. Забирай свою красавицу, куда хочешь, и дай вам Бог любви и мудрости».
Нам выдали пропуск, и я решил отвезти Марью в дом моих родителей. Я знал: отец сочтет своим долгом и честью приютить дочь ветерана, отдавшего жизнь за отечество. Но Марья заявила, что никогда не станет моей женой, если родители не одобрят этот брак. Мы тронулись в путь, и, когда мы отъезжали, я увидел Швабрина, стоявшего у окна комендантского дома с лицом, искаженным мрачной ненавистью.

III. — Арест
=============
Через два дня я расстался с Марьей и поручил её Савельичу, который обещал мне верно довести её до моих родителей. Причиной тому было то, что мы встретили армейский отряд; командовавший им офицер убедил меня присоединиться к нему, и мне казалось, что долг чести обязывает меня служить царице.
Так всю зиму и вплоть до самой весны мы преследовали мятежников; но Пугачёв всё ещё оставался неуловимым, и эта война с разбойниками продолжалась, неся разорение окрестным землям.
Наконец Пугачев был схвачен, и война завершилась. Еще несколько дней — и я оказался бы в кругу семьи, но тут на меня обрушился неожиданный удар. Пришел приказ об аресте и отправке в Казань, в следственную комиссию, назначенную для суда над Пугачевым и его сообщниками.
Едва я прибыл в Хасан, как меня посадили в тюрьму и заковали ноги в кандалы. Начало было скверным, но я был полон надежд и мужества, веря, что смогу легко объяснить свои отношения с Пугачевым.
На следующий день меня вызвали в комиссию и спросили, как долго я состоял на службе у Пугачёва.
Я с негодованием ответил, что никогда не служил ему; а когда меня спросили, почему он пощадил мою жизнь и дал мне подорожную, я рассказал историю о проводнике в метель и заячьем тулупе.
Затем возник вопрос: как это я покинул Оренбург и направился прямо в лагерь мятежников?
Я чувствовал, что не могу назвать имя Марьи и подвергнуть её допросу со стороны комиссии, поэтому замялся и умолк.
Затем офицер караула потребовал, чтобы меня очно свели с моим главным обвинителем, и Швабрина привели в зал суда. Он сильно переменился: был бледен и худ, а волосы его уже поседели. Слабым, но внятным голосом Швабрин изложил свои обвинения против меня: будто я был шпионом Пугачева в Оренбурге и, покинув этот город, всячески помогал мятежникам. Одно меня радовало: какая-то искра чувства удержала его от упоминания имени Марьи.
Я заявил судьям, что могу лишь повторить свое прежнее утверждение о полной невиновности и непричастности к мятежу; после этого меня вернули в тюрьму, и больше никаких допросов не проводилось.
Прошло несколько недель, и отцу сообщили, что царица соизволила помиловать его сына-преступника и отменить смертную казнь, заменив её пожизненной ссылкой в ;;глубь Сибири.
Этот неожиданный удар едва не погубил отца. Он знал о моем аресте, и и Савельич, и Марья уверяли его в моей полной невиновности. Теперь же он разразился горькими сетованиями.
«Как! — твердил он. — Как! Мой сын замешан в заговорах Пугачёва! Боже праведный! До чего я дожил! Государыня дарует ему жизнь, но легче ли мне от этого? Страшна не казнь. Мои предки погибали на плахе за совесть; но чтобы офицер стал заодно с разбойниками и каторжниками!
Позор нашему роду навеки!»
"Что?" - повторял он. "Что? Мой сын замешан в заговорах Пугачева! Боже праведный! До чего я дожил! Царица дарует ему жизнь, но легче ли мне от этого?" Ужасна не казнь. Мои предки погибли на эшафоте ради спасения совести, но то, что офицер связался с грабителями и преступниками! Позор нашему роду  на веки вечные!"
Напрасно мать пыталась утешить его, говоря о несправедливости приговора. Отец был безутешен.

IV. — Капитанская дочка спешит на помощь
========================================
С самого начала Марью приняли с тем сердечным радушием, которое было свойственно людям старого деревенского уклада. Возможность дать приют бедной сироте казалась им милостью Божьей. Вскоре они искренне к ней привязались — ведь невозможно было узнать Марью и не полюбить её, — и и отец мой, и мать с нетерпением ждали союза своего сына Петра с дочерью капитана.
Суд и вынесенный мне приговор повергли нас всех троих в отчаяние; а Марья, полагая, что я мог бы оправдаться, если бы захотел, догадываясь о причине моего молчания и считая себя единственной виновницей моего несчастья, решила меня спасти.
Вдруг она сообщила моим родителям, что ей необходимо ехать в Петербург, и попросила их дать ей на это средства.
«Зачем тебе ехать в Петербург? — с тревогой спросила мать. — И ты... неужели и ты нас покинешь?»
Марья ответила, что собирается искать помощи у высокопоставленных лиц для дочери человека, ставшего жертвой собственной верности.
Отец мой лишь склонил голову. «Езжай, — сказал он. — Я не хочу чинить препятствий твоему счастью. Дай Бог, чтобы твоим мужем стал честный человек, а не осужденный изменник».
Только матери своей открыла Марья свои планы, а затем вместе со своей горничной Палашкой и верным Савельичем — который, будучи разлучен со мной, утешался мыслью, что служит моей суженой, — отправилась в столицу.
Прибыв в Софию, Марья узнала, что двор находится в летнем дворце в Царском Селе, и тут же решила остановиться там. Ей удалось устроиться на почтовой станции, и жена станционного смотрителя — большая любительница посплетничать — принялась рассказывать ей о дворцовом распорядке: в котором часу царица встает, пьет кофе и гуляет в саду.
На следующее утро, очень рано, Марья оделась и отправилась в императорский сад. Увидев даму, сидевшую на простой садовой скамейке у большого озера, она подошла и села на другой конец скамьи. На даме были чепец, белое утреннее платье и легкая накидка. На вид ей было около пятидесяти лет; спокойствие и серьезность ее лица, а также мягкость голубых глаз и улыбки — всё это привлекало Марью и внушало доверие. Дама заговорила первой.
— Вы здесь нездешняя?
— Нет, сударыня. Я только вчера приехала из деревни.
— Нет, сударыня, одна. У меня нет ни отца, ни матери.
— Вы слишком молоды, чтобы путешествовать в одиночку. Вы приехали по делу?
— Да, сударыня. Я приехала, чтобы подать прошение царице.
— Вы сирота. Вы хотите пожаловаться на какую-то несправедливость или обиду? Как вас зовут?
«Я дочь капитана Миронова и пришла просить о милосердии».
«Капитан Миронов? Он командовал одним из фортов в Оренбургском крае?»
— Да, сударыня.
Дама, казалось, была тронута.
«Простите, — сказала она, говоря еще мягче, — что вмешиваюсь в ваши дела, но я направляюсь ко двору. Возможно, если вы объясните мне, чего именно хотите, я смогу вам помочь».
Марья встала и сделала реверанс; затем она вынула из кармана сложенный листок и протянула его своей покровительнице, которая его прочла. Внезапно выражение мягкости на лице незнакомки сменилось суровостью.
«Вы просите за Петра Гринева! — холодно произнесла она. — Государыня не может даровать ему помилование. Он перешел на сторону мятежника не по неведению, а из-за своей порочности».
«Это неправда! — воскликнула Марья. — Перед Богом — неправда! Я всё знаю, я вам всё расскажу. Лишь ради меня он навлек на себя те беды, что его постигли. И если он не оправдался перед судьями, то лишь потому, что не хотел впутывать меня в это дело».
И Марья принялась рассказывать обо всем, что произошло в Белогорской крепости.
Когда она закончила, дама спросила, где она остановилась, и сказала, что ей не придется долго ждать ответа на письмо.
Марья вернулась на почтовый двор, полная надежд, и вскоре — к изумлению хозяйки — вошел лакей в императорской ливрее и объявил, что государыня соизволила призвать к себе дочь капитана Миронова.
«Боже мой! — воскликнула жена почтмейстера. — Государыня вызывает вас ко двору! А вы ведь наверняка даже не умеете ходить по-придворному. Позвать ли мне знакомую портниху, чтобы она одолжила вам свое желтое платье с оборками? Думаю, мне следует пойти с вами».
Но слуга объяснил, что царица желает видеть Марью одну и в том самом платье, которое на ней сейчас надето. Пришлось подчиниться; с трепещущим сердцем Марья села в карету, и её повезли во дворец. Вскоре её ввели в будуар царицы, и она узнала ту самую даму из сада.
Царица милостиво заговорила с ней, сказав Марье, что для нее счастье — исполнить ее просьбу.
"Я все тщательно изучила и убеждена в невиновности вашего жениха. Вот письмо для вашего свекра. Не беспокойтесь о будущем. Я знаю, что вы небогаты, но я в долгу перед дочерью капитана Миронова."
Марья, вся в слезах, бросилась к ногам государыни; та подняла ее и поцеловала в лоб. Государыня осыпала сироту милостями, прежде чем отпустить ее.
В тот же день Марья поспешила обратно в деревню, в дом моего отца, даже не пожелав взглянуть на достопримечательности Петербурга.
Я был освобожден из плена в конце 1774 года и, так уж вышло, оказался в Москве, когда в следующем году казнили Пугачева. Знаменитый предводитель разбойников узнал меня, когда я стоял в толпе, и простился со мной молчаливым кивком головы. Спустя мгновение палач поднял безжизненную голову на всеобщее обозрение.
Швабрина я больше никогда не видел после того дня, когда нас свели лицом к лицу на суде.
Вскоре после смерти Пугачёва мы с Марьей поженились; свадьба состоялась в доме моего отца.
Бережно хранится собственноручное письмо царицы Екатерины II, помещенное в раму под стекло. Оно адресовано отцу Петра Гринева и содержит не только известие об оправдании его сына, но и немало похвал уму и доброму сердцу дочери капитана Миронова.
Рабле
==================
1483-1564
=========
Франсуа Рабле родился около 1483 года в Сёйе (провинция Турень, Франция). Он воспитывался в монастыре францисканцев и в 1520 году был рукоположен в священники. За время пребывания в монастыре он проникся глубоким и стойким отвращением к монашескому образу жизни и получил от Папы разрешение перейти в статус белого (светского) духовенства. Впоследствии он изучал медицину и стал врачом. После долгих странствий по Франции в 1551 году он был назначен приходским священником в Мёдоне, а в 1553 году скончался в Париже. «Великие и неоценимые хроники о великом и огромном великане Гаргантюа» и их продолжение, «Пантагрюэль», были опубликованы в период между 1533 и 1564 годами. Если бы эти произведения вышли в свет при жизни Рабле, его карьера, вероятно, оказалась бы куда более короткой, поскольку, при всем своем юморе, они представляют собой весьма едкую сатиру как на Римскую церковь, так и на кальвинизм. Рабле — один из величайших французских писателей и юмористов, чье творчество тесно связано с английской литературой. Однако то, что он позаимствовал у сэра Томаса Мора, он с лихвой вернул Шекспиру, Свифту и Стерну. Знаменитое Телемское аббатство было вдохновлено «Утопией» Мора; с другой стороны, шекспировская апология долга была заимствована из речи Панурга — самого комичного персонажа французской литературы, достойного встать в один ряд с Фальстафом.

Гаргантюа и Пантагрюэль
=======================
1. Ужасающая жизнь Великого Гаргантюа
=====================================
В свое время Грангузье был превеселым малым и любил чистое вино и солонину не меньше, чем кто-либо другой на свете. Достигнув зрелых лет, он женился на Гаргамелле, дочери короля Парпальонского, — веселой и пригожей девице, которая умерла при родах сына.
Отправились они с соседями шумной гурьбой в Уиллоу-Гроув и там, на густой траве, пустились в пляс столь лихо, что любо-дорого было смотреть на их веселье. И пошли гулять кувшины да бочонки, замелькали кубки, зазвенели стаканы. «Наливай, подавай, наполняй, мешай. Дай-ка мне — без воды, вот так, дружище. Лихо опрокидываю эту чашу. Неси кларет, полный бокал, чтоб через край лился. Долой жажду! Ей-богу, кума, никак не могу войти во вкус! Простудилась, что ли, матушка? Давай потолкуем о питье. Что было раньше: жажда или питье? Жажда — ведь кто стал бы пить без жажды во времена невинности? А я пью — грешный человек! — пью, чтобы жажда не одолела. Пью наперед, чтоб утолить будущую жажду. Затянем песню, подхватим хором, заведем круговую! Пей вечно — и никогда не умрешь! А не пью — считай, что и не живу. Пей, а не то... Аппетит приходит во время еды, а жажда уходит во время питья. Природа не терпит пустоты. Глотай, это целебное снадобье!»
Именно в этот миг и родился Гаргантюа. Он не пищал, как это обычно делают младенцы, а громким, звучным и мощным голосом вопил: «Пить, пить, пить!» Крик этот был столь оглушителен, что разнесся по всей округе, охватив две провинции. Боюсь, вы не вполне верите в правдивость этого необычайного рождения. Верите вы или нет — мне всё равно. Но честный и здравомыслящий человек всегда верит тому, что ему говорят и что он читает.
Когда добрый Грангузье, весело пировавший в ту пору с гостями, услышал, как его сын требует питья, он воскликнул по-французски: «Que Grand Tu As et souple le gousier!» — что означает: «О, как велика и гибка твоя глотка!» Услышав это, собравшиеся решили, что ребенка и впрямь следует назвать Гаргантюа, ибо таковы были первые слова, произнесенные отцом при его рождении. Отец милостиво согласился; чтобы успокоить младенца, ему дали столько питья, что глотка его едва не треснула, а затем отнесли к купели и окрестили по обычаю добрых христиан.
Гаргантюа был столь велик уже в однодневном возрасте, что для снабжения его молоком требовалось семнадцать тысяч девятьсот тринадцать коров. Согласно старинным записям, хранящимся в счетной палате Монсоро, на его платье пошло девять тысяч шестьсот локтей синего бархата, а на башмаки — четыреста шесть локтей бархата пунцового; подошвы же для них были сделаны из шкур тысячи ста бурых коров; прочие части его одеяния соответствовали этим размерам. По воле отца Гаргантюа воспитывался и обучался всему, что подобает, а время проводил так же, как и другие дети той страны, — то есть пил, ел и спал; ел, спал и пил; спал, пил и ел.
В юности он усердно учился у весьма ученого мужа по имени магистр Тубал Олоферн; прозанимавшись с ним пять лет и три месяца, он достиг таких успехов, что научился произносить алфавит в обратном порядке. Примерно в это же время король Нумидии прислал Грангузье из Африки огромнейшую, исполинскую кобылу — таких свет еще не видывал. Она была величиной с шестерых слонов, масти темно-рыжей с серыми яблоками, но, главное, у нее был чудовищный хвост: он был ни много ни мало размером с колонну Святого Марса, высота которой, как вам известно, составляет восемьдесят шесть футов.
Увидев её, Грангузье сказал: «Вот как раз то, на чём можно отправить моего сына в Париж! Он поедет туда, узнает, чему учатся французские юноши, и со временем станет великим учёным!»
На следующее утро, разумеется, подкрепившись выпивкой, Гаргантюа пустился в путь. Он весело шел по большой дороге, пока не добрался до мест чуть выше Орлеана, где раскинулся лес длиной в тридцать пять и шириной в семнадцать лье. Лес этот изобиловал слепнями и шершнями до такой степени, что был сущим чистилищем для ослов и лошадей. Однако кобыла Гаргантюа славно отомстила за все муки, причиняемые ее сородичам. Едва она вошла в лес и подверглась нападению шершней, как пустила в ход хвост: она принялась хлестать им по сторонам и валить деревья с такой легкостью, словно косарь, скашивающий траву. С тех пор на том месте не осталось ни леса, ни шершневых гнезд, ибо вся эта земля превратилась в пастбище.
Наконец Гаргантюа прибыл в Париж и стал расспрашивать, какое там пьют вино и каким наукам обучают. Все парижане смотрели на него с великим изумлением. Ибо жители этого города по природе своей столь легкомысленны, праздны и никчемны, что какой-нибудь балаганный кривляка, торговец папскими индульгенциями или уличный скрипач собирают вокруг себя больше народу, чем самый достойный проповедник Евангелия. Толпа так докучала Гаргантюа, что ему пришлось искать убежища на башнях собора Нотр-Дам. Там он развлекался тем, что звонил в огромные колокола; ему пришло в голову, что они отлично подошли бы в качестве коровьих колокольцев для его кобылы, и он унес их к себе на постоялый двор.
Услышав это, весь народ Парижа поднял мятеж. Парижане, как известно, столь склонны к волнениям и бунтам, что иностранцы диву даются неразумию французских королей, не пресекающих подобные беспорядки, несмотря на те многочисленные беды, что проистекают из них изо дня в день. Знайте же, что народ собрался в местечке под названием Нель; там, обсудив и взвесив дело, горожане решили послать к Гаргантюа старейших и самых ученых своих мужей, дабы разъяснить ему, какой огромный и тяжкий ущерб терпят они из-за отсутствия своих колоколов. Вняв им, Гаргантюа вернул колокола на прежнее место, а в знак признательности за его любезность горожане вызвались содержать и кормить его кобылу столько времени, сколько ему будет угодно. И они отправили ее пастись в лес Бьер, хотя вряд ли она находится там поныне.
Несколько лет Гаргантюа учился в Париже у мудрого и искусного наставника; он достиг совершенства как в разнообразных мужских состязаниях, так и в самых разных науках. Затем его призвали вернуться на родину для участия в великой и страшной войне.

II. — Дивные деяния брата Жана
==============================
Война началась так: во время сбора винограда пастухи из владений Грангузье сторожили лозы, отгоняя скворцов, чтобы те не клевали ягоды. Увидев, что по большой дороге идут лернейские пирожники с десятью или двенадцатью возами пирогов, пастухи вежливо попросили их продать немного товара по рыночной цене. Однако пирожники вовсе не были склонны удовлетворить просьбу пастухов; более того, они грубо оскорбили их, обозвав болтунами, беззубыми, рыжими, пузанами, ротозеями, подлецами, олухами, грязными оборванцами и наградив прочими бранными прозвищами. И когда один добропорядочный пастух вышел вперед с деньгами, чтобы купить пирогов, грубый пирожник хлестнул его кнутом. Тогда крестьяне и их работники, сторожившие неподалеку ореховые деревья, прибежали с большими шестами и длинными палками и отколотили пирожников так, словно те были зеленой рожью.
Вернувшись в Лерне, пирожники пожаловались своему королю Пикрохолу, заявив, что во всем виноваты пастухи Грангузье. Пикрохол тут же пришел в ярость и, не вдаваясь в дальнейшие расспросы, велел объявить по всей стране, чтобы каждый под страхом виселицы явился в полдень при оружии к его замку. После этого его войско без всякого порядка и меры двинулось в поход, разоряя и уничтожая всё на своем пути. В ответ на мольбы о пощаде они твердили лишь одно: «Мы научим вас, как есть пироги!»
Разграбив городок Сёйе, они с диким шумом двинулись к аббатству. Обнаружив, что ворота надежно заперты и забаррикадированы, семь пеших отрядов и две сотни конных воинов сломали ограду и принялись опустошать виноградник. Бедные монахи в этом бедственном положении не знали, к какому святому взывать о помощи; они устраивали крестные ходы и распевали литании, молясь об избавлении от врагов. Но в то время в аббатстве жил монах по имени брат Жан Зубоскал — молодой, бравый, бойкий, дюжий, ловкий, прыткий, расторопный, смелый и решительный; высокий, с широким ртом и длинным носом; мастер бормотать утреню, скорый на обедню и неутомимый в бдениях — словом, истинный монах, каких свет не видывал с тех пор, как монашество стало монашеством. Услышав шум, поднятый врагами на винограднике, он вышел посмотреть, что там происходит, и, увидев, что они собирают виноград, из которого должно было получиться вино для аббатства на будущий год, пришел в страшный гнев. «Черт меня побери, — воскликнул он, — если они уже не порубили наши лозы так, что мы на долгие годы останемся без вина! Разве святой Фома Английский не погиб, защищая церковное достояние? И если бы я погиб за то же дело, разве не стал бы я тоже святым? Впрочем, умирать за него я не стану, а заставлю это сделать других».
Сбросив монашеское облачение, он схватил крест из дикой яблони — длиной с копье — и принялся яростно разить им врагов. Одним он вышибал мозги, другим отсекал руки и ноги. Он ломал им шеи, сносил головы, дробил кости, вминал ребра, пронзал и насаживал их на крест. Поверьте, это было самое жуткое зрелище, какое только доводилось видеть человеку. Одни умирали, не проронив ни слова; другие говорили, не умирая; иные умирали, продолжая говорить, а иные говорили, уже умирая. Столь громким был крик раненых, что настоятель и все монахи выбежали наружу и, увидев несчастных, при смерти, принялись их исповедовать. Но стоило исповеданным попытаться уйти, как брат Жан укладывал их наземь страшным ударом, приговаривая: «Эти люди исповедались и покаялись, а посему прямиком отправляются в рай!»
Так благодаря его доблести и отваге было рассеяно все то войско — числом в тринадцать тысяч шестьсот двадцать два человека, — что вторглось в монастырскую ограду. Гаргантюа, прибывший из Парижа на помощь отцу в войне против Пикрохола, прослышал о чудесных подвигах брата Жана, призвал его на помощь и с его помощью наголову разбил врага. Что сталось с Пикрохолом после поражения, сказать наверняка не могу, но мне сказывали, будто ныне он служит привратником в Лионе. Он вечно расспрашивает всех чужеземцев о пришествии Коккисигрю, ибо одна старуха предрекла, что с их появлением он будет восстановлен в своих королевских правах.

III. — Телемское аббатство
=========================
Гаргантюа был весьма доволен братом Жаном и хотел назначить его настоятелем нескольких монастырей в своих владениях. Однако монах заявил, что ни за что не возьмет на себя управление монахами. «Позвольте мне, — сказал он, — основать аббатство по собственному усмотрению». Эта мысль пришлась Гаргантюа по душе, и он предложил ему для этой цели все земли Телемские, что у реки Луары. Затем брат Жан попросил Гаргантюа учредить такой монашеский орден, который был бы полной противоположностью всем прочим. В те времена в женские монастыри принимали лишь тех, кто был безобразен, уродлив, глуп, горбат или порочен; в мужские же монастыри — только болезненных, низкого происхождения, слабоумных и тех, кто был в тягость своей семье. Поэтому было постановлено, что в аббатство Телемское будут принимать только красивых женщин с приятным нравом и только статных, красивых и хорошо сложенных мужчин. И поскольку тех, кто вступает в монашеские ордены, принуждают оставаться там до конца жизни, было решено, что все принятые в Телемское аббатство могут покинуть его, когда им будет угодно. А так как монахи и монахини давали три обета — бедности, целомудрия и послушания, — было установлено, что члены нового ордена могут владеть богатством, состоять в почетном браке и жить на свободе.
На постройку аббатства Гаргантюа выделил две миллионы семьсот тысяч восемьсот тридцать одну длиннорунную овцу, а на его содержание пожаловал ежегодную ренту в размере двух миллионов трехсот шестидесяти девяти тысяч пятисот четырнадцати розовых ноблей. В здании насчитывалось девять тысяч триста тридцать два покоя; каждые из них были снабжены внутренней комнатой, кабинетом, гардеробной, часовней и выходом в большой зал. В аббатстве также имелись великолепные обширные библиотеки и просторные картинные галереи.
Жизнь телемитов строилась не на законах и правилах, а исключительно по их собственной воле и желанию. Они вставали с постели, когда им было угодно; пили, трудились, ели и спали тогда, когда возникало желание. Никто ни в чем их не принуждал — такова была воля Гаргантюа. Их устав состоял из одного-единственного правила:

ДЕЛАЙ, ЧТО ХОЧЕШЬ

Ибо люди эти были свободны, благородного происхождения, хорошо воспитаны и вращались в достойном обществе; от природы они обладали внутренним побуждением, которое неизменно склоняло их к добродетели и удерживало от порока, — и это они называли честью. Когда же кто-либо изъявлял желание покинуть аббатство, он уводил с собой одну из дам, избравших его своим верным рыцарем, и они вступали в брак; и если прежде, в Телеме, они жили в согласии и дружбе, то в супружестве эта связь крепла еще более, так что они любили друг друга до конца своих дней так же пылко, как и в первый день свадьбы.

IV. Пантагрюэль и Панург
========================
В возрасте четырехсот восьмидесяти четырех лет у Гаргантюа родился сын от его жены Бадебек, дочери одного из королей Утопии. И поскольку в год рождения сына стояла сильная засуха, Гаргантюа дал ему имя Пантагрюэль: ведь «панта» по-гречески означает «все», а «грюэль» на арабском языке имеет то же значение, что и «жаждущий». К тому же Гаргантюа провидел, что Пантагрюэль однажды станет правителем жаждущего племени и что, если ему суждено прожить долгую жизнь, он достигнет весьма почтенного возраста.
Как и его отец, Пантагрюэль отправился учиться в Париж. Там его дух среди книг пылал, словно огонь в вереске, — столь неутомим и пламенен он был. Однажды, прогуливаясь за городской чертой, Пантагрюэль встретил человека статного, с прекрасным телосложением, но тяжко израненного и одетого в лохмотья.
«Кто ты, друг мой?» — спросил Пантагрюэль. «Что тебе нужно, и как тебя зовут?» Мужчина ответил ему на немецком, тарабарском, итальянском, английском, баскском, языке фонарей, голландском, испанском, датском, иврите, греческом, бретонском и латыни.
— Ну что ж, друг мой, — ответил Пантагрюэль, когда тот закончил, — умеешь ли ты говорить по-французски?
— Это я весьма охотно сделаю, сударь, — ответил он, — ибо зовут меня Панург, а родом я из Турени — цветущего сада Франции. Я только что вернулся из Турции, где побывал в плену; в горле у меня пересохло, а в животе пусто, так что, если вы поставите передо мной еду, вам будет любо-дорого посмотреть, как я за нее примусь.
Пантагрюэль проникся большой симпатией к странствующему школяру, привел его к себе домой и велел подать обильное угощение. Панург ел без передышки до самого вечера, а закончив трапезу, тут же лег спать и проспал до обеда следующего дня, так что ему понадобилось всего три шага и один прыжок, чтобы добраться от постели до стола. Панург был среднего роста, а нос его напоминал рукоятку бритвы. На вид он был человеком весьма статным и видным, но при этом — величайшим вором, пьяницей, гулякой и повесой во всем Париже. И все же лучшего малого было не сыскать, хотя он вечно затевал какие-нибудь проказы. Пантагрюэль, довольный им, пожаловал ему во владение сеньорию Сальмигондин, приносившую ежегодный твердый доход в 6 789 106 789 реалов, не считая непостоянной прибыли от продажи майских жуков и улиток, которая в среднем составляла 2 435 768 или 2 435 769 французских крон из Берри. В урожайные годы, когда на жуков и улиток был большой спрос, доход этот порой достигал 1 234 554 321 серафа, однако случалось такое не каждый год.
Новый владелец замка вел себя столь разумно и рачительно, что менее чем за две недели промотал все доходы своего владения за целых три года. Впрочем, тратил он их не на строительство церквей или основание монастырей, а на бесчисленные пирушки и веселые празднества, держа двери открытыми для всех добрых молодцев и хорошеньких девиц, заглядывавших к нему в гости.
Пантагрюэль, узнав об этом деле, ничуть не обиделся. Он лишь отвел Панурга в сторону и мягко указал ему, что если тот и дальше будет жить подобным образом, то разбогатеть ему вряд ли когда-нибудь удастся.
— Богатым? — отозвался Панург. — Неужто ты взялся за невозможное дело — сделать меня богатым? Будь благоразумен, как я: занимай деньги заранее — ведь никогда не знаешь, как все обернется.
«Но, — сказал Пантагрюэль, — когда же вы расплатитесь с долгами?»
«Упаси меня Боже когда-нибудь остаться без долгов, — ответил Панург. — Ведь если ты кому-то должен, этот человек будет день и ночь молиться о том, чтобы жизнь твоя была благословенной, долгой и счастливой. Опасаясь потерять свои деньги, он станет повсюду отзываться о тебе лишь с похвалой; более того, он будет неустанно подыскивать тебе новых кредиторов, надеясь, что с их помощью ты сможешь расплатиться с ним».
Пантагрюэль на это ничего не ответил. Панург же продолжал свою речь так: «Подумать только: ты набрасываешься на меня и попрекаешь моими долгами и кредиторами! А ведь именно этим я и горжусь, считая себя лицом почтенным, достойным уважения и внушающим трепет. Я сотворил нечто из ничего — целую вереницу милых и веселых кредиторов! Представь, как я счастлив, когда каждое утро вижу себя в их окружении — смиренных, подобострастных и полных благоговения. Ты спрашиваешь, когда я расплачусь с долгами? Да пусть меня унесет святой Баболен, если я не считал всегда, что долг — это связующее звено между небом и землей, единственный узел, скрепляющий род человеческий; без него все потомство Адама давно бы погибло. Мир без долгов! В нем воцарился бы хаос. Планеты, решив, что ничем не обязаны друг другу, сошли бы со своих орбит. Солнце перестало бы дарить свет земле. Не проливался бы дождь, не дул бы ветер, не было бы ни лета, ни урожая. Вера, надежда и любовь были бы изгнаны из такого мира; а что сталось бы с нашими телами? Голова не одолжила бы зрение своих глаз, чтобы направлять руки и ноги; ноги отказались бы носить голову, а руки перестали бы на нее трудиться. Жизнь покинула бы тело, и томящаяся душа устремилась бы ввысь — вслед за моими деньгами».
Напротив, я с удовольствием нарисую вашему воображению иной мир, где каждый дает в долг и каждый сам имеет долги. О, какая гармония воцарится среди людей! Я теряюсь в этих размышлениях. Между людьми воцарятся мир, любовь, привязанность и верность; пиры, радость и веселье; золото, серебро и товары будут переходить из рук в руки. Не будет ни судебных тяжб, ни войн, ни распрей. Всё будет хорошо, всё будет прекрасно, всё будет справедливо. Поверьте мне: давать в долг — дело божественное, а иметь долги — добродетель героическая. Но и это еще не всё. Мы ведь кое-что должны и потомкам.
«Что это?» — спросил Пантагрюэль.
«Задача его создать, — ответил Панург. — Я намерен жениться и завести детей».
«Нам следует вопросить Оракула Божественной Бутылки, — воскликнул Пантагрюэль, — прежде чем вы пуститесь в столь опасное предприятие. Пойдемте же готовиться к плаванию».

V. — Божественная Бутылка
=========================
Пантагрюэль знал, что добраться до Оракула Божественной Бутылки можно лишь совершив опасное плавание по неведомым морям и мимо диковинных островов. Однако, не устрашившись этого, он снарядил в Сен-Мало огромный флот и отправился в путь — мимо мыса Доброй Надежды, к Стране Фонарей. Во время плавания, когда они миновали пустынные земли папофигов и благословенный остров папоманов, Пантагрюэль услышал в воздухе голоса, и кормчий сказал ему: «Не бойтесь, государь! Мы находимся у границ ледяного моря, где минувшей зимой произошло великое сражение между аримаспами и нефелибатами. Крики воинов, ржание коней и весь шум битвы застыли тогда в воздухе, а теперь, с наступлением тепла, они оттаивают и вновь превращаются в звуки».
«Смотри, — сказал Пантагрюэль, — вот такие, что еще не оттаяли». И он бросил на палубу целые пригоршни замерзших слов, похожих на разноцветные леденцы. Панург согрел некоторые из них в руках, и они растаяли, словно снег, превратившись в бессвязную тарабарщину. Панург попросил Пантагрюэля дать ему еще, но тот ответил, что разбрасываться словами — удел влюбленных.
— Тогда продай мне немного, — воскликнул Панург.
«А это — дело адвоката», — заметил Пантагрюэль. И все же он бросил на палубу еще три или четыре пригоршни слов; едва они оттаяли, как вокруг корабля вновь загремели звуки битвы.
Отсюда Пантагрюэль направился прямо к Стране Фонарей и достиг желанного острова, где находился Оракул Бутылки. На фронтоне дорического портала чистым золотом была высечена надпись: «В вине — истина». Благородная жрица Бахука проводила Панурга к храмовому источнику, в котором покоилась Божественная Бутылка. Когда он исполнил вокруг нее три вакхических танца, жрица бросила в источник волшебный порошок; вода в нем бурно закипела, а Панург опустился на землю в ожидании прорицания. Сначала из Божественной Бутылки раздался гул, напоминающий жужжание пчел при рождении, а следом за ним послышалось слово: «Пей!»
Затем жрица наполнила этой чудесной водой небольшие кожаные сосуды и, вручив их Панургу и Пантагрюэлю, произнесла: «Если вы обратили внимание на надпись над вратами храма, то теперь знаете, что истина сокрыта в вине. Сами же и истолкуйте смысл своего предприятия; а теперь ступайте, друзья, под покровительство той интеллектуальной сферы — центр которой повсюду, а окружность нигде, — которую мы именуем Богом. Куда же подевалось искусство низводить с небес гром и небесный огонь, некогда открытое мудрым Прометеем? Вы, безусловно, утратили его. Ваши философы, сетующие на то, что всё уже было описано древними и им самим нечего изобретать, явно заблуждаются. Если же они посвятят свои труды и изыскания поиску, вознося молитвы Всевышнему Богу (которого египтяне называли Сокрытым и Таинственным и, взывая к Нему под этим именем, молили явить и открыть Себя им), то Он — отчасти при содействии добрых Фонарей — дарует им познание Себя и Своих творений. Ибо все философы и древние мудрецы считали, что для надежного и благодатного шествия по пути богопознания и обретения мудрости необходимы два условия: благость Божия и общение с людьми».
А теперь ступайте с Богом, и да будет Он вашим путеводителем».
РИД
==============
(08.06.1814-11.04.1884)
======================
Чарльз Рид начал свою писательскую карьеру сравнительно поздно. Он родился 8 июня 1814 года в Ипсдене в семье английского помещика и готовился к юридической карьере, поступив в 1843 году в «Линкольнс-Инн». Его литературный путь начался с драматургии; примечательно, что он сам пожелал, чтобы в надгробной надписи, перечисляющей его труды, слово «драматург» стояло на первом месте. Его первая пьеса, «Битва дам» (The Ladies' Battle), была поставлена ;;в 1851 году, однако настоящая слава драматурга пришла к нему лишь в ноябре 1852 года после выхода пьесы «Маски и лица» (Masks and Faces) — произведения, которое он впоследствии переработал в прозу под названием «Пег Уоффингтон» (Peg Woffington). Период с 1852 года вплоть до смерти писателя, наступившей 11 апреля 1884 года, — это, по сути, история создания множества романов и пьес. Как и многие другие произведения Чарльза Рида, роман «Твердая монета: реалистический роман» (Hard Cash, a Matter-of-Fact Romance) носил социально-обличительный характер: он был написан с целью вскрыть злоупотребления, связанные с законодательством о душевнобольных и порядками в частных психиатрических лечебницах. Роман, первоначально озаглавленный «Очень твердая монета» (Very Hard Cash), сначала публиковался по частям в журнале «All the Year Round» под редакцией Чарльза Диккенса; хотя в таком формате он не имел оглушительного успеха, его публикация отдельной книгой в 1863 году принесла автору заслуженное и громкое признание. Выход «Твердой монеты» — романа, ставшего продолжением сравнительно незамысловатой повести «Люби меня понемногу, но долго» (Love me Little, Love me Long), — вызвал волну резкой критики со стороны некоторых представителей медицинского сообщества; Рид отвечал на эти нападки с присущей ему страстностью и энергией. Его участие в кампании против злоупотреблений в сфере психиатрического законодательства не ограничилось публикацией этого романа: он проводил собственные расследования ряда случаев незаконного заточения людей в лечебницы под предлогом душевной болезни.

Твердая монета
==============
1... — Семьи Додд и Харди
=========================
Несколько лет назад в загородном доме, утопавшем в снегу и расположенном неподалеку от крупного торгового порта Баркингтон, жила счастливая компания: дама средних лет, но всё еще обаятельная, двое ее молодых друзей и один гость, наведывавшийся время от времени.
Этой дамой была миссис Додд; её редким гостем — муж, капитан судна Ост-Индской компании; а друзьями — двадцатилетний сын Эдвард и девятнадцатилетняя дочь Джулия.
Миссис Додд была любимой спутницей и самым близким другом для обоих своих детей. Сами же они разительно отличались друг от друга. Эдвард был красив и мужественен — и только; он мог с ходу перемахнуть через высокую ограду, мог грести весь день напролёт, а потом всю ночь танцевать, — но при этом был совершенно неспособен выучить урок, даже если бы от этого зависела его жизнь.
В его сестре Джулии светились скромность, ум и, прежде всего, жизнерадостность, превращавшие её в живой солнечный луч.
Она усваивала уроки с поразительной быстротой, и миссис Додд сама занималась ее образованием от начала до конца; а вот Эдварда она отправила в Итон, где он добился больших успехов — в гребле и крикете.
Несмотря на его серьезные предостережения — «знаешь, мама, у меня нет склонности к наукам», — его все же отправили в Оксфорд, и вскоре он убедился, что лучшего места для применения своих способностей не найти. Уверенно продвигаясь в той области знаний, к которой у него был явный талант, он вскоре стал в университете столь же заметной фигурой, как и любой другой студент его колледжа — за одним-единственным исключением. Как ни странно, этим исключением был его земляк, значительно превосходивший Эдварда по положению в университетской иерархии, хотя и не по возрасту. Юный Альфред Харди был признанным лидером кружка усердных студентов; он всячески подчеркивал, что прежде всего предан учебе, а греблей и крикетом занимается лишь для того, чтобы избежать утомительного безделья.
Эдвард издали с восхищением взирал на этого юного Аполлона, увенчанного пестрым лавровым венком, превозносил его и во всех своих письмах рассказывал о его триумфах; сам же юноша, не считавший достойным поклонения ничего земного, кроме разума, не испытывал особого влечения к Эдварду — до тех пор, пока в Хенли не увидел Джулию; и вот — для него забрезжила подлинная жизнь. Остаток семестра он провел в состоянии блаженного упоения, часто навещал Эдварда, проявлял к нему живейший интерес и считал дни до того момента, когда ему предстояло на четыре месяца оказаться в одном городе со своей возлюбленной. Уже через месяц после прибытия в Баркингтон он получил разрешение миссис Додд просить у отца согласия на помолвку с Джулией, но получил решительный отказ; все попытки сына убедить мистера Харди — будь то расспросы, вспышки досады, мольбы или логические доводы — оказались тщетными. Отец не желал объяснять причин своего решения. Однако миссис Додд, давно знавшая его, почти не сомневалась в истинных мотивах и день и ночь следила за дочерью, пытаясь понять, что возьмет верх — любовь или гордость; ею двигало материнское чувство, готовое на все ради счастья своего ребенка. Поняв, что на карту поставлено именно счастье дочери, она объяснила ей, что знает, в чем заключаются возражения мистера Харди, и что по возвращении ее мужа эти препятствия будут устранены. «Милая моя, — сказала она, — молись о благополучном возвращении отца, ибо от него — и только от него — зависит твое счастье, как зависит и мое».
На следующий день миссис Додд два часа гуляла с Альфредом, и под влиянием ее благотворного участия в нем, как прежде в Джулии, вновь ожила надежда. Эта мудрая женщина спокойно оговорила условия: ему не следовало приходить к ним домой без ее приглашения — разве что ради сообщения новостей о судне «Агра», — но разрешалось писать раз в неделю, вкладывая в письмо несколько строк для Джулии. Услышав это, он назвал ее своим лучшим, самым дорогим и милым другом — своей матерью. Эти слова тронули ее. До сих пор он был для нее лишь тем, кого любила ее дочь. На глазах у нее выступили слезы.
«Мой бедный, сердечный мальчик, оставшийся без матери, — сказала она, — молись о благополучном возвращении моего мужа».
И вот теперь еще одна пара ясных глаз с тоской устремилась к морю — туда, где к родным берегам держала путь «Агра».

II. — Злодейство Ричарда Харди
==============================
В тот момент Ричард Харди был последним человеком в Баркингтоне, который мог бы отказаться видеть Джулию Додд — обладательницу солидного состояния, исчисляемого пятизначной суммой, — своей невесткой.
Великий банкир стоял, являя собой в глазах окружающих воплощение богатства и незыблемости — хотя на деле был готов рухнуть от малейшего прикосновения и, более того, сам обрек себя на гибель, ибо теперь его единственной игрой стало банкротство. Это был глубоко несчастный человек — куда более несчастный, чем его сын, чьему счастью он чинил препятствия; и ничто не терзало его так мучительно, как тот факт, что он позаимствовал пять тысяч фунтов из доверительного капитала своих детей и безвозвратно их растратил. Женитьба сына неизбежно привела бы к разоблачению: юристы стали бы изучать условия трастовых фондов и тому подобное.
Когда сын объявил о своей привязанности к девушке, жившей в пригородном особняке, это стало для отца страшным ударом; однако, если бы Альфред сообщил, что семья невесты готова выделить молодым солидное приданое — пятизначную сумму, — отец встретил бы известие о свадьбе с тайным ликованием: ведь тогда он смог бы воззвать к великодушию Альфреда и избавиться от того самого долга, что не давал ему покоя.
В течение нескольких месяцев он целыми днями корпел над бухгалтерскими книгами, составляя фальшивый балансовый отчет. Подозревая, что кассир наблюдает за ним, он в один прекрасный день вежливо, но безапелляционно уволил его и продолжал вести бухгалтерию с исключительным достоинством. Ярость сменилась мужеством, и кассир дал ему понять, что он - бедный, всеми презираемый Ной Скиннер - хранил подлинные бухгалтерские книги, в то время как сам готовил фальшивые.
Он оказался в зависимости от своего слуги; пришлось поступиться гордостью и начать льстить Скиннеру — и вскоре он понял, что именно так можно сделать того своим послушным орудием. Он стал его сообщником, и тогда хозяин открыл ему всё, что невозможно было от него утаить. В этот момент доложили о приходе капитана Додда. Мистер Харди объяснил своему новому союзнику, какая опасность грозит ему со стороны мисс Джулии Додд.
«А теперь, — сказал он, — женщины послали отца, чтобы разжалобить меня. Мне станут твердить, что его дочь умрет, если не получит моего сына».
Но вместо убитого горем отца, которого он ожидал увидеть, вошел бравый моряк со смуглым лицом, раскрасневшимся от торжества и волнения; он сердечно протянул руку и почти прокричал бодрым голосом: «Ну вот, сударь, я и вернулся — только что сошел на берег и первым делом к ;;вам, даже раньше, чем к собственной жене; каково, а?»
Харди, озадаченный, пристально смотрел на собеседника, не теряя настороженности; тем временем Дэвид Додд достал свой бумажник и — движимый гордостью и тем лихорадочным возбуждением, что не покидало его (на щеках у него всё это время алели два пятна), — в нескольких ярких словах поведал этой холодной паре историю его злоключений: о фирме в Калькутте, о двух пиратах, об урагане, о кораблекрушениях и о «сухопутных акулах», от которых он сумел сберечь этот бумажник. «И вот он здесь, в целости и сохранности, вопреки всем опасностям; прошу вас, будьте добры, возьмите его на хранение».
Затем он открыл бумажник; мистер Харди бегло пересчитал банкноты и векселя и сказал, что сумма составляет 14 010 фунтов 12 шиллингов 6 пенсов.
Додд попросил квитанцию, и пока её выписывали, сердце бедняги переполнялось чувствами.
«Видите ли, это состояние моих детей; я и гроша из него не считаю своим. Оно принадлежит моей маленькой Джулии — благослови её Господь, — настоящему цветку, краше которого не сыскать; и моему мальчику Эдварду — честнейшему юноше, каких свет не видывал. Да и как могло быть иначе? Разве могли они не унаследовать красоту и доброе сердце, будучи её детьми? Вот я, старый простак, расхваливаю собственную кровь и плоть, но вы же знаете, каково нам, отцам: сердца наши так переполнены любовью к этим милым созданиям, что чувства невольно вырываются наружу. Представьте, как я счастлив, что сумел уберечь их состояние от земельных стервятников и передать его в надёжные руки честного человека».
Скиннер вручил ему расписку.
«Вот и славно, милый сударь; теперь у меня с души словно камень свалился. Прощайте, пожмите мне руку. Да благословит вас Бог! Да благословит Он вас обоих!» С этими словами он вышел и поспешил к «Альбион-вилле».
Десять минут спустя дверь распахнулась, и на пороге возник Дэвид Додд, выглядевший ужасно. Казалось, от гнева и тревоги он стал черно-белым. С огромным трудом сдерживая волнение, он произнес: «Я передумал, сэр; я хочу вернуть свои деньги».
Альфред стиснул зубы и ответил, что его отцу меньше всего подобает поздравлять себя с бедой, постигшей семью, в которую он сам стремился войти, — особенно теперь, когда на их долю выпали несчастья, которые ему предстояло разделить.
— Тем хуже для вас, — спокойно вставил мистер Харди.
— Ибо я сильно опасаюсь, что именно вы — причина этого несчастья.
Я действительно не знаю, на что вы намекаете.
Сын в упор посмотрел на отца и сказал:
— О четырнадцати тысячах фунтов, сударь!
Один невольный взгляд подтвердил подозрения Альфреда; не в силах больше разоблачать отца, он вышел в ночную тьму — глубоко потрясенный и исполненный благородной скорби.

III. — Альфред в заключении
===========================
Наконец Альфред решил, что справедливость должна восторжествовать, и поделился своими подозрениями с семейством Додд. Здравый смысл Эдварда сразу подсказал решение: поскольку именно муж Джулии больше всех пострадал бы от мошенничества старшего Харди, младший Харди должен был оформить свои десять тысяч фунтов на имя Джулии и жениться на ней, как только достигнет совершеннолетия. Альфред с радостью согласился, хотя про себя решил, что деньги будут оформлены на родителей Джулии; подготовка к свадьбе пошла полным ходом.
Но в день свадьбы свадебная процессия тщетно ждала жениха, и Эдвард побежал к нему на квартиру, чтобы привести его.
Он вернулся один, белый от ярости, поспешно усадил оскорбленную невесту и ее мать в экипаж, и они поехали домой, словно с похорон. Да, это и были похороны: ведь в тот день милейшая девушка Англии похоронила свои надежды, свой смех и цветущую весну своей юности.
Как можно скорее это убитое горем трио перебралось в Лондон, где миссис Додд стала портнихой, а Эдвард — пожарным.
Действительно, Альфред получил письмо, написанное женской рукой, но оно было от уволенной служанки его отца; она предлагала сообщить сведения о 14 000 фунтах стерлингов, если он на следующее утро приедет в дом, расположенный милях в десяти оттуда. Посчитав, что успеет съездить туда и вернуться в церковь вовремя, он отправился в путь со всем своим багажом — лишь для того, чтобы оказаться запертым в сумасшедшем доме.
Он отчаянно сопротивлялся, но вскоре был повержен; его оставили в наручниках, со связанными ногами и пристегнутым к койке — беспомощнее спеленатого младенца. Он лежал в своей мрачной камере, безмолвный, словно мертвец; его охватывал все более глубокий ужас, сменявшийся то вспышками ярости, то приступами отчаяния. Что подумает его Джулия? Он кричал, вопил, молился. Ему виделся ее образ — прекраснее, чем когда-либо, в белом платье; она ждала его, и на ее дивном лице читалась нежная тревога. Пробило половину одиннадцатого. Он бился, корчился, сотрясая стены камеры, и раздирал себе кожу в кровь, — но всё было тщетно. Ни ответа, ни помощи, ни надежды.
Со временем здравый смысл подсказал ему, что единственный шанс на спасение — это сохранять спокойствие: ведь его не могли долго держать взаперти как безумного, если он был в здравом уме. Однако все попытки убедить надзирателей в своей нормальности оказались тщетными: письма, казалось, уходили по назначению, но ответов не приходило, а обращения к инспектирующим судьям не давали никакого результата. Ответственность лежала на тех, кто подписал медицинские заключения, но он даже не мог узнать, кто именно это сделал. После долгих месяцев, потраченных на то, чтобы разжалобить одних и подкупить совесть других, он был уже на пороге побега, когда его перевели в другую лечебницу. Там не было жестокости, но царил неусыпный надзор; и когда ему почти удалось убедить врача признать его выздоровевшим, его снова перевели — в заведение, где порядки были, пожалуй, еще более жестокими, чем в первом.
Однажды он обнаружил, что заперт в своей комнате. Это было необычно: ведь, хотя на словах его и называли безумцем, все их поступки свидетельствовали о том, что его считают здравомыслящим. Он решил, что в доме находятся члены комиссии; узнай он, кто на самом деле оказался в доме, он бы в исступлении колотился о дверь, пока не расшибся бы насмерть.
За обедом появился новый пациент — очень тихий и кроткий человек с красивыми, мягкими карими глазами, напоминавшими глаза безобидного зверя. Альфреду удалось сказать ему несколько приветливых слов; новичок коснулся пряди волос на лбу и представился: Уильям Томпсон, добавив с простодушной гордостью: «Матрос первого класса, только что прибыл на борт, ваша честь».
Ночью Альфреду приснилось, что он слышит нежный, мягкий голос Джулии, обращающийся к нему; но, увы, это оказался матрос. Больше он не спал, а лишь лежал и вздыхал.
Когда надзиратель сказал ему, что это Дэвид Додд, Альфред удвоил усилия, стремясь вырваться на свободу, и наконец один из сторожей согласился помочь ему выбраться. Он сидел на кровати, полностью одетый и полный надежд, с деньгами в кармане, ожидая своего избавителя. Каждое мгновение он ждал, что вот-вот услышит, как в замке поворачивается ключ.
Затем потянуло гарью, послышался топот бегущих ног. «Пожар!» — раздались мужские голоса. Над головой затрещало пламя; Дэвид бросился к окну, ударом руки разбил стекло и отпрянул назад. Он попытался снова и ухватился за оконную раму, но та поддалась, и он упал, едва не потеряв сознание от удара. Пламя теперь страшно ревело, и Дэвид, решив, что это буря, принялся отдавать соответствующие команды. Альфред умолял его опомниться; наконец ему удалось заставить Дэвида опуститься на колени и вместе с ним вознести молитву. Дэвид оставил всякую надежду и приготовился к смерти.
Бах! Словно вылетев из пушки, сквозь окно ворвалась фигура в шлеме и с веревкой в ;;руке; человек твердо и властно встал на пол. Лица всех троих оказались рядом, и Эдвард узнал своего отца и Альфреда Харди. Эдвард привязал веревку к кровати и подтянул веревочную лестницу, крикнув: «Ну же, скорее, спасайтесь!» Но бедняга Дэвид счел это бегством с корабля и заупрямился — до тех пор, пока Альфред не заверил его, что таков приказ капитана. Тогда он коснулся пальцами лба, отдавая честь Эдварду, и спустился по лестнице. Следом за ним пошел Альфред.
Их тут же охватили любопытство и сочувствие, и им пришлось пожать сотни рук.
«Потише, добрые друзья; не разлучайте нас», — сказал Альфред.
«Это надзиратель», — сказал кто-то из толпы, и все помогли им добраться до задней двери.
Альфред бросился бежать через поля, спасая свою жизнь. К его ужасу, Дэвид последовал за ним, весело крича: «Вперед, приятель, я чую запах открытого моря».
«Тогда пошли!» — крикнул Альфред, сам уже почти обезумев; и они бежали сломя голову всю ночь напролет. Свобода!

IV. — В спокойные воды
======================
Окрыленный свободой, Альфред вынашивал смелые планы: он собирался привлечь к ответу собственного отца и врача, чтобы смыть с себя позорное клеймо, которым они его заклеймили. А попутно он намеревался вылечить Дэвида и вернуть его семье. Они мчались к морю, чувствуя себя в полной безопасности. Но в Фолкстоне Дэвид исчез; узнав в ходе лихорадочных поисков, что за ним охотится «еще одна сторона» — жена «безумного джентльмена», — Альфред первым же поездом отправился в Лондон, подавленный и уязвленный. Впрочем, Дэвид был в надежных руках, а Альфреда ждало благородное дело — любовь и справедливость.
Он немедля поручил ведение своих дел адвокату и всецело отдался мыслям о любви. После бурного столкновения с бывшими похитителями и чудесного спасения от плена, когда он наслаждался блаженством в обществе Джулии, внезапно и в полном отчаянии вернулась ее мать. Дэвид бесследно исчез. Влюбленные вновь оказались разлучены, и снова на помощь пришел здравый смысл Эдварда. Альфред вернулся в Оксфорд готовиться к экзаменам на диплом с отличием, а Джулия — к своим обязанностям по посещению бедных семей, в то время как судебное разбирательство бесконечно затягивалось. Альфред уже начал сомневаться, что суд присяжных вообще состоится; и когда наконец, после множества переносов, процесс начался, он как раз сдавал экзамены в университете и отказался явиться, пока его адвокат фактически не начал изложение дела. Ответчиком выступал дядя Альфреда, мистер Томас Харди, поскольку было доказано, что именно он санкционировал арест племянника.
Для поисков мистера Баркингтона — невзрачного человека, жившего в районе Джулии и, по мнению адвокатов, способного оказаться полезным, — был нанят сыщик; когда судебный процесс был уже в самом разгаре, этот человек в сильном волнении привел всех в трущобы Вестминстера. Мистер Баркингтон, он же Ноа Скиннер, разыскивался другим клиентом этого сыщика.
Комнату наполнял едкий чад; за столом сидела мумифицированная фигура человека, давно погибшего от угара; в руке у него была банковская квитанция на имя Дэвида Додда, эсквайра, на сумму 14 000 фунтов стерлингов. Адвокат как раз передавал этот документ Джулии — он только что обнаружил завещание, по которому Скиннер оставлял ей всё свое имущество и свое благословение, — когда раздался торжественный голос: «Нет, это мое».
Громкий крик вырвался из сердца Джулии, и в то же мгновение она повисла на шее у отца. Эдвард смог лишь пожать ему руку. Сердце подсказывало им: Небеса вернули им отца — и вернули его в здравом уме.
Альфред Харди выскользнул наружу и помчался, словно олень, чтобы сообщить об этом миссис Додд.
Муж и жена остались наедине в комнате миссис Додд. Ничьи глаза не дерзнули стать свидетелями столь странной, столь священной сцены.
По своей наивности они полагали, что дело «Харди против Харди» теперь завершено, поскольку капитан Додд готов был подтвердить вменяемость Альфреда; однако адвокат посоветовал им не подвергать капитана волнению, неизбежному при даче показаний в суде.
Ответчик, мистер Томас Харди, помог Альфреду выиграть дело, признавшись под присягой, что его брат Ричард заявил: «Если ты не упечешь Альфреда в сумасшедший дом, я сам упечу туда тебя».
Присяжные вынесли решение в пользу истца, Альфреда Харди, и присудили ему 3000 фунтов стерлингов в качестве возмещения ущерба. Публика встретила вердикт бурным ликованием, и в этот самый момент адвокат Альфреда объявил, что его подзащитный только что получил диплом с отличием в Оксфорде.
Мистер Ричард Харди вернул 14 000 фунтов стерлингов, а несколько лет спустя умер, одержимый навязчивой идеей, что остался без гроша, хотя на самом деле владел 60 000 фунтов.
Альфред женился на Джулии и с согласия супруги взял отца жить к себе. Затем он решил полностью возместить убытки всем, кто пострадал от краха банка; со временем банк возобновил работу, а его управляющим партнером стал Эдвард Додд. В конечном счете все кредиторы Ричарда Харди получили причитающиеся им деньги. Альфред занялся политикой и стал членом парламента от Баркингтона; и я не позавидую тому, кто попытается лишить его этого места.
Никогда не поздно исправиться
=============================
Роман «Никогда не поздно исправиться» (подзаголовок — «Повесть, основанная на фактах»), опубликованный в 1856 году, — это, подобно «Твердой монете», произведение с определенной социальной целью: в данном случае автор стремился показать злоупотребления, связанные с тюремным режимом в Англии и Австралии. Многие фрагменты, описывающие жизнь в Австралии, отличаются исключительной яркостью и образностью; они свидетельствуют о том, что Чарльз Рид занимал видное место в ряду романистов своей эпохи — пусть и не в первых ее рядах.

1. — В Беркшире
===============
Джордж Филдинг вместе с братом Уильямом возделывал ферму «Гроув» — пожалуй, самую скверную во всем Беркшире. Она занимала четыреста акров, сплошь пахотной земли, но по большей части тощей и закисленной. Сделка оказалась неудачной, и фермера — человека трезвого, умного, гордого, ранимого и невезучего — остается лишь пожалеть.
Сюзанна Мертон была красива и добра; они с Джорджем Филдингом считались женихом и невестой, однако в последнее время старик Мертон неизменно холодно реагировал, стоило дочери упомянуть имя этого молодого человека.
Уильям Филдинг, брат Джорджа, был влюблен в возлюбленную своего брата, но никогда не смотрел на нее иначе как украдкой; он знал, что не имеет права ее любить.
В то время как дела Джорджа Филдинга неуклонно шли под откос — дошло до того, что даже банк отказал ему в кредите, — мистер Медоуз, начинавший когда-то простым возчиком, к сорока годам стал богатым торговцем зерном и землемером.
Этот Джон Медоуз не был обычным человеком. У него была холодная голова и железная воля, и он обладал душой бизнеса - методичностью.
Медоуз пользовался всеобщим уважением, и никто не ценил его выше, чем старик Мертон. Более того, Мертону казалось, что Джон Медоуз стал бы лучшим зятем, чем Джордж Филдинг.
Настал день, когда на ферму Филдинга наложили взыскание за неуплату аренды; так уж вышло, что именно в этот день Сьюзен с отцом приехали обедать в «Гроув». Старый Мертон, зная, как обстоят дела, прямо высказал всё Джорджу.
Надеюсь, в вас достаточно мужского достоинства, чтобы не жить за счет женщины; а если нет — то во мне хватит решимости не допустить, чтобы девушка вас содержала. Если Сьюзен выйдет за вас, то ей придется кормить вас, а не вам — её.
— Это от Сюзанны — и от вас тоже? — спросил Джордж, и губы его дрогнули.
— Сюзанна — послушная дочь. Она поддержит всё, что я скажу.
Это был второй удар для Джорджа Филдинга. Третьим ударом в тот день стал арест мистера Робинсона, жившего в «Гроуве» в качестве постояльца. Мистер Робинсон одевался хорошо — пожалуй, даже слишком хорошо, — но местные деревенские жители почему-то отказывались признавать в нем джентльмена. Джордж проникся большой симпатией к своему постояльцу, и мистер Робинсон отвечал ему такой же искренней дружбой. И вот теперь оказалось, что те глупцы, которые отзывались о Робинсоне с пренебрежением, были правы, а он, Джордж Филдинг, — ошибался. На его глазах, под ухмылки двух десятков глазеющих зевак, на Томаса Робинсона — он же Скотт, профессиональный вор, — надели наручники и увезли в окружную тюрьму.
Это окончательно сломило Джорджа. Предложение отправиться в Австралию вместе с младшим сыном соседнего землевладельца — предложение, которое он прежде игнорировал, — было теперь принято.
Старик Мертон одобрил это решение; когда же дочь стала умолять его не отпускать Джорджа, он прямо заявил им обоим:
— Сюзанна! Парень, может, и считает меня своим врагом, но это не так. Моя дочь не выйдет замуж за разорившегося фермера; но принеси ты домой тысячу фунтов — всего одну тысячу, — чтобы доказать мне, что ты не дурак, и ты получишь мою дочь, а она — мое благословение. — И старый фермер скрепил это обещание рукопожатием с Джорджем.
Медоуз ликовал, полагая, что, пока Джордж будет в Австралии, он сможет добиться своего и от Сюзанны, и от старика Мертона. Он забыл об одном человеке — старом Исааке Леви, которого сделал своим непримиримым врагом, настояв на его выселении из дома, где тот жил. Медоуз, купив этот дом, собирался поселиться в нем сам и с презрением отнесся к мольбам и просьбам старого еврея. Лишь вмешательство Джорджа Филдинга — в тот самый день, когда сам он потерпел крах, — спасло старика Леви от физической расправы со стороны Медоуза. И вот, пока Джордж изнемогал под ударами судьбы, он обрел друга в лице Айзека Леви.
Перед отплытием Джордж пообещал Уильяму, что больше не будет помышлять о Сьюзен как о возлюбленной.
«С этой минуты она мне сестра — и ничего больше, — заявил он. — И пусть иссохнут моя рука и сердце, если я или кто-либо другой отнимет ее у тебя — кто бы то ни было! Скорее я сотню раз умру у ног сотни людей, чем позволю им отнять ее у тебя, пока я здесь».
Уильям следил за Медоузом, но вскоре сам попал в его цепкие лапы. Ведь Джон Медоуз ссужал деньгами фермеров, попавших в беду, принимая в залог стога сена, фургоны, права аренды и тому подобное; своим агентом в этих сделках он сделал немолодого, сомнительной репутации адвоката по имени Питер Кроули — хитрого дурака и пьяницу.
Сначала Уильям Филдинг, а затем и старик Мертон оказались крупными должниками Питера Кроули — а значит, и Джона Медоуза; ведь Мертона, вполне состоятельного фермера, друг Медоуза вовлек в опрометчивые и губительные спекуляции.
А тем временем Джордж Филдинг уехал в Австралию, чтобы заработать тысячу фунтов на земледелии и откорме скота и жениться на Сьюзен. Сьюзен, оставшись дома, часто предавалась задумчивости и всегда тревожилась, но не падала духом. Медоуз влюблялся все сильнее, но ревниво скрывал свои чувства; он остерегался Айзека Леви и Уильяма, возлагал надежды на время, случай и неспособность Джорджа сколотить состояние, а также зорко следил за всеми и плел тонкие интриги, стремясь подчинить себе каждого, кто мог бы помочь ему в достижении цели или помешать ей. Дела Уильяма Филдинга шли все хуже, тогда как Медоуз преуспевал; он сумел совладать со своей страстью, постепенно заменив ее чувством, подобающим будущему зятю. Не прошло и полутора лет, как Уильям счастливо женился на дочери другого местного фермера.

II. В тюрьме
============
При начальнике тюрьмы Хоусе в тюрьме города ---- процветала система полной изоляции и молчания, и местные мировые судьи всецело одобряли этот порядок. По мнению Хоуза и судей, главной целью тюрьмы было суровое наказание, карающее и тело, и дух.
Том Робинсон не сидел в тюрьме уже четыре года; хотя он был наслышан о переменах в тюремных порядках, на собственном опыте с ними еще не сталкивался. Поэтому, когда вместо шумных приветствий таких же, как он, «лихих парней» его препроводили в ослепительно белую камеру и разъяснили обязанности — а также предупредили о тяжком наказании, грозящем за малейшее пятнышко грязи на стенах или полу, — Томас растерялся, и его охватило недоброе предчувствие. К своему ужасу, он обнаружил, что режим строгой изоляции соблюдается даже в тюремной церкви, где для каждого заключенного была отведена своего рода «караульная будка», а часовая прогулка, во время которой раньше можно было перекинуться словом с товарищами, теперь исключала всякое общение.
Надзиратели были угрюмы и неприветливы, и часы тянулись мучительно долго для этого деятельного человека. В конце концов Робинсон был вынужден обратиться к начальнику тюрьмы с просьбой определить его на тяжелые работы.
— Мы сами решим, когда это сделать, — сказал начальник с многозначительной улыбкой. — Прежде чем тебе станет лучше, тебе придется хлебнуть лиха, дружище.
На десятый день Робинсон попытался перемолвиться словом с заключенным в тюремной церкви, за что его отправили в карцер.
Робинсон был человеком незаурядных способностей, наделенным талантом, а также смелостью и энергией, проявляющимися в действии, однако ему недоставало той стойкости, которая позволяет переносить тяжкие испытания. Когда его вывели из карцера после шести часов заточения, он был бледен как полотно, а все его тело сотрясала сильная дрожь.
На следующий день врач доложил, что заключенный № 19 — это был Робинсон — угасает, и в ответ на это Хоуз отправил его работать в саду. Этот небольшой физический труд спас человеку жизнь и рассудок. Затем день или два он мыл коридоры и изготавливал щетки, а после этого его поставили к «рукоятке». Это был механизм, состоявший из вертикального столба с железной рукояткой; работать с ним нужно было так же, как деревенские жители поднимают ведро из колодца.
«Тысяча восемьсот оборотов в час — и два часа до обеда», — таков был приказ, отданный заключенному № 19; однако несколько дней спустя из-за начавшейся лихорадки он не смог выполнить задание, и Хоуз жестоко распорядился надеть на несчастного смирительную рубашку.
Это чудовищное орудие пытки представляло собой плотный жилет с жестким воротником, имевшим грубые края. Робинсон понимал, что сопротивляться бесполезно. Его насильно втиснули в жилет, плотно прижали к воротнику, и тот начал его душить. Ослабленный лихорадкой, он сдался быстрее, чем рассчитывали мучители; еще несколько минут — и «номер 19» превратился бы в труп, если бы его не освободили.
Его облили водой, после чего Хоуз крикнул: «Еще ни один заключенный не брал надо мной верх — и не возьмет», — и приказал водворить его обратно. Всякий раз, когда он терял сознание, его обливали водой.
Начальник тюрьмы намеренно доводил Робинсона до полного изнеможения, чтобы тот не справлялся с работой у «рукоятки», а затем подвергал его пытке смирительной курткой. «Скоро он сломается, — говорил себе Хоуз, — а тогда...»
Робинсон понимал, к чему всё идет, и жгучая ненависть к врагу боролась в нем с голосом благоразумия. Эта мучительная внутренняя борьба губила душу вора сильнее, чем все годы, проведенные за кражами и мелкими хищениями. Все пороки старой тюремной системы меркли по сравнению с тем дьявольским воздействием, которое одиночество оказывало на сердце, терзаемое ежедневными обидами. Он в отчаянии взмолился к тюремному священнику: «У нас здесь нет друзей, кроме вас, сэр, — ни одного. Сжальтесь над нами».
Но мистер Джонс, тюремный священник, был человеком слабохарактерным — он оказался не в силах встать на защиту заключенных перед лицом их мучителей, судей и губернатора, — и не дал узнику № 19 никакой надежды.
Робинсон стал теперь совсем другим человеком — и куда худшим. Он возненавидел весь род человеческий и сказал себе: «С этой минуты я больше не заговорю ни с одним из этих зверей!»
Именно тогда мистер Джонс, не справившись со своими обязанностями, оставил свой пост, и его место занял новый капеллан — преподобный Фрэнсис Иден.
Убедившись на собственном опыте, что представляют собой карцер и смирительная рубашка, мистер Иден немедленно начал упорную борьбу за права заключенных и в конечном счете одержал блестящую победу. Столкнувшись с официальным расследованием, инициированным Министерством внутренних дел, Хоуз сложил с себя полномочия начальника тюрьмы, и в ней был установлен более гуманный режим.
Какое-то время Робинсон противился всем попыткам нового тюремного священника сблизиться с ним, но когда мистер Иден пришел к нему в карцер и своими беседами помог пережить мрак и одиночество, это не только уберегло Робинсона от безумия — слова священника тронули его сердце, и с той минуты он дал зарок жить честно.
Настало время отправки Робинсона в Австралию; ему было обещано, что вскоре он получит право на условно-досрочное освобождение. Мистер Иден, беспокоясь о дальнейшей судьбе этого человека, вспомнил о Джордже Филдинге. Исполняя обязанности священника в приходе, где жили Мертон и его соседи, мистер Иден познакомился со Сьюзен и узнал ее историю. Теперь он написал ей: «На следующей неделе Томас Робинсон отправляется в Австралию; он почти сразу же получит право на условно-досрочное освобождение. Я подумал о Джордже Филдинге и уверен, что рядом с таким человеком бедняга Робинсон станет кристально честным и надежным другом, ведь он — человек находчивый. Поэтому я прошу вас совершить благое дело: напишите записку мистеру Филдингу и пусть этот несчастный сам доставит ее ему».
Ответ от Сьюзен пришел с обратной почтой. Робинсон отплыл в Австралию на судне для перевозки заключенных и по прошествии времени получил свободу. В Батерсте он застал Джорджа Филдинга, который оправлялся после лихорадки; письмо Сьюзен и готовность Робинсона помочь вскоре возродили прежнюю дружбу между ними.

III. — Между Австралией и Беркширом
===================================
Медоуз, державший в своих руках почтмейстера Фарнборо, читал все письма Джорджа к Сьюзен еще до их доставки. Пока у Джорджа были трудности — а заветная тысяча фунтов казалась такой же недостижимой, как и прежде, вплоть до того момента, когда Том Робинсон нашел золото и поделился удачей с компаньоном, — эти письма не тревожили Медоуза. Однако после обнаружения золота он решил, что Сьюзен больше не должна получать вестей от своего возлюбленного, а сам Филдинг не должен возвращаться. К тому времени старик Мертон погряз в долгах перед Медоузом и видел единственный путь к спасению от банкротства в том, чтобы Медоуз стал его зятем; Сьюзен же относилась к Медоузу благосклонно, поскольку он не заговаривал о любви, зато охотно беседовал об Австралии.
Медоуз доверил свой план Питеру Кроули.
— Мой план держится на двух руках: одна — моя, другая — твоя. Действую я так: перехватываю все письма от него к ней. Вскоре приходит письмо из Австралии с известием, что Джордж Филдинг сколотил состояние и женился там на местной девушке. Сначала она, может быть, и не поверит, но когда перестанет получать от него письма — поверит. Разумеется, я ни словом не обмолвлюсь о нем, но поручу одному из своих подручных пригрозить старику Мертону тюрьмой. Сьюзен будет думать, что Джордж женился. Я сыграю на ее уязвленном самолюбии и отчаянии отца. Попрошу руки его дочери, предложу погасить долги тестя и помочь ему начать дело заново. Я уже нравлюсь Сьюзен. Может быть, она три или четыре раза скажет «нет», но на пятый скажет «да». Кроули, в тот день, когда Джон и Сьюзен Медоуз выйдут из церкви мужем и женой, я вложу тебе в руку тысячу фунтов и устрою в любом деле, каком захочешь, — разумеется, в честном деле. Но представь, Кроули: что, если, пока я буду действовать, этот Джордж Филдинг вернется домой с полными карманами денег?
Он в одно мгновение всё это разрушил бы.
— Кроули, Джордж Филдинг не должен вернуться в этом году с тысячью фунтов. Эта бумага помешает ему; в ней содержатся инструкции. В этой бумаге — весь мой замысел; спрячь её в карман. Ты отправляешься в путь и будешь получать от меня по сто фунтов в месяц.
— Когда мне отправляться, сэр? Куда я должен ехать?
Завтра утром. В Австралию.
После этих слов воцарилась мертвая тишина; два бледных лица смотрели друг другу в глаза поверх стола.
Питер Кроули отправился в Австралию, и казалось, что у Филдинга и Робинсона нет никаких шансов спастись от нанятой им банды отъявленных головорезов. Однако на помощь Джорджу Филдингу пришла бдительность его товарища — бывшего вора; им двоим удалось одолеть всех разбойников и убийц, напавших на их палатку. Более того, Робинсон не только спас жизнь себе и своему напарнику: старатели единодушно избрали его своим предводителем, и благодаря его авторитету в лагере воцарился порядок, а за любые кражи виновных сурово наказывали.
Находка крупного самородка, сделанная Робинсоном, положила конец золотодобыче для этих двоих. Самородок отвезли в Сидней, где он был продан за 3800 фунтов стерлингов; когда же Кроули, преследовавший их от самого лагеря, добрался до города, выяснилось, что они уже отплыли в Англию.
Джордж Филдинг отправился в Австралию, чтобы заработать тысячу фунтов; и хотя благодаря трудолюбию, трезвости и разведению скота этой суммы он не сколотил, зато — при содействии раскаявшегося вора — сумел заработать несколько тысяч фунтов на добыче золота (всё так же проявляя усердие и трезвость) и благополучно
увезти их домой, несмотря на многочисленные козни злодеев и происки негодяев.
Мистер Медоуз забросил в Австралию Питера Кроули — свою «левую руку», — чтобы помешать Джорджу вернуться к Сьюзен с тысячей фунтов; но «левая рука» подвела его — подвела самым позорным образом. А как же «правая рука»?

IV. — Возвращение Джорджа Филдинга
==================================
В один из базарных дней по Фарнборо прошел слух, что Джорджу Филдингу невероятно повезло: он сколотил состояние на золоте и собирается жениться на девушке из Австралии. Фермер Мертон принес эти вести домой — Медоуз был уверен, что так и случится.
Когда прошло восемь месяцев, а писем от Джорджа всё не было, Сьюзен больше не могла тешить себя надеждами. Джордж либо изменил ей, либо умер. Она прямо сказала об этом Медоузу, и это навело его на мысль пустить слух о смерти Джорджа. Сьюзен давно была готова к горьким вестям, и когда старик Мертон попытался — пусть и неумело — подготовить её к печальному известию, она пристально посмотрела на него и произнесла: «Отец, Джордж умер».
Старый Мертон понурил голову и ничего не ответил. Сьюзен, бледная как полотно, тихо вышла из комнаты.
Затем Медоуз опроверг эти сведения и показал полученное им письмо, в котором говорилось: «Вчера Джордж Филдинг женился на одной из самых красивых девушек Сиднея. Сегодня я встретил их на улице».
«Он жив! — воскликнула Сьюзен. — Слава Богу, он жив. Я не буду плакать о муже другой женщины».
Сьюзан приняла предложение Джона Медоуза не из чувства уязвленного самолюбия — ею двигало желание спасти отца от разорения. Она прямо заявила, что не может притворяться, будто испытывает к нему нежные чувства, и что согласилась лишь потому, что была к нему равнодушна. Она старалась дарить счастье и не причинять боли, но в глубине души оставалась недосягаемой.
Возвращение Кроули с известием о том, что Филдинг и Робинсон уже неподалеку, побудило Медоуза уговорить Сьюзен ускорить свадьбу. Хотя изначально она была намечена на следующий понедельник, Сьюзен согласилась перенести ее на предшествующий четверг.
Далее произошло следующее: Медоуз узнал Филдинга и Робинсона; они остановились на ночлег в гостинице «Кингс-Хед» в Фарнборо, где Медоуз в тот момент пил эль. Он тут же решил, как будет действовать. Путешественники заказали горячий бренди с водой, и, пока официант на мгновение отлучился, Медоуз подсыпал в напиток содержимое бумажного пакетика. Глубокой ночью он вышел из своей комнаты и прокрался в ту, где спал Робинсон. Зелье подействовало. Медоуз обнаружил под подушкой спящего 7000 фунтов стерлингов и незамеченным унес деньги.
Вернувшись рано утром домой, он объяснил Кроули, зачем так поступил: «Разве ты не понимаешь? Я оставил Джорджа Филдинга без гроша, и теперь старик Мертон не отдаст за него свою дочь. Теперь он вообще не сможет на ней жениться, а когда старику Мертону вручат судебное предписание, он будет яростно поддерживать меня и выступать против Джорджа Филдинга. Я не вор; в день моей свадьбы с Сьюзен Джорджу Филдингу передадут семь тысяч фунтов — он не узнает, от кого, но мы-то с тобой будем знать. Я грешник, но не подлец».
Он зажег свечу и поставил ее в решетку камина. «Ну же, — холодно произнес Медоуз, — сожги их; тогда они ничего не выдадут».
Кроули взвизгнул: «Нет, нет, сэр! И не думайте об этом — отдайте их мне, и через двенадцать часов я буду во Франции!»
Медоуз заколебался, но затем согласился отдать ему банкноты при условии, что Кроули отправится во Францию ;;в тот же день.
Кроули не терял надежды. Он прижал свое сокровище к груди и сел на железнодорожной станции в ожидании поезда.
Там были старый Айзек Леви и полицейский, которого знал Кроули.
«При вас семь тысяч фунтов, мистер Кроули, — прошептал ему на ухо Айзек. — Краденые! Отдайте их полицейскому. Украдены им, получены вами. Отдавайте, если не хотите обыска при всех. Вот ордер на обыск, подписанный мэром».
«Я не стану этого делать без распоряжения мистера Медоуза. Позовите мистера Медоуза, если осмелитесь!»
Что ж, мы отвезем вас к мистеру Медоузу. Деньги пока оставьте у себя — до встречи с ним, — но нам придется обеспечить вашу надежную охрану. Поедемте в экипаже.
Тем временем мистер Медоуз отправился в банк и перевел 7000 фунтов стерлингов на имя Джорджа Филдинга и Томаса Робинсона. Затем он поспешил в церковь, ибо это был день его свадьбы, и любое промедление было опасно.
Священник опаздывал, и пока Медоуз ждал у церкви вместе со стариком Мертоном, его дочерью и толпой соседей, к ним подошли Джордж Филдинг и Робинсон.
«Сьюзен!» — раздался у нее за спиной знакомый голос. Невеста обернулась и, увидев красивое, открытое лицо Джорджа, забыла обо всем на свете и бросилась к нему в объятия. Джордж поцеловал невесту.
«Что ты наделал? — воскликнула Сьюзен. — Ты обманул меня! Ты не писал мне писем целый год, а сам женился на какой-то даме в Батерсте! О, Джордж!»
«Кто внушил ей, что я когда-либо помышлял о ком-то, кроме нее? — сурово спросил Джордж. — Вот кольцо, которое ты мне подарила, Сьюзен».
«Мы с мисс Мертон сегодня женимся», — сказал Медоуз.
«Я был здесь раньше вас, мистер Медоуз, но не стану на этом настаивать; и и гроша ломаного не дам за то, чтобы она стала моей, если сердце её тянется к другому. Так что решай сама, Сьюзен, милая; но этому должен прийти конец. Выбирай: Джон Медоуз или Джордж Филдинг».
Сьюзен с изумлением подняла глаза.
«Да разве тут был выбор? Стоило мне увидеть твое лицо, как я тут же забыла, что на свете вообще существует Джон Медоуз!» Сказав это, она помчалась домой.
Джордж повернулся к старому Мертону.
Я пересек моря, полагаясь на ваше обещание, и привез тысячу фунтов.
«Джон, — сказал старый Мертон, — я должен сдержать слово, и я сдержу его — так велит справедливость».
Именно в этот момент Робинсон, достав свой бумажник, обнаружил, что их ограбили. Джорджа охватило отчаяние. Однако воспользоваться ситуацией Медоуз не успел: появились Исаак Леви, мировой судья и полицейские. Вскоре привели Кроули. Игра была проиграна. Леви подслушал весь разговор между Медоузом и Кроули. Кроули обрушился с обвинениями на Медоуза, и судье не оставалось ничего иного, как предать Медоуза суду, а банкноты были возвращены законным владельцам.
Месяц спустя Джордж и Сьюзен поженились, а долги фермера Мертона были выплачены.
Робинсон благоразумно вернулся в Австралию и, поступив еще более благоразумно, женился на честной служанке. Его уважают за ум и добродушие; в делах он отличается трудолюбием и добросовестностью.
Когда началось судебное разбирательство, ни Робинсон, ни Джордж не явились для поддержания обвинения, и внесенные ими залоги были конфискованы. Медоуз и Кроули были освобождены, причем Медоуз уехал в Австралию. Его мать, глубоко скорбевшая о грехах сына, в возрасте семидесяти лет покинула родные края, чтобы утешить его и побудить к раскаянию.
«Даже сейчас его сердце смягчается, — сказала она себе. — Трижды он говорил мне: "Этот Джордж Филдинг — человек лучше меня". Он раскается; он не таит злобы и винит лишь самого себя. Никогда не поздно всё исправить».

«Монастырь и очаг»
==================
Роман «Монастырь и очаг» — повествование о Средневековье, которое по общему признанию считается лучшим произведением Чарльза Рида. Часть этого текста впервые увидела свет в 1859 году в журнале *Once a Week* под названием «Хорошая битва» (*A Good Fight*); успех публикации был столь велик, что тираж издания вырос на двадцать тысяч экземпляров. В течение следующих двух лет Рид, оценив богатый романтический потенциал сюжета, расширил его до нынешнего объема. Как картина нравов и обычаев той эпохи, этот роман практически не имеет себе равных; в то же время всё повествование пронизано яркой атмосферой романтической драмы, не позволяющей пространным описаниям затмить захватывающий интерес, которым насыщена история. Сэр Уолтер Безант называл его «величайшим историческим романом на английском языке», а Суинберн заметил, что «трудно найти историю, которая была бы лучше задумана, лучше выстроена или лучше рассказана».

1. — Жерар влюбляется
=====================
Действие нашей истории разворачивается во второй половине XV века.
Элиас и его жена Кэтрин жили в голландском городке Тергон. Элиас торговал — как оптом, так и в розницу — сукном и выделанной кожей; супруги жили в достатке. У них было девять детей: четверо занялись торговлей, один — Джайлс — был карликом, а еще одна, маленькая Кэтрин, — калекой. Старший сын Корнелис и младший, Сибрандт, жили в родительском доме; они были слишком ленивы, чтобы работать, и лишь ждали наследства.
Оставался младший сын, Джерард — юноша, не похожий на остальных и предназначенный для духовного сана. Монахи обучали его чистописанию и продолжали учить до тех пор, пока однажды, прямо посреди урока, не обнаружили, что теперь уже он сам учит их. Впоследствии Джерард занялся искусством миниатюры на пергаменте; в этом деле ему помогала пожилая женщина — Маргарита ван Эйк, сестра знаменитых братьев ван Эйк, поселившаяся неподалеку от Тергона, чтобы провести там остаток своих дней. Когда Филипп Добрый, граф Фландрский, желая поддержать искусства, объявил конкурс с наградами за лучшие образцы росписи по стеклу и книжной миниатюры, Джерард решил принять в нем участие. Он отправил свои работы, а мать дала ему монету в одну крону, чтобы он мог съездить в Роттердам, взглянуть на творения соперников и присутствовать при вручении наград. Джерард вскоре должен был стать священником, рассуждала она, и было бы несправедливо лишать его возможности хоть немного повидать мир, прежде чем навсегда отрешиться от него.
На дороге в Роттердам, не доходя до города всего одной лье, Джерард увидел старика, сидевшего у обочины в полном изнеможении, и миловидную девушку, державшую его за руку. На старике были длинное платье, меховая накидка и бархатная шапочка — верные признаки высокого положения; однако платье выцвело и потерлось, а мех был старым — верные признаки бедности. Девушка была одета в простое платье из грубого сукна, но шею ее прикрывал белоснежный батистовый платок.
— Отец, боюсь, вы устали, — робко сказал Джерард.
«И впрямь, сын мой, это так, — ответил старик, — и я изнемогаю от голода».
Девушка прошептала: "Отец, это незнакомец, молодой человек!" Но Джерард, с простодушием и как само собой разумеющееся, уже собирал хворост для костра. Покончив с этим, он достал свой бумажник и трутницу и железную фляжку, которые положила в него заботливая мать.
Гисбрехт ван Свиктен, бургомистр Тергона — старик, от которого так и веяло богатством, — проезжал мимо в тот момент, когда Жерар готовил у дороги нехитрую трапезу из супа и хлеба. Он придержал коня и с тревогой спросил: «Послушай, Питер... Маргарет... что это за маскарад?» Заметив Жерара, он бросил подозрительный взгляд на Маргарет и поехал дальше. Путники не знали, что более половины состояния бургомистра на самом деле принадлежало старику Питеру Брандту, который теперь был вынужден довольствоваться супом, приготовленным Жераром; но Гисбрехт знал это, и эта мысль жалила его, словно скорпион, — терзала совесть, но не приносила раскаяния.
С того самого часа Джерард полюбил Маргариту, и тут начались немалые треволнения. Ведь в Роттердаме, благодаря письму Маргариты ван Эйк, Джерард снискал расположение принцессы Марии; узнав, что юноша готовится стать священником, она пообещала ему церковный приход. И все же, едва вернувшись домой в Тергоу, Джерард поспешил разыскать Маргариту, жившую в Зевенбергене вместе со своим отцом, стариком Питером Брандтом. Гисбрехта больше всего страшило одно: если Джерард женится на Маргарите, то рано или поздно узнает о неких документах, хранившихся у бургомистра, — бумагах, подтверждавших права Брандта на земли, которыми владел сам бургомистр, но о которых старый Питер давно позабыл.
Гийсбрехт пришел к Эли и Катерине, показал им портрет Маргариты Брандт, написанный Жераром, и заявил: если Эли даст на то согласие, его сына заточат под стражу, пока тот не образумится. С той поры в доме в Тергоне не стало покоя, и наконец Эли объявил всей семье, что распорядился, чтобы бургомистр заключил Жерара в городскую ратушу, дабы не допустить его брака с Маргаритой. Жерар побледнел, услышав это, а отец добавил: «И священником ты станешь до конца этого года — хочешь того или нет».
«Неужели это так? — воскликнул Жерар. — Тогда слушайте все. Клянусь Богом и святым Бавоном: пока жива Маргарет, я никогда не стану священником. Раз уж всё решает сила, а не любовь и долг, — что ж, пускайте в ход силу, отец. Но в тот день, когда за мной придет бургомистр, я навсегда покину Тергон — и Голландию, и отчий дом, где, похоже, меня ценят лишь за то, какую выгоду можно из меня извлечь».
И он выскочил из комнаты, белый от гнева и отчаяния.
— Вот! — воскликнула Кэтрин. — Вот к чему приводит, когда слишком уж наседаешь на молодежь. Не дай бог, он теперь вообще от нас уйдет — хоть женатым, хоть холостым.
Жерар отправился к своей доброй подруге Маргарите ван Эйк; она посоветовала ему поехать в Италию — туда, где художников почитали наравне с принцами, — и взять с собой любимую девушку. Вдобавок она дала ему десять золотых ангелов на дорогу до Рима.
Джерард решил немедля жениться на Маргарет Брандт, и день или два спустя они стояли у алтаря церкви в Севенбергене. Однако церемония так и не была завершена — хотя Джерард и получил от священника соответствующее свидетельство, — поскольку Гисбрехт, прознав о задуманном, послал своих слуг; те сорвали свадьбу и увели Джерарда в тюрьму при доме бургомистра. В камере, где его заключили, хранились самые разные документы, которые попали в руки узника.
Джерард бежал из тюрьмы и, поклявшись, что с Тергоном покончено, простился с Маргаритой и отправился в Италию. Перейдя границу и оказавшись в Германии, он был уже в безопасности от злобы Гисбрехта. При нем также находился пергамент, закреплявший за Питером Брандтом права на определенные земли — документ, который до того момента удерживал у себя Гисбрехт.

II. — В Рим
===========
Вряд ли Жерар когда-нибудь добрался бы до Рима, если бы не его верный товарищ Дени — солдат, возвращавшийся домой в Бургундию, которого он встретил в самом начале пути. Поначалу Жерар хотел идти один, но спутник не желал отступать.
«Я буду для вас скучным спутником, ибо у меня очень тяжело на сердце», — сказал Джерард, уступая.
— Я тебя развеселю, дружище.
— Думаю, тебе это удастся, — ласково ответил Жерар, — а мне нынче ох как нужно услышать доброе слово.
«О, рядом со мной никто не грустит. Я ободряю их бедные сердечки своим девизом: "Мужайтесь, друзья, дьявол умер!" Ха-ха!»
«Пусть будет так, — сказал Джерард. — Мы вместе дойдем до Рейна, и да пребудет с нами обоими Господь!»
«Аминь!» — сказал Дени и приподнял шапку.
Спутники мужественно продолжали путь, и Дени скрашивал эту утомительную дорогу. Он без умолку болтал о битвах, осадах и вещах, неведомых Жерару; к тому же он принадлежал к числу тех людей, с которыми вечно что-нибудь да случается. Он не проходил мимо ни одного человека, не заговорив с ним. «Они не понимают слов, зато это их взбадривает», — говаривал он. Но стоило им встретить монаха или священника, как он принимал благочестивый вид, испрашивал у преподобного отца благословение и бесстрашно обрушивал на него целый поток немецких слов, выстроенных в таком беспорядке, что из них не складывалось ни единой связной фразы. Он снимал шапку перед каждой женщиной — будь то знатная дама или простолюдинка, — и осыпал её комплиментами на родном языке, прекрасно для того подходящем; при виде же вороны или сороки он тут же вскидывал арбалет и делал крюк, сходя с дороги, чтобы обойти птицу стороной; впрочем, одну старую ворону он всё же подстрелил с похвальной меткостью, отнёс её к ближайшему курятнику, пробрался внутрь и усадил в гнездо. «Хозяйка скажет: "Ох, горе мне, это сам Вельзевул высиживает мои яйца"».
Но пришло время расстаться; Дени, имея при себе письмо от Жерара к Маргарете Брандт, добрался до Тергона, разыскал Эли и Катерину и поведал им вести о сыне. «Много трудных верст мы прошли бок о бок, — сказал Дени. — Вернее товарищей не сыскать — и не будет таких, пока стоит земля. То я немного сворачивал со своего пути, чтобы быть с ним, то он — чтобы быть со мной. Тысячу раз мы говорили о Зевенбергене и Тергоне, и обо всех, кто живет в этом доме. В пути нам пришлось несладко, но когда делишь невзгоды с другом, они становятся легче. Я спас его от медведя, а он меня — в Рейне; ведь он плавает, словно утка, а я — как мешок с кирпичами; а еще мы выручили друг друга на постоялом дворе в Бургундии, где целый час держали оборону вдвоем против семерых головорезов: одного покалечили, двоих убили. Там твой сын сошелся с самым сильным бойцом, какого мне доводилось встречать, и пронзил его насквозь, словно молочного поросенка, — иначе не видать бы мне этих мест. А когда мы расставались — и хоть я солдат, — из глаз моих лились горькие, жгучие слезы; плакал и он, бедняга. Последним его словом ко мне было: "Ступай, утешь Маргарету!" Вот я и здесь. А я ему сказал: "Забудь о Риме. Держи путь к Рейну и плыви по течению домой"».
Маргарет Брандт перебралась в Роттердам; прежде они с Кэтрин не ладили, но письмо Жерара примирило их, и с того дня Кэтрин стала относиться к Маргарет как к родной дочери, а когда у той родился ребенок, окружила его особой заботой и любовью. Илай и его сын Рихарт — к тому времени уже состоятельный купец — решили, что Жерара следует немедленно вернуть домой: они тосковали по нему, а поскольку он уже был женат на Маргарет, продолжать вражду из-за этого не имело смысла.
К тому времени бургомистр Гисбрехт уже знал, что Жерар раздобыл пергамент, касающийся земель Питера Брандта, и опасался его возвращения. Корнелис и Сибрант также были настроены против брата и готовы были помочь бургомистру в любой гнусной затее. И вот было составлено письмо, в котором подделали подпись Маргариты ван Эйк и сообщали, что Маргарита Брандт умерла.
Тем временем Джерард добрался до Рима. Корабль, на котором он плыл, потерпел крушение у побережья между Неаполем и Римом, и там Джерард едва не утонул. Когда судно ударилось о препятствие, он и монах-доминиканец ухватились за мачту.
Положение было ужасным: то они не видели ничего, словно находясь на дне котловины среди холмов, залитых водой, то вдруг замечали берег, пестревший от множества людей, которые в ободрении вскидывали руки вверх.
После того как их долго носило по волнам, монах вдруг тихо произнес: «Я коснулся дна».
— Невозможно, отец, — сказал Джерард. — Мы больше чем в сотне ярдов от берега. Прошу тебя, не покидай нашу верную мачту.
«Сын мой, — сказал монах, — ты рассуждаешь здраво. Но знай: у меня есть неотложные дела Святой Церкви, и я не могу тратить время на то, чтобы просто плыть по течению, когда могу идти, исполняя свой долг. Вот, я снова нащупал дно! Ты ниже меня ростом — держись за мачту, а я пойду пешком». Сказав это, он отпустил мачту и, широко взмахивая могучими руками, устремился вперед сквозь толщу воды. Вскоре за ним последовал и Джерард. Навстречу каждой мощной волне монах вставал, словно башня; плотно сжав губы и откинув назад голову, он принимал удар стихии, после чего вновь выныривал и уверенно, мощно продвигался вперед. Наконец они приблизились к берегу; тогда местные жители послали в воду крепких рыбаков, которые, опираясь на длинные копья, подхватили пловцов и вытащили их на сушу.
Монах встряхнулся, преподал туземцам краткое отеческое благословение и, не останавливаясь, двинулся дальше — в Рим.
Джерард пожал руку каждому на берегу. Его отвели к огромному костру, оставили обсохнуть и принесли одежду.
На следующий день, ближе к полудню, Джерард — повзрослевший вдвое по сравнению с прошлым годом, втрое лучше постигший людские нравы, уже не мальчик, а мужчина, проливший кровь при самообороне и чудом избежавший смерти и на суше, и на море, — достиг Вечного города.

III. — Монастырь
================
Джерард остался в Риме, усердно трудился и получал плату за свои миниатюры. Он откладывал часть заработанного, и Маргарет казалась всё ближе и ближе. Но вот настал день, когда до него дошло подложное письмо. «Знай, что Маргарет Брандт скончалась на моих руках в прошлый четверг ночью. Последним словом на её устах было имя "Джерард!". Она сказала: "Передай ему, что в свой смертный час я молилась за него, и попроси его молиться за меня"». Письмо было скреплено подписью Маргарет ван Эйк — и подпись эта не вызывала никаких сомнений.
Прочитав это, Джерард пошатнулся и, застонав, привалился к подоконнику. Он потерял самообладание и часами в исступлении метался по улицам. За этим последовало отчаяние.
На второй день он бредил в горячке, а когда лихорадка отступила, благородный разум Джерарда омрачился тяжким недугом.
Его друг брат Джером — тот самый доминиканский монах, который вместе с ним спасся после кораблекрушения, — убеждал его обратиться к Богу и посвятить свои дары Церкви.
«Проклятие Церкви! — воскликнул Джерард. — Не будь ее, я не лежал бы здесь, сломленный горем, а она — холодная и мертвая — в далекой Голландии». Услышав это, брат Иероним оставил его.
Чистая и беззаветная любовь к Маргарите была для Жерара путеводной звездой. Но она погасла, и он оказался во власти мрачного моря безнадежности. Он с исступлением бросился в пучину утех — а в те времена, куда больше, чем ныне, утехи были синонимом порока. Крупные суммы, отложенные им для Маргариты, давали ему обильные средства на распутство, и он искал минутного забвения в сиюминутных страстях. «Гисбрехт живет, а Маргарита умирает! — восклицал он. — Проклята жизнь, проклята смерть и тот, кто сотворил их такими!»
Его сердце деградировало вместе с его нравственностью, и у него больше не хватало терпения на искусство, поскольку он всё больше предавался погоне за удовольствиями.
Вскоре сама жизнь стала для Жерара невыносимой, и однажды ночью, в порыве решительного отчаяния, он бросился в реку. Однако утонуть ему не дали: его — без сознания — перенесли в доминиканский монастырь. Очнувшись, Жерар увидел у своего изголовья отца Иеронима.
— Добрый отец Джером, как я здесь оказался? — спросил он.
Клянусь Небесами! Ты отверг дар Божий. Но Он вновь даровал его тебе. Подумай об этом! Ты познал мир и вкусил его горечь. Теперь обратись к Церкви! Церковь — это мир. «Мир вам»!
Джерард узнал, что человек, спасший его от утопления, был профессиональным убийцей.
Спасён от смерти наёмным убийцей!
Не был ли это перст Небес — тех самых Небес, которые он оскорблял, проклинал и которым бросал вызов?
Его передернуло от собственных богохульств. Он попытался молиться, но обнаружил, что способен лишь произносить слова молитв, а не молиться по-настоящему.
«Я обречен навеки! — воскликнул он. — Обречен, обречен!» И тут зазвучали голоса хора, исполнявшего полное богослужение. Среди них выделялся один, словно паривший над остальными, — нежный мальчишеский голос: глубокий, чистый, ангельский.
Он закрыл глаза и прислушался. Воспоминания о собственном детстве хлынули к нему.
«Эх, — вздохнул он, — Церковь дарует душевный покой. Пока я не покинул её лоно, я не знал ни горя, ни греха».
И несчастное, израненное и изможденное создание заплакало; вскоре оно уже стояло на коленях перед добрым старым монахом, исповедуясь во всех своих грехах со вздохами и стонами раскаяния.
И вот — Джерард теперь мог молиться, и молился он всем сердцем.
Он с ужасом и отвращением отвернулся от мира и горячо молил позволить ему остаться в монастыре. Для него, выросшего в монастырских стенах, это было словно возвращение раненой, утомленной птицы в свое уютное гнездо.
Свой послушнический срок он проводил в молитвах, умерщвлении плоти, благочестивом чтении и размышлениях.
И Джерард — тот самый человек, которого принесли в этот монастырь с берегов Тибра как самоубийцу, — теперь почитался в его стенах юным святым.
После сокращенного по сравнению с обычным порядком испытательного срока он был рукоположен в священники, а вскоре после этого принял монашеский обет и стал братом ордена Святого Доминика.
Умирая для мира, монах расстался и с тем именем, под которым жил в нем, разорвав тем самым последнюю нить, связывавшую его с земными чувствами. Здесь Жерар перестал существовать — и родился брат Климент.
Вскоре стали очевидны усердие и достижения Климента — и прежде всего его редкое владение языком; ему предстояло проповедовать в Англии, поддерживая при этом переписку с римским центром.
Прошло больше года, прежде чем Клемент и Джером отправились в Англию. Они добрались до Роттердама; там Джером, которому не терпелось двигаться дальше, а его спутник медлил в пути, сел на корабль в одиночку, посоветовав Клементу задержаться и проповедовать своим соотечественникам.
Клемент был потрясен и глубоко уязвлен этим пренебрежительным бегством. Пообещав ночевать в монастыре и проповедовать по указанию приора, он поспешно удалился. Ведь они вместе пережили кораблекрушение, спаслись на одном и том же обломке судна; он был его учеником и четыреста миль делил с ним путь во Христе — и вот теперь от него отмахнулись, словно от грязи, при первой же возможности. «Даже сердца мирских людей не холоднее и не вероломнее этого, — сказал он. — Лишь та, что по-настоящему любила меня, покоится в могиле неподалеку, в Севенбергене; пойду же и помолюсь над ней».

IV. — Монастырь и очаг
======================
Брат Климент, проповедовавший в Роттердаме, увидел Маргариту в церкви и узнал её. Через день-два он узнал от церковного сторожа, служившего бургомистру, историю о том, как его братья, действовавшие в сговоре с Гисбрехтом, обманули его.
В ту же ночь доминиканский монах, бледный от ярости, ворвался в комнату, где Эли и Кэтрин сидели за ужином в кругу семьи.
Стоя перед Корнелием и Сибрандтом, он проклял их по имени, душой и телом, в этом мире и в загробном. Затем он вырвал из груди письмо и бросил его перед отцом.
«Прочитай это, о жестокий старик, заточивший своего сына, прочитай и увидишь, каких чудовищ ты породил! Память о моих и её злодеяниях будет пребывать с вами вечно! Я встречусь с вами снова в Судный день; на земле вы больше никогда меня не увидите!»
И в одно мгновение, как пришел, так и исчез, оставив их окоченевших, замерзших и бледных, как статуи, вокруг доски для курения.
Встав перед Корнелиусом и Сибрандтом, он проклял их поименно — и души их, и тела, — проклял и в этом мире, и в том. Затем он выхватил из-за пазухи письмо и швырнул его к ногам отца.
«Прочти это, жестокий старик, заточивший собственного сына, — прочти и узри, каких чудовищ ты породил на свет! Пусть память о моих страданиях и о том, что выпало на ее долю, вечно преследует вас всех! Мы встретимся вновь лишь в день Страшного суда; на земле же вы больше никогда меня не увидите!»
И в одно мгновение он исчез так же внезапно, как и появился, оставив их сидеть за дымящимся столом — оцепеневших, холодных и белых, словно изваяния.
Узнав об их позорном поступке, Илай выгнал Корнелиса и Сибранта из дома, угрожая мечом, и в ту ночь в его жилище царило тяжелое молчание.
А где же был Клемент?
Он лежал ничком на полу монастырской церкви, припав губами к нижней ступени алтаря, охваченный невыразимым ужасом, скорбью, раскаянием и чувством собственного ничтожества — и сквозь всё это пробивались лучи радости оттого, что Маргарет жива.
И тут он внезапно вспомнил, что совершил еще один грех, помимо вспышки неумеренного гнева: он оставил без внимания умирающего. Он тут же поднялся и отправился исправить упущение.
Дом, куда его вызвали, был не чем иным, как ратушей, а умирающим — его давний враг Гисбрехт, бургомистр.
Клемент слегка дрожал, входя в комнату, и тихо произнес: «Pax vobiscum». Гисбрехт не узнал в доминиканском монахе Жерара и, будучи болен, пообещал полностью возместить ущерб Маргарете Брандт за удержание принадлежавшего ей имущества.
Как только он окончательно убедился, что у Маргарет есть собственное состояние и она богата, монах Климент исчез.
Отшельник из Гауды недавно скончался; Климент нашел его келью среди скал и занял ее. Весть о том, что его назначили викарием Гауды, так и не дошла до него и не потревожила его покоя.
Именно Маргарет обнаружила убежище Клемента, разыскала его и стала умолять покинуть ту мрачную нору, где он обитал, и перебраться в пустующий дом священника.
«Возлюбленная
 моя, — сказал он со странной смесью нежности и непреклонной решимости, — я благословляю тебя за то, что ты позволила мне вновь увидеть твое милое лицо; и да простит тебя Бог и благословит за то, что ты в одно мгновение разрушила святилище, на возведение которого ушло шесть месяцев уединения. Я священник, я монах, и пусть сердце мое разрывается — я должен быть тверд. Бедная моя Маргарет, я кажусь жестоким, но я желаю тебе добра; нам лучше расстаться — да, прямо сейчас».
Но Маргарита ушла и, твердо решив выгнать Клемента из его уединенного жилища, вернулась с их ребенком, которого оставила в келье в отсутствие хозяина. Клемент любил детей и, полагая, что младенца бросила какая-то несчастная мать, тут же принялся его утешать.
«Да благословит тебя Бог, благословит, милое дитя! Я не променял бы тебя даже на небесного херувима», — сказал Климент. Вскоре ребенок уже уютно устроился на руках у отшельника.
— Я тебя люблю, — сказал мальчик. — А ты кто? Ты человек?
— Да, сердечко мое, а к тому же — великий грешник.
Клемент нараспев, словно в речитативе, рассказывал детскую историю. Мальчик слушал с восторгом и вскоре уснул.
Клемент начал покачивать свое новое сокровище на руках и напевать тихую колыбельную, хорошо известную в Тергоне, — ту самую, под которую его когда-то часто убаюкивала собственная мать.
Он тяжело вздохнул, не в силах отогнать мысли о том, как могла бы сложиться жизнь, если бы не тот листок бумаги с ложью.
В следующее мгновение лунный свет хлынул в келью, а вместе с ним — и словно бы в самом этом сиянии — у колен Клемента оказалась Маргарет Брандт; она робко коснулась его плеча.
— Джеральд, ты не отвергаешь нас. Ты не можешь.
Отшельник переводил взгляд с ребенка на нее, потрясенный до глубины души.
— Нас? — наконец выдохнул он.
Маргарет, в свою очередь, удивилась.
«Что?! — воскликнула она. — Разве отец не узнает собственного ребенка? Стыдись, Джерард, к чему притворяться? Ведь это твоя собственная плоть и кровь, которую ты прижимаешь к сердцу».
Долго они сидели и беседовали в тот вечер, и всё закончилось тем, что Клемент пообещал покинуть свою пещеру и перебраться в дом священника в Гауде. Однако, когда новый пастор вступил в должность, Маргарет перестала бывать в доме священника. Она оставила там маленького Жерара, чтобы он завершил то завоевание сердец, которое приписывало ему её материнское сердце, а сама довольствовалась лишь тайными встречами с сыном.
Затем новый пастор из Гауды — гладко выбритый, в сером сюртуке и большой фетровой шляпе — пришел, чтобы проводить ее в пасторский дом.
«Милая моя Маргарет! — воскликнул он. — Что это значит? Почему ты сторонишься того доброго дела, что сама же и совершила? Мы ждали тебя изо дня в день, а Маргарет всё не было».
Маргарет отправилась в дом священника и застала там Кэтрин, мать Клемента; на следующий день, в воскресенье, обе женщины слушали проповедь викария Гауды в его церкви. Она была переполнена людьми: многие пришли из любопытства, но остались до конца. Никогда еще дар проповедника не проявлялся в Клементе с такой силой. В одной-единственной проповеди, длившейся два часа — хотя казалось, что прошло всего двадцать минут, — он изложил всё Священное Писание.
Две женщины в углу сидели, словно завороженные, со слезами, струящимися по щекам.
Как только они остались одни, Маргарет обняла Кэтрин за шею и поцеловала её.
«Мама, мама, я не совсем счастливая женщина, но, о, я — гордая».
И, стоя на коленях, она поклялась, что ни словом, ни делом не позволит своей любви встать между этим юным святым и небесами.
Мальчик, которому суждено было стать великим Эразмом, уже завоевывал себе известность в школе, когда Маргарет заболела чумой и скончалась. Двумя неделями позже Клемент покинул свой приход и вступил в доминиканский монастырь, чтобы завершить жизнь так же, как и начал ее. Спустя еще несколько дней не стало и его, а в монастыре его почитали как святого.
РИЧАРДСОН
=====================
1689-04.07.1761
===============
Сэмюэл Ричардсон, сын столяра, родился в 1689 году в графстве Дербишир (Англия), в месте, которое так и не удалось точно установить. Пройдя ученичество у торговца писчебумажными товарами, он поступил в типографию наборщиком и корректором. В 1719 году Ричардсон — чья карьера развивалась по классическому сценарию трудолюбивого подмастерья, — получил право вести самостоятельную деятельность и открыл собственное дело (типографию и лавку канцелярских товаров) в лондонском районе Солсбери-Корт. Его начинание увенчалось успехом: вскоре он начал издавать газету, а также получил заказ на печать протоколов заседаний Палаты общин. Роман «Памела, или Вознагражденная добродетель» был написан по совету двух книготорговцев, предложивших Ричардсону составить сборник писем для переписки неграмотных сельских жителей. Книга вышла в свет в конце 1740 года и пользовалась невероятным успехом в ту эпоху, отличавшуюся особой грубостью нравов. Среди множества людей, высмеивавших это произведение, наиболее примечательной фигурой был Филдинг; он создал роман «Джозеф Эндрюс», который Ричардсон и его друзья расценили как «непристойное и неблагородное заимствование» идей «Памелы». У этого романа немало недостатков, однако образ самой Памелы выписан поистине мастерски. Ричардсон скончался 4 июля 1761 года.

"Памела или Вознагражденная добродетель"
=======================================
I. — Памела — родителям
=======================
Дорогие мои отец и мать! Сообщаю вам печальную, но и утешительную весть. Печаль моя в том, что добрая моя госпожа скончалась от болезни, о которой я вам писала, и мы все скорбим о ее кончине; ибо она была милой, благой женщиной и относилась с добротой ко всем нам, своим слугам. Я сильно опасалась, что, поскольку она взяла меня к себе в услужение, я снова останусь без средств к существованию и буду вынуждена вернуться к вам — к тебе, отец, и к бедной моей матери, — которым и так нелегко прокормиться. А так как благодаря доброте госпожи я научилась писать и вести счета, немного освоила рукоделие и вообще приобрела навыки, превышающие мое скромное положение, то не в каждом доме нашлось бы место, подходящее для вашей бедной Памелы. Но Господь, чью милость мы столь часто ощущали, внушил доброй моей госпоже — уже на смертном одре, всего за час до кончины, — поручить молодому барину заботу обо всех слугах, одного за другим. И когда дошла очередь до меня (а я в это время рыдала у ее изголовья), она смогла лишь вымолвить: «Сын мой дорогой!» — и на мгновение умолкла; затем, собравшись с силами, добавила: «Не забудь мою бедную Памелу!» — и это были одни из ее последних слов! О, как слезы застилают мне глаза! Не удивляйтесь, что бумага так залита слезами!
Что ж, на всё воля Божья; и утешает меня мысль, что мне не придется возвращаться домой и ложиться тяжким бременем на плечи моих дорогих родителей! Ибо хозяин сказал: «Я позабочусь о вас всех, мои славные девушки; а ты, Памела (тут он взял меня за руку при всех), — ради моей дорогой матери я стану тебе другом, и ты будешь присматривать за моим бельем». Да благословит его Господь! И молитесь вместе со мной, мои дорогие отец и мать, о ниспослании ему благословения, ибо он распорядился выдать траурные одежды и жалованье за ;;целый год всем слугам покойной хозяйки; а мне — ведь у меня еще не было определенного жалованья, так как хозяйка говорила, что вознаградит меня по заслугам, — он велел экономке выдать траурное платье наравне с остальными, а также собственноручно вручил мне четыре гинеи и немного серебра, что лежали в кармане хозяйки в час ее кончины; и сказал, что если я буду хорошей, верной и усердной девушкой, то он станет мне другом — ради памяти своей матери. Вот я и посылаю вам эти четыре гинеи вам в утешение. Передаю их с Джоном, нашим лакеем, который едет в ваши края; но он не знает, что везет, ибо я запечатала деньги в одну из маленьких коробочек из-под пилюль, оставшихся от хозяйки, и плотно завернула в бумагу, чтобы они не звенели; и, прошу вас, ни в коем случае не открывайте коробочку в его присутствии.
Молитесь за вашу Памелу, которая навсегда останется...
Вашей покорной дочерью.

Я перепугалась до смерти: только что, когда я складывала это письмо в уборной моей госпожи, вошел молодой барин! Боже мой, как я испугалась! Я попыталась спрятать письмо за пазуху, а он, заметив, что я дрожу, с улыбкой спросил: «Кому это ты пишешь, Памела?» Я в смущении ответила: «Прошу вас, сударь, простите меня! Всего лишь отцу и матери». «Ну что ж, покажи-ка, какой у тебя почерк». Он взял письмо, не говоря больше ни слова, прочел его от начала до конца и вернул мне. Он не рассердился; напротив, взял меня за руку и сказал: «Ты хорошая девушка, раз заботишься о своих престарелых родителях, хотя тебе и следует быть осторожнее с тем, какие вести ты выносишь из дома». А затем добавил: «Знаешь, Памела, у тебя красивый почерк, да и пишешь ты грамотно. Можешь брать любые книги моей матушки, чтобы учиться, только смотри, береги их».
Но письмо мое опять выходит длинным, так что добавлю лишь одно: я навсегда останусь вашей покорной дочерью.
ПАМЕЛА ЭНДРЮС

II. — Двенадцать месяцев спустя
===============================
Дорогая матушка! Вы с моим добрым отцом, должно быть, удивляетесь, что уже столько недель не получаете от меня писем; причиной тому послужило одно весьма печальное событие. Но не пугайтесь: я по-прежнему честна и надеюсь, что Господь по Своей милости сохранит меня такой.
О, этот ангел, а не хозяин! Этот благородный господин! Этот милостивый благодетель вашей бедной Памелы, который обещал заботиться обо мне по просьбе своей доброй, умирающей матери! И вот этот самый господин (да, я вынуждена называть его так, хотя он и утратил право на это звание) унизился до того, что позволил себе вольности по отношению к своей бедной служанке; теперь он предстал передо мной в своем истинном обличье, и нет для меня ничего более мрачного и ужасного.
Я не сидела сложа руки; время от времени я писала о том, как он — исподволь, низко и постепенно — обнаруживал свои порочные замыслы, но кто-то украл мое письмо, и я не знаю, что с ним сталось. За мной зорко следят; он говорит миссис Джервис, экономке: «Эта девчонка вечно что-то строчит; думаю, ей нашлось бы дело и получше». А ведь я усердно тружусь над его бельем и тонким бельем всей семьи, да к тому же вышиваю узоры на его жилете. Но, увы, сердце мое почти разбито: ведь в награду мне, похоже, не светит ничего, кроме стыда и позора, а то и бранных слов да сурового обращения!
Поскольку я не могу найти свое письмо, я попытаюсь восстановить всё по памяти. В целом, какое-то время всё шло благополучно. Но однажды он пришел ко мне в беседку в маленьком саду, где я занималась рукоделием; миссис Джервис только что ушла, и я уже собиралась выйти, но он сказал: «Не уходи, Памела, мне нужно кое-что тебе сказать, а ты вечно убегаешь от меня, стоит мне приблизиться, словно боишься меня».

(-*87 стр.->(89 стр.)->( 117 стр.)->289-стр.*)