Иситнофрет книга первая, Принцесса Египта глава 3

ГЛАВА 3

Там что-то было связано с израильскими младенцами…
Иситнофрет не могла вспомнить всё точно — только обрывки, какие-то разговоры, услышанные когда-то в детстве, слова, сказанные вполголоса, когда думали, что она не слушает.
Кажется, в самом начале своего правления Великий и Вечный Рамзес Второй решил, что израильтяне становятся слишком многочисленны и слишком сильны. Или… не столько сильны, сколько их становилось слишком много — и это начинало тревожить.
Ещё будучи ребёнком, он слышал истории об их появлении в Египте. Или это уже потом так рассказывали…
Якобы во времена страшного семилетнего голода один из рабов — израильтянин, каким-то образом оказавшийся проданным в рабство, — спас всю страну от погибели.
Это было очень давно… Кажется, около четырёхсот лет назад, во времена Тринадцатой династии.
Фараон не только освободил его, но и дал ему слишком много власти. Даже слишком. Бывший раб стал вторым человеком в царстве. Он перевёз весь свой клан в Египет. А их было ни больше ни меньше как двенадцать семей — и, как это обычно бывает, семьи эти были многочисленны. Им под обитание отвели земли Гесем — одни из самых плодородных.
И с тех времён их развелось слишком много. Слишком быстро.
Иногда Иситнофрет казалось, что дело было не только в числе. В них было что-то… другое. Свободолюбие, о котором говорили с раздражением. Упрямство. Строптивость. И ещё — что-то, что трудно было назвать словами. Как будто они жили рядом — но не вместе.
Хорошо ещё, что, кажется, фараон Камос довёл дело до конца и поработил это племя. Хотя… помогло ли это? Рабство ведь не всегда делает людей покорными. Иногда — наоборот.
Рамзес, по-видимому, это понимал. Такие качества народа рано или поздно доведут его до бунта. И кто знает, чем это может закончиться, тем более что они столь многочисленны. И чтобы предотвратить угрозу и не дать им поднять головы, Рамзес приказал уничтожать каждого новорождённого мальчика.
Жестоко. Но… разве у фараона есть право на сомнение? Он просто старался обеспечить будущее.
Женщины слабы физически, но более выносливы и менее агрессивны — так говорили. Чем меньше будет израильтян-мужчин, тем быстрее женщины начнут рожать от мужчин других народов. Рабов станет больше — но это уже будут не те израильтяне. Не такие… упрямые.
Сложно сказать, как матери Моисея удалось скрыть рождение сына от надсмотрщиков.
И повитуха… ведь могла выдать. Всем повитухам было дано высочайшее указание — под страхом смерти докладывать о рождении любого ребёнка, тем более мальчика. И всё же — не выдала. Почему?..
Как мать смогла не только беззвучно родить, но и всё время затыкать новорождённому ротик, чтобы его крик не погубил их обоих? Как она выдержала это?
А потом…
Как она решилась отправить трёхмесячного малютку в плавание по реке — в просмоленной корзине? И как ей хватило на это духу?..
Собственно, это Мириам посоветовала матери сделать так. Отдать братика на волю Бога. Дочери было всего восемь лет.
Восемь…
Но мысль эта почему-то не показалась матери безумной. Наверное, когда не остаётся ничего — любая надежда становится единственной.
Мириам не оставляла маленького братика ни на мгновение. Она бежала по берегу реки, следила за корзиной, не отрывая глаз. Словно от её взгляда что-то зависело. Словно она могла… удержать.
И всё произошло так, как будто было заранее решено.
Корзина причалила к ступенькам дворцового спуска к Нилу. И именно в том месте, куда обычно приходила купаться дочь фараона. И именно в тот час, когда она спустилась к реке.
Ну разве это не покровительство богов?.. «Вот только… кого из них?..» — думала Иситнофрет.
Хотя… можно ли это назвать просто чудом? Или это было что-то другое — чья-то воля, чьё-то решение, которое просто исполнилось?
Царица Меритамон нашла дитя. Она сразу поняла, что ребёнок — из племени евреев. По тому знаку, который нельзя было не заметить. Но её это не остановило.
Много лет Меритамон ждала собственного дитя. Но богиня Исида так и не дала ей познать материнство. Почему? — никто не знал. Или… не говорил.
Она была одной из старших дочерей Великого и Вечного Рамзеса. Её мать, царица Нефертари, столь любимая фараоном, слишком рано ушла в Дуат. Говорили, фараон не находил себе места от горя. И в знак своей любви… или, может быть, чтобы не потерять её окончательно… он женился на её дочери.
Меритамон получила статус Великой Супруги Царской. Но этот брак был скорее данью памяти, чем настоящим союзом. И она не родила ему ребёнка.
Меритамон уже была готова остаться навсегда в храме богини Нут. Там, где строгие законы, тишина и отрешённость могли бы заглушить боль. И, может быть, помочь забыть. Но отец-муж не позволил. И она осталась. Жить при дворе.
И вот Меритамон влачила придворное существование — полная отчаяния, одиночества и скуки.
И вот — ребёнок. На её руках. Живой. Тёплый. Плачущий.
Решение пришло мгновенно. Неважно, чей это ребёнок. Это Исида послала ей дитя. Значит — он её. И тут малыш раскричался от голода. Вот и появилась первая забота у новоиспечённой мамы: как выкормить младенца. Компаньонки и служанки, сопровождавшие царицу к реке, наперебой затарахтели разом:
— Можно вскормить молоком священной коровы!
— Нет, оно тяжело для младенца!
— Тогда козьим!
— И козье не всякий примет!
— Нужно звать повитух!
— Или жриц Хатхор!
Спор разгорелся.
И в этом шуме никто не заметил девочку, вышедшую из камышей. Она подошла медленно. Как будто боялась спугнуть. Остановилась на расстоянии. И опустилась на колени. Коснулась лбом земли у ног царицы. И заговорила — не поднимая головы:
— О великая царица, возлюбленная Владыки Обеих Земель, дочь царская во дворце господина празднеств, услышь свою самую ничтожную рабу… — Голоса стихли. Сразу. Как будто их отрезали. — Прости меня, рождённую из грязи и в грязь уходящую, что смею говорить с тобой, лучезарной. Я недостойна целовать подошвы твоих сандалий. Прости меня, дочь Ра… — Она говорила быстро. Но не путалась. Слова текли, как заученная молитва. — Я пришла сюда за водой… но услышала спор ваш… и знаю, как помочь…
От радости царица ни на секунду не задумалась, откуда взялась эта девочка и почему она здесь. Ей нужно было только одно: сохранить это дитя.
— Встань, дитя, — сказала она мягко. — Если твоя весть добавит мне ещё больше счастья, то я выслушаю тебя. Не бойся, молви! Я так благодарна богине за её милость.
Девочка не поднялась. Только чуть приподняла голову.
— Царица… не ищи корову и не приказывай искать козу. — Короткая пауза. Как будто она собиралась с духом. — Я знаю женщину в нашем стане, у которой только что надсмотрщики отняли новорождённого сына… — Голос дрогнул. Почти незаметно. — Она полна горя и тоски… сосцы её полны молоком, которое предназначалось её сыну… но его больше некому пить… И она сможет отдать всё, чем наделила её богиня жизни… твоему сыну…
Меритамон немедленно послала своих служанок вместе с Мириам в стан израильтян, чтобы найти эту скорбящую мать и привести её во дворец.
Когда мать Мириам увидела дочь, бегущую к их хижине в сопровождении женщин из дворца, она не знала, что и думать. По одежде сразу было понятно, к какому дому принадлежит тот или иной слуга: все дворцовые служанки носили одежды цвета охры — цвета дома фараонова.
Ею овладело смятение. Что натворила её дочь?.. И — во дворце?.. Неизвестность о судьбе сына и без того не давала ей покоя, снедая её. А тут ещё и это… Дочь явно попала в какую-то передрягу.
Мириам подбежала почти вплотную и, не давая матери ни секунды на слово, стала истошно кричать:
— Сестра Йохевед! Сестра Йохевед! Вот служанки дочери фараоновой, они пришли просить тебя прийти во дворец! Сегодня царица Меритамон вышла купаться к Нилу и нашла корзинку с младенцем! Они не знают, чей это ребёнок! Царица решила взять его себе, но не знает, как кормить его! А у тебя только что отняли сына, и твои сосцы полны молока! Оставь свою скорбь об убиенном сыне, прими милость Бога и помоги царице вскормить это дитя!
Она выкрикивала фразу за фразой, почти не переводя дыхания. И всё время смотрела на мать пристально и настойчиво. Глаза её метались, вращались — быстро, тревожно — давая понять: «молчи, не называй меня, не выдавай».
Йохевед не была глупа. Она всё поняла. Сразу. Не словами — сердцем. Сын жив. Сердце её ударило так сильно, что, казалось, это могли услышать все. Он жив… Жив… и даже принят самой дочерью фараона… Слава Богу Яхве! Он услышал. Он не оставил. Сын будет жить. О таком она и мечтать не смела. Это было больше, чем милость — это было провидение. Да, этот ребёнок… носитель особой судьбы. И это — её сын.
Но показать это было нельзя. Ни сейчас. Ни здесь. Ни перед этими женщинами в одеждах цвета охры.
— Если царица повелевает… — тихо сказала она, склоняя голову. Голос её был ровен. Почти безжизнен.
Под предлогом, что нужно взять что-то из дома, она быстро вошла в хижину. И там — уже не выдержала. Колени подогнулись сами. Она почти рухнула на пол. Закрыла лицо руками. И слёзы прорвались — горячие, неудержимые.
— Слава Тебе, Боже Яхве… — шептала она, задыхаясь. — Слава Тебе… Ты вернул мне сына… Ты сохранил его…
Но долго это не могло продолжаться. Нельзя было. Слишком опасно. Она резко поднялась, схватила какие-то безделушки — первое, что попалось под руку, — только для вида. Провела руками по лицу. Стёрла слёзы. Снова надела на себя скорбь. Как одежду. И вышла. Уже та самая женщина. У которой отняли сына. Только сердце знало правду.
Для наречённого сына царицы Меритамон и его «кормилицы» отвели отдельные покои.
Йохевед жила между двумя мирами. Днём — в тишине отведённых покоев, рядом с сыном, которого ей вернул Бог Яхве. Она кормила его, держала на руках, смотрела, как он дышит, как растёт — и не уставала благодарить Господа: Он услышал, Он сжалился, Он не отнял.
А потом уходила. Раз в день — на несколько часов, пока малыш спал. Туда, где оставались её дети — Мириам и Аарон, ещё совсем маленький. Туда, где не было ни охры, ни покоя, ни защиты. Где жизнь была грубой и тяжёлой, как и у всякого раба-израильтянина, чьи дни принадлежали фараону. Дети ждали её. Одни. Муж всегда был на работах. И она разрывалась между ними. Но не роптала. Потому что теперь все её дети были живы. И этого было достаточно.
«Мама» Меритамон, казалось, пребывала в объятиях богини Бастет, покровительницы всех счастливых. Она бесконечно приносила жертвы богине Исиде, дающей жизнь; не были забыты и Таурт* — гиппопотам, покровительница женщин и детей, и белая корова-мать Хесат, и, конечно же, охранительница Менхит. Особые почести воздавались богу Нила Себеку* — ведь именно его стараниями дитя было доставлено в целости и сохранности. Теперь она вновь поверила в милость богов и снова стала чаще появляться в храме Хатхор, как это было прежде, до её впадения в уныние. И вновь её голос зазвучал под его сводами. В честь этого — своего самого главного приобретения в жизни — она велела поставить свои статуи как жрицы Амона* во многих храмах: и в Ахмиме, и в Бубастисе, и в Саисе. Она повелела увековечить свою радость на своём колоссе в Амоне и сама составила надпись: «Та, чей лоб умиротворён уреем, возлюбленная господином своим, играющая систром для Мут, играющая менатом для Хатхор, певица Атума». Она с головой погрузилась в свои обязанности жрицы культа богини-матери.
Обо всех этих событиях Мириам поведала пятнадцатилетней Иситнофрет. Кормилица решила, что её «лилия» уже достаточно повзрослела, чтобы понять, что связывало дочь рабыни с принцем крови и почему кормилица дочери дворцового смотрителя оказалась кровной сестрой сына дочери фараона.
По существу, всё это сложное сплетение судеб и связей оказалось делом рук маленькой, но очень смышлёной еврейской девочки, которая оказалась в нужном месте, в нужное время — и сумела распорядиться тем, что ей было дано.
Позднее, как дочь кормилицы и няни принца, Мириам постоянно бывала во дворце, навещая мать. Вся челядь знала её с детства. И когда произошла трагедия с её сыном — и он родился мёртвым, — об этом знала половина дворцовой прислуги. Поэтому отцу Иситнофрет удалось так быстро найти кормилицу для своей новорождённой дочери.
И чем больше Иситнофрет думала об этом, тем страннее ей становилось. Получалось… что всё это устроила маленькая девочка.
И впервые она посмотрела на Мириам иначе.
—————
Таурт — в древнеегипетской мифологии богиня-покровительница рождения, беременных женщин и новорождённых. Изображалась в виде стоящей самки гиппопотама или крокодила с львиными ногами.
Хесат — имя божественной коровы в египетской мифологии.
Менхит — богиня-львица с функциями охраны, защиты и отчасти плодородия.
Урей — принадлежность царского убора фараонов, представлявшая собой крепившееся на лбу вертикальное изображение богини-кобры Уаджит.
Систр — один из самых известных египетских инструментов, использовался в религиозных процессиях и имел символическое значение.
Мут — древнеегипетская богиня, царица неба, богиня-мать и покровительница материнства.
Себек — древнеегипетский бог воды и разлива Нила, изображавшийся с головой крокодила; считается, что он отпугивает силы тьмы и является защитником богов и людей.
Амон — древнеегипетский бог Солнца, царь богов и покровитель власти фараонов.
Атум — бог первотворения в древнеегипетской мифологии. Он символизировал первоначальное и вечное единство всего сущего.