Лев и Смерть

  Эпиграф:„Не смерти должен бояться человек, он должен бояться никогда не начать жить…“ Марк Аврелий (121–180)


В первый раз Она пришла к нему где-то в конце семидесятых, во сне. Никогда раньше он Её не видел, но сразу понял, что это – Она. Не задумываясь, он выпалил скороговоркой: «Чур, не я!» Она посмотрела на него долгим внимательным взглядом, чуть склонив на бок голову, и, едва заметно приподняв плечо к склонённой голове, повернулась и, молча, вышла. Было это, когда он гостил в Москве у Босенок.
 
Он с молодости, если не с детства, страдал от экземы на ногах. Ну, как сказать, страдал? Расчёсывал  мокнущие участки эрозии до крови, и только. Неприятного вида заболевание больше беспокоило сначала его мать, а потом жену. Медикаментозному лечению напасть не поддавалась, чередуя периоды обострения и ремиссии по своему собственному усмотрению. Врачи рекомендовали отдых на море, утверждая, что лучше, чем морская вода и южное солнце, против этой хвори ещё ничего не придумано. Вот он с конца пятидесятых и ездил каждое лето или в Крым, или на Кавказ. Первые годы с женой, потом, когда родился и немного подрос сынишка, всей семьёй. Ещё позже, увлёкшись фотографией и адюльтером, один или с сыном, который лет до двенадцати, будучи занят своими пацанскими, несомненно, более важными, чем отцовские шашни, делами, в упор не замечал его курортных похождений.
 
Побывав в начале 60-х в Пицунде, Батуми и Сухуми, а потом в Мисхоре и Гурзуфе, он понял, что влажный субтропический Кавказ для него менее предпочтителен, чем мягкий и умеренный Крым, да и добираться из Нижнего прямым поездом до Симферополя удобнее. Поэтому позднее, в 70-х, он забыл об Абхазии с её унылыми или раздражёнными обезьянами в пыльных, раскалённых на сухумском солнце вольерах, и об Аджарии с её бамбуковыми рощами, мандариновыми плантациями, пропитанными влагой душными ночами, ароматными хачапури и всякими там мукузани и ахашени, к которым он был абсолютно равнодушен (а об игривых батумских дельфинах, корыстно резвящихся за пару-тройку свежемороженых  тушек скумбрии, тогда еще и не слыхивали), и полностью сосредоточил своё внимание на небольшом, закрытом и потому  уютном пляже сотрудников Артека, пропуск на который ему обеспечивала квартирная хозяйка Нина, в чьей хибарке для гостей на крутой и обрывистой горе над дружиной Кипарисной с шикарным видом на Аю-Даг и Адалары он сделался постоянным летним жильцом.
 
Именно там, в Гурзуфе он и познакомился с Сашей и Наташей Босенко из Москвы и Анатолием и Антониной Лапиными из Ленинграда. Они арендовали домики в саду через дорогу и чуть выше у той же хозяйки Нины. Курортное знакомство превратилось в более-менее длительную дружбу. С четой молодых москвичей – до их развода, а с ровесниками ленинградцами до самой их смерти. Летом встречались в Крыму, а зимой наносили друг другу взаимные визиты на 2-3 дня или даже на целую неделю. Свои отпуска Лев с женой Людмилой уже давно проводили по отдельности, и в Крыму он отдыхал один, а вот в зимних поездках жена зачастую его сопровождала, хотя больше интересовалась магазинами, чем участием в культурных программах знакомства с достопримечательностями российских столиц. У себя дома его друзей Людмила встречала радушно, она любила готовить и удивлять гостей обильными и разнообразными угощениями, а ещё больше она любила потом об этом рассказывать.
 
К Босенкам он в тот раз приехал один. Однако с гуляньем по Москве не задалось, Лев загрипповал. Был будний день, хозяева ушли на работу, отправив дочку Настю в детсад. Девочка была балованная, появилась на свет, когда родителям было уже хорошо за тридцать, поэтому её капризам потакали. Льва это раздражало. Им с Людмилой тоже было почти по тридцать, когда, наконец, получилось зачать ребёнка, но у него никаких комплексов, обычных для родителей с поздними детьми, не возникало. Он вообще с детства ревностно относился только к собственным интересам и потребностям. Ему было три года и три месяца, когда родился братик, забравший себе всё внимание матери. Лев не мог этого стерпеть. Улучив момент, когда мать хлопотала на кухне, он вошёл в родительскую спальню, где стояла детская кроватка (его-то самого по рождении брата переселили в большую залу), и вытряхнул вечно ноющего конкурента на пол. Братик стукнулся головой и заорал во весь голос. Лев тоже заорал и побежал к матери, крича: «Лялька упала, лялька упала!» Хитрости в столь нежном возрасте у него явно недоставало, и суд инквизиции весьма скоро, чтобы не сказать мгновенно, установил все обстоятельства криминального дела. Наказание было суровым. Извести соперника он больше не пытался, однако ревность к младшему не покидала его всю жизнь. Эпизод вошёл в устные семейные хроники, но Лев не любил вспоминать эту историю, подсознательно понимая, что в ней явлена для всех ближних и дальних, имеющих к сему интерес, его глубинная себялюбивая сущность, ни мало с годами не претерпевшая критических изменений. 
 
Саша Босенко работал водителем, развозил по ресторанам и кафе продукты на «каблучке» Иж-2715, поэтому вставал и уходил на работу очень рано. Льва разбудила и накормила завтраком Наташа, работавшая в гастрономе. Продуктовые магазины открывались в восемь утра, но продавцам нужно было приходить заранее, а ещё Настю в детсад завезти. Поэтому в семь утра Лев, оставшийся в квартире один, сытый и праздный, курил на балконе восьмого этажа, удовлетворённо наблюдая, как жители столицы деловито спешат к автобусным остановкам под низким небом октября с бледным пятном солнца, тщетно пытающегося пробиться сквозь сплошную облачность над зазубринами городского горизонта. Само пребывание в точке пространства, поднятой над суетой и необходимостями быта, в сочетании с беззаботным пребыванием в гостях щекотало душу Льва каким-то озорным детским предвкушением радостных событий, несмотря на заложенный нос и воспалённое горло. Никаких предположений о том, что бы такого радостного могло с ним случиться, у него, собственно, не было. Но ощущение не проходило.
 
Не зная, чем себя занять в столь ранний час, он принялся открывать ящики и дверки серванта, где хозяева хранили всякие бытовые мелочи и безделушки. Людмила всегда ругала его за столь бесцеремонное проявление любопытства в чужих квартирах, демонстрируемое им независимо от присутствия хозяев. Он сам, однако, нимало не смущался своей неумеренной любознательностью, наоборот, резкие замечания жены больше смущали хозяев, и они как бы с опозданием давали ему добро на осмотр их загашников. В серванте обнаружились Наташина бижутерия, обычный для любого жилья комплект ниток, иголок и пуговиц, фотографии, большую часть которых делал он сам, аптечка, винный бар с полудюжиной заграничных бутылок, которых в провинции и не встретишь – не зря же Саша развозит дефицит по ресторанам, и прочая малоинтересная ему дребедень. Наконец, он наткнулся на стопку журналов для мужчин, Playboy, Oui, Hustler, He & She, Knave. Устроившись в кресле, Лев стал со вкусом изучать полиграфические деликатесы. Пролистав толстые журналы по нескольку раз, он почувствовал, что высококачественное изображение нагой плоти всё ещё услаждает глаз, но уже не производит физиологической реакции в теле – возбуждение отсутствует, пульс и дыхание остаются в норме, если не считать изменений, привнесённых вирусом гриппа. 
 
Лев вышел в кухню, заварить себе чаю и покурить под вытяжкой, поглядывая в окно. С большой кружкой очень крепкого и очень сладкого чая он вернулся в кресло. Попытался смотреть телевизор, но ничего интересного с утра не показывали. Допил чай и ещё раз пролистал журналы. Время неспешно близилось к десяти часам. Его стала одолевать сонливость. Будучи гипотоником, он никак не ощущал тонизирующего действия чая и кофе, мог употреблять их в любом количестве любой крепости и, выпив лошадиную дозу кофеин содержащих напитков, заснуть сном праведника хоть в собственной постели, хоть посреди «шумного бала» на чужом диване. И это тоже было его характерной особенностью, он никогда не противился  призывам Морфея, подступала ли лёгкая дремота с предложением прикорнуть, где придётся, или приходило серьёзное приглашение немедленно завалиться под ватное одеяло до следующего утра, несмотря на ранний час и солнце, удивлённо зависшее высоко над горизонтом. Вот и сейчас он решил прилечь и наверстать то, что им было упущено при раннем пробуждении вместе с гостеприимными, хотя и обременёнными повседневной заботой хозяевами.
 
Именно тогда Она впервые и появилась. Лев проснулся, приподнял голову и увидел, что из прихожей в комнату, где он спал на диване, укрывшись пледом,  входит незнакомая Женщина средних лет. Его не удивило Её появление в запертой на ключ квартире, потому что – неизвестно откуда – он знал, кто Она. Почему-то он не испугался, его даже несильно взволновал Её приход, может, он просто не успел толком проснуться. Однако едва открыв глаза и увидев Женщину, он будто услышал сказанные ему кем-то на ухо почти неразличимым шёпотом слова: Чур, не я! Лев мгновенно их повторил, Женщина пожала плечами и, молча, вышла. Он не пошёл проверять входную дверь, а просто опустил голову обратно на подушку. И тут зазвонил телефон. Лев проснулся, а проснувшись, понял, что Женщина ему приснилась, и действие этого коротенького сна происходило тут же, в квартире Босенок. Телефон продолжал звонить, и по нетерпеливой частоте настойчиво громкого трезвона Лев догадался, что это межгород. Тогда он поспешно встал и снял трубку. Звонили с Украины, у Саши в Черновцах умерла мать. «Вот тебе и, чур, не я. Сработало!» Было около двух часов, Босенко должен был скоро вернуться, – начиная работу очень рано, он рано и заканчивал. Машину ставил возле подъезда. Про свой сон Лев ему, конечно, не рассказал. Тем же вечером он уехал домой: хозяевам, понятное дело, было уже не до него, да и гриппозное состояние усиливалось.
                ***
Второе появление Женщины случилось лет через пять. У Льва сильно разболелся живот. Вызвали участкового врача, она не разобралась с симптомами, назначила какие-то обследования, выписала но-шпу, обезболивающие и ушла, а пару часов спустя приступы усилились настолько, что его в бессознательном состоянии увезли на скорой и сразу положили на операционный стол. Гнойный перитонит. Когда ввели наркоз, он пришёл в себя (или, что вероятнее, начал галлюцинировать) и увидел, как Женщина входит в операционную.  Встав поодаль, Она наблюдала за происходящим, а он наблюдал за Ней. Врачи Женщину не замечали или считали Её присутствие делом обычным и вопросов не вызывающим. Лев не смог бы Её описать, но он точно знал, что это та же самая Женщина, которая приходила за ним в Москве у Босенок, а он сумел загородиться от Неё сильным словом, и тогда Она забрала Сашину мать, потому что кого-то Ей нужно было взять, не могла же Она уйти одна, Ей так не положено…
 
Женщина смотрела на него, но Лев никак не мог поймать Её взгляд, потому что глаза у Неё были как две чёрные бездны, которые видят не просто его неподвижное тело, над которым колдуют эскулапы в серых комбинезонах, а всю его жизнь – и не в последовательности событий, поступков и действий, а в совокупности самых сокровенных движений его души. И вдруг Она к нему шагнула. На этот раз он ощутил ужас. И этот ужас был тождествен всему его существу. Ничего и никого другого, кроме этого ужаса больше не существовало. И он был абсолютно беспомощен и беззащитен, потому что наркоз, а может, не наркоз, но этот первобытный, не знаемый доселе всеобъемлющий страх полностью лишил его возможности шевельнуть хотя бы кончиком пальца, не говоря уже о том, чтобы сказать Ей, как тогда, сильное слово «Чур!» Женщина подошла и склонилась над этим распластанным на операционном столе ужасом, а ужас не мог даже думать, он мог только – как? каким чудом? – смотреть в мерцающее лицо Женщины с черными бездонными коллапсами вместо глаз. И тогда откуда-то из собственной неведомой и непостижимой глубины этого каменного ужаса всплыло пульсирующее слово, а может, и не слово, а некий знак, или сигнал, или сила, он не знал, как это назвать, но оно означало: «РАНО!»
 
Ужас, распростёртый на металлическом столе в полном оцепенении, знал, чт; он сейчас сообщил этой Женщине, и знал также, что Она его услышала и поняла. Не просто поняла, но и приняла это послание – две бездны вняли друг другу.  Женщина выпрямилась, отдаляя от него своё неуловимое взглядом лицо, два мрачных провала Её глаз прикрыли тёмные, словно в чернёном серебре веки, и Она медленно отступила. Вместе с Ней отступил и его ужас. Осталось лишь неподвижное, обессиленное тело, с которым врачи уже заканчивали свои манипуляции.
                ***
После второго появления Женщины прошло почти тридцать лет. Лев доживал восьмой десяток. Он курил с пятнадцати, и его лёгкие, когда он кашлял, булькали, хлюпали и клокотали. Лев снова попал в больницу – то ли с пневмонией, то ли с онкологией, точный диагноз врачи упорно не желали озвучивать. На этот раз он пробыл в клинике совсем не долго, меньше недели. Жена Людмила поняла: выписали умирать дома, чтобы не портил статистику.
 
Лев лежал на своей кровати маленький, изболевшийся, высохший, и только его горбатый нос, словно киль перевернувшейся яхты, торчал над подушкой, гордо устремляясь к потолку, а может, и выше, в небо. Он всё время спал и почти ничего не ел. Неизвестно, довелось ли ему увидеть третье появление Женщины, узнал ли он Её, понял ли сонным, угасающим разумом, что за ним пришли, и больше уже отсрочек не будет. Однако есть нечто, позволяющее сделать положительное предположение, что извещение он всё-таки получил. 
 
Накануне деда Лёву заглянул проведать внук. Умирающий поманил его сухими, костлявыми пальцами, а когда тот к нему склонился, дед сипло прошептал: «Пашка, мне пи...ц!» И надолго закашлялся. Внук хотел сказать ему что-то бодрящее или успокаивающее, но дед уже снова спал, открыв ввалившийся рот и устремив кверху утончившийся нос. На другой день Лев открыл глаза, смотревшие за пределы здешнего бытия, глубоко вздохнул и умер. Просто одетую Женщину, стоявшую в изголовье его кровати, он не увидел. Никто Её не увидел, но все оставшиеся знали, что Она приходила.   
 
  11.04.2025 - 13.04.2025   Н.Н.