Иситнофрет книга первая Принцесса Египта Глава 12

ГЛАВА 12

Настал день похорон Тримидата.
Похороны — мрачное и одновременно красочное зрелище. Траурную процессию составляли большей частью младшие братья отца Иситнофрет и их семьи, его бывшие подчинённые, слуги, кое-кто из окружения царицы Меритамон. Сама она не стала участвовать в этом обряде, сказавшись нездоровой. Иситнофрет на мгновение подумала об этом, но мысль не задержалась — всё происходящее казалось ей далёким, как будто это не она шла среди этих людей, а лишь тень её, движущаяся по чужой воле.
Плакальщики были поистине неутомимы. Вымазав лица илом, обнажившись до пояса и разорвав на себе одежды, они рыдали, стонали и били себя руками по голове. Звук этих ударов глухо отзывался внутри неё, словно били не по телу, а по пустоте, оставшейся на месте её сердца.
Солидные мужи в траурной процессии не предавались таким чрезмерным проявлениям горя, но вспоминали на ходу о достоинствах покойного:
— Сколь прекрасна его судьба!.. Он заполнил сердце Хонсу* в Пер-Рамзисе, и тот дозволил ему достичь Запада…
Слова текли мимо неё, как вода. Она знала, что это говорят об её отце — и не могла соединить это знание с тем, что чувствовала… вернее, уже не чувствовала.
Группа служителей несла на коромыслах пирожки и цветы, глиняные кувшины и каменные вазы, ларцы со статуэтками-ушебти и их орудиями труда. Всё это предназначалось ему… «Но как может что-то служить тому, кого больше нет?» — на мгновение вспыхнула мысль и тут же погасла.
Вторая, более многочисленная группа несла погребальную мебель: кресла, кровати, ларцы и шкафчики, а кроме того — колесницу в разобранном виде. Ей вдруг показалось, что люди несут не вещи, а тяжесть самой смерти, и каждый шаг их отдаётся в её теле глухим ударом.
Личные вещи, ящики с канонами, трости, скипетры, статуи, зонты были доверены третьей группе носильщиков. Каждый предмет был ей знаком. Каждый — как болезненное напоминание, что всё это принадлежало человеку, которого уже нет рядом.
Драгоценности, ожерелья, фигуры соколов с распростёртыми крыльями, птиц с человеческими головами и другие предметы роскоши несли на блюдах, не опасаясь многочисленных зевак. Толпа двигалась, гудела, смотрела. Но для Иситнофрет лица уже начали стираться — люди превращались в безликие тени.
Саркофага почти не было видно на катафалке, который тащили две коровы; несколько мужчин подталкивали его. Он покоился на ладье со статуями Исиды и Нефтис* с обеих сторон, а сама ладья стояла на санях с полозьями. «Там — мой отец», — подумала она. И эта мысль не вызвала ни крика, ни слёз. Только пустоту.
Процессия медленно приблизилась к берегу Нила, где её уже ожидала целая флотилия. Река текла спокойно, равнодушно, как будто ничего не произошло. Как будто мир не должен был остановиться.
Главная погребальная ладья с грациозно изогнутыми внутрь носом и кормой в форме зонтиков папируса имела посередине большую кабину, увешанную изнутри расшитыми тканями и кожаными лентами. В неё и поставили катафалк вместе со статуями Исиды и Нефтис.
Жрец в наброшенной на плечи шкуре пантеры возжёг благовония. Дым потянулся вверх, мягко окутывая пространство, и Иситнофрет на мгновение показалось, что он забирает с собой всё, что было ещё живо в ней.
Плакальщицы стали бить себя по голове.
Команда ладьи готовилась к отплытию. Голоса, движения, шум — всё сливалось в единый поток, уносящий её вместе с собой.
Вот одна из плакальщиц возвысила голос:
— Скорее плывём на Запад, к земле Истины!
Слова пронзили слух дочери, провожающей отца в Западную страну*. «Запад… значит — конец»…
Она на мгновение закрыла глаза, но даже в темноте не стало легче.
На другом берегу процессию уже ждали.
Люди разбились на группы. Повсюду стояли маленькие лавочки со всевозможными амулетами, талисманами и прочими предметами культа — для тех, кто не успел запастись ими заранее. Крики торговцев, запах благовоний, движение — всё это создавало странное ощущение жизни там, где только что совершился переход к смерти. Иситнофрет смотрела на всё это и не могла понять, как эти два мира могут существовать рядом: «Как можно торговать… когда кто-то уходит навсегда?..»
Человек на причале придерживал за нос первую ладью, и все помогали переносить на берег катафалк и погребальную утварь. Тело её отца возвращалось на землю — уже не как живого человека, а как того, кого нужно проводить дальше.
Вновь выстроилась похоронная процессия — не столь многочисленная, но в том же порядке. Двух коров снова впрягли в сани, на которых стояла ладья с саркофагом. Исида и Нефтис заняли свои места. Погонщики взяли в руки кнуты.
Дорога шла вверх. И с каждым шагом она становилась всё труднее. Иситнофрет вдруг ощутила, что каждый этот подъём — как усилие внутри неё самой, как будто её душу тянут туда же, вслед за саркофагом.
Коров отпрягли. Теперь сани тянули люди. Иногда саркофаг приходилось поднимать на плечи. И каждый раз, когда он поднимался, у неё внутри что-то сжималось, словно вместе с ним поднимали её сердце.
Впереди шёл жрец. Он окроплял саркофаг из чаши и протягивал в его сторону зажжённую курильницу. Дым струился в воздухе, и Иситнофрет казалось, что он постепенно стирает последние очертания того, что ещё связывало её с отцом.
Процессия с трудом добралась до гробницы. Здесь тоже стояли лавочки. Торговцы разжигали курильницы, охлаждали воду в больших глиняных кувшинах. Жизнь не останавливалась. И это было почти невыносимо.
Саркофаг сняли с катафалка. Плакальщицы били себя по голове ещё отчаяннее, чем в начале церемонии. Их крики стали резче, выше, почти пронзительными. Но для Иситнофрет это был один непрерывный гул, в котором растворялось всё.
Жрецы приготовили всё необходимое для обряда. Хлебцы. Кружки с пивом. Тесло. Тесак в форме страусового пера. Муляж бычьей ноги. Палитру с завитками. Эти предметы должны были вернуть её отцу возможность двигаться, видеть, говорить. «Он снова сможет открыть рот…» — подумала она. — «А я?.. кому теперь скажу хоть слово?..»
Начался обряд отверзания уст и очей. Жрец прикасался к саркофагу, совершая священные действия. Каждое движение было отточено веками. Всё было правильно. Всё было по закону. Всё было так, как должно быть. И именно это делало происходящее окончательным. Момент расставания приближался. Саркофаг спустили в гробницу. Погребальную утварь расставили по местам. Каждый предмет занял своё место — в новом мире её отца. Катафалк опустел.
И вместе с этим опустело что-то внутри неё.
Когда в подземной усыпальнице всё было расставлено по местам, жрец и его помощники удалились, каменщик замуровал вход, однако родственники и друзья, проводившие усопшего до его вечного жилища, не торопились уходить.
Иситнофрет смотрела на закрытый вход и не могла до конца осознать, что за этой каменной преградой теперь навсегда остался её отец. Слово «навсегда» не укладывалось в её сознании — оно было слишком тяжёлым, чтобы его можно было удержать.
Горе и волнение пробуждали аппетит. Носильщики, доставившие всё необходимое покойнику, не забыли и о пище для живых. Жизнь требовала своего.
Все собрались чуть поодаль от гробницы в лёгких беседках.
Стол не отличался роскошеством. То, что можно было принести в этот жаркий день, и пошло в желудки растерзанных горем страдальцев. Зато пива было в достатке. Голоса постепенно становились громче. Кто-то вспоминал покойного, кто-то уже отвлекался на разговоры, на вкус пищи, на прохладу напитка. Жизнь осторожно возвращалась к людям, словно ничего непоправимого не произошло. И это было почти невыносимо.
Иситнофрет села на камень рядом со входом в гробницу отца. Камень был тёплым от солнца, но она не чувствовала ни тепла, ни холода — тело её словно перестало быть частью её самой. Она не принимала участия в поминальной трапезе, скорбя по будущему без дорогого ей человека. Теперь это будущее стояло перед ней, как пустыня — без тени, без воды, без направления.
Она смотрела на замурованный вход и всё пыталась уловить в себе хоть что-то — боль, крик, слёзы… Но внутри была лишь тишина. Глухая, неподвижная.
Весь её облик нёс собой послание остальным: «Не трогайте меня — я скорблю, и не ваше дело меня утешать».
И люди понимали это. Поэтому её одиночество почти не нарушали, отдавая должное пиву и яствам. Иногда на неё бросали быстрый взгляд — с сочувствием, с неловкостью — и тут же отводили глаза.
Потому что рядом с её молчанием любые слова казались пустыми.
Вдруг чья-то рука поднесла глиняную чашу с охлаждённым пивом прямо ей под нос. До зубной боли знакомый голос произнёс:
— Так недолго и получить удар от палящих стрел Ра-солнца.
— О богиня… Вы тут откуда, Мернептах?.. — устало, почти безжизненно отозвалась сирота.
— О великий Ра! Я был в процессии всё это время и даже помогал волочить в гору эти сани с саркофагом, исполняя роль быка. Я понимаю, что горе отвернуло глаза твои от мира живых… — с жаром проговорил непрошеный гость.
Его жизненная сила, бьющая через край, обрушилась на Иситнофрет, как удар тяжёлой кувалды камнетёса по саркофагу её радости — тому самому, который уже давно был погребён в глубине её души. И ей на мгновение страстно захотелось ударить его такой же кувалдой — по тому месту, которым он так и не научился думать, а тем более сочувствовать. Иситнофрет постаралась сдержать своё возмущение, но ей плохо это удавалось.
— Принц, я благод…
— Не меня благодари, а Бастет. Она ведёт наши судьбы.
— Да… — с ехидством отозвалась девушка. — И Ваш батюшка уже предопределил её для Вас. Разве не к Вам едет невеста? Ассирийская принцесса, кажется?..
— Ехала.
— Приехала?..
— Мы только что узнали… — голос его стал тише. — На её караван напали разбойники. Наш пограничный патруль нашёл сгоревший шатёр… тела охраны, служанок… и её самой. Никого не оставили в живых.
— Как такое может произойти в наших пределах?.. — искренне изумилась Иситнофрет. — Это неслыханно!
— И всё же это случилось. Отец приказал найти этих живоголотов. Но, боюсь, следов не осталось.
— Порождения скорпиона… — с горечью прошептала она. — Они подняли руку на царственную особу… Боги покарают их! Им не уйти от проклятия… Не беспокойтесь, принц, Ваша невеста будет отомщена… Если люди не смогут, то боги не допустят такой несправедливости!
— Дело не в этом…
— Простите, принц… а в чём?.. — она посмотрела на него внимательнее. — Однако, меня удивляет Ваше спокойствие.
— Дело в том… — он сделал шаг ближе, — что Ра освободил меня от обещания отцу. Я больше не связан этим браком.
— Мне жаль её… — тихо сказала Иситнофрет. — Несчастная судьба…
— И мне жаль… — ответил Мернептах. — Но теперь я свободен в своём выборе.
— Принц, ради Исиды, не начинайте…
— Я всё же посмею. Будьте моей принцессой.
Его горячий шёпот, вместо того чтобы тронуть, начал раздражать её, как назойливый звук в тишине скорби. Она приняла его игру, резко наклонилась к нему и, почти так же шёпотом, но с силой крика, бросила:
— Не кощунствуйте перед усыпальницей моего отца, принц! Вы этим ничего не добьётесь. Я только что похоронила самого дорогого человека… А Вы… — голос её дрогнул, — виснете на моей душе со своим предложением… И хотите услышать согласие?! О боги… за что мне это?..
— Послушай, моя принцесса…
— Нет! Это Вы меня послушайте! — гневно перебила она. — Я понимаю, что не являюсь настоящей принцессой и недостойна королевского обращения, но я и не рабыня, чтобы попирать мои чувства и мои желания! Оставьте меня, прошу…
Поток горьких слёз прорвал плотину.
Мернептах словно очнулся. Как будто его окатили ледяной водой.
— Прости… я глупец… прости… — тихо сказал он. И резко поднявшись, ушёл.
Иситнофрет наконец-то осталась одна. Слёзы, которым, казалось, уже неоткуда взяться, лились теперь без удержу. Вся боль — потери, одиночества, озлобления — вырвалась наружу вместе с этим потоком. Вопросы били по сердцу, как камни: Как жить дальше?.. Что осталось?.. Куда бежать от одиночества?.. Где взять сил?.. Кончится ли когда-нибудь эта ночь?..
И ответа не было.
—————