Как мы с папой были маленькими

Рассказы опубликованы в Альманахе "Сверстнику", вып.28.– Бийск.– РОАК ОООП "Общероссийское литературное сообщество", 2025.

1. Боренькины дни рождения

Часто говорят, что все мы родом из детства. Это утверждение звучит банально, но в то же время напоминает закон, не предполагающий другого человеческого состояния, кроме юного возраста, как исходной точки, откуда стартуют во взрослую жизнь. Так-то оно так, но сравнивая своё счастливое время малолетства и тот же период в жизни двоюродных братьев и сестёр или моих друзей, я прихожу к выводу, что люди вырастают не вообще из детства, а из своего, личного, определённого конкретному человеку. И что-то в этом нежном возрасте, принадлежащем только нам и тем особенном, происходит такое, что на долгие годы для каждого образует свой, уникальный по строению, незримый коридор, стены которого представляют собой активную среду, помнящую нас такими, какими мы были в первые годы своей жизни, предопределяющую, по мере взросления, наши личностные изменения и подталкивающую к тем или иным поступкам в разных жизненных ситуациях.
Понимают ли это другие, в каком возрасте и в какой мере – вопрос непростой. Во всяком случае, когда мне встречались совершенно разные типы характеров родных и просто знакомых людей, я напрямую не соотносил это с тем, что у них по разному складывалось пребывание в детском возрасте, но в то же время неосознанно искал в этом периоде их жизни что-то, хотя бы отдалённо напоминающее поступки и поведение во взрослой ипостаси, когда спрашивал свою бабушку Марию Кирилловну:
– Ба, а расскажи – как мой папа был маленьким?
По прошествии многих лет я стал серьёзно относиться к этой закономерности, не раз подтверждённой конкретными примерами, и, встречая того или иного человека, уже мог судить, с определённой долей уверенности, о каких-то особенностях, скажем так, замеса личности, имевших место в его детские годы. А на мою просьбу бабушка откликалась и, похоже, сама получала удовольствие, вспоминая детство моего отца.
Один смешной случай произошёл, когда Бореньке, как своего сына называла моя бабушка, исполнилось три года. Отметить день рождения малыша пришли родственники, наполнив дом радостными возгласами, смехом и поздравлениями. Получив подарки, именинник присоединился к застолью, забравшись к бабушке на колени, но скоро ему наскучило общество взрослых, и он уединился в спальне, занявшись новыми, подаренными ему игрушками. Веселье продолжилось, а через некоторое время кто-то из гостей обратил внимание на то, что из-под двери, которая вела в спальню, медленно, в строгом порядке, друг за другом двигаются желтки куриных яиц, образуя, словно фонарики, праздничную гирлянду. Бабушка спохватилась, быстро открыла дверь в соседнюю комнату и увидела такую картину: Боренька сидит под кроватью, достаёт из плетёной корзины одно за другим куриные яйца и разбивает их об пол. Надо сказать, что в тридцатые годы прошлого века ещё не было холодильников, и продукты хранили в погребах или в прохладном месте, недоступном для солнечных лучей, каким в доме бабушки оказался угол комнаты, где стояла Боренькина кроватка. А так как их деревянному дому было уже много лет, одна его сторона просела, и полы в комнатах имели небольшой уклон. Из-за этого содержимое разбитых яиц устремлялось потоком в сторону двери и через щель под нею вытекало в гостиную.
– Что же ты делаешь, Боренька? – только и смогла воскликнуть бабушка. Её сынок выглядывал из-под кровати и улыбался, довольный тем, что результат его труда замечен и порадовал гостей, которые от души смеялись.
Другая история касалась празднования дня рождения моего папы, когда ему исполнилось пять лет. Родители подарили имениннику лошадь, сделанную из папье-маше и установленную на две деревянные планки с колёсиками, – её каурую масть определяли рыже-песочный окрас, а также грива и хвост тёмно-коричневого цвета. Подарок очень обрадовал Бореньку. Глядя каждое утро в окно и с интересом наблюдая, как из конюшни, расположенной во дворе их дома, выводят лошадей, чистят их и расчёсывают им гривы, он обычно думал, что ещё очень не скоро ему удастся так вот, запросто, общаться с лошадью. Для этого нужно было сначала вырасти. А потому подаренная на день рождения лошадка разом решала все его проблемы, и мечта обладать своим собственным рысаком больше не казалась несбыточной.
По традиции, пришедшие в гости родственники сидели за празднично накрытым столом, поздравляли маленького Борю, ставшего ещё на один год взрослее, и вручали ему свои подарки: воздушного змея, удочку, перочинный ножик и, конечно же, конфеты, которые малыш успел полюбить за те несколько лет, которыми он наградил обожающих его родителей. Конечно, все восхищались подаренной ему лошадью, называя её Вещей Кауркой, и подсказывали родителям, что в конюшне не мешало бы выделить стойло для нового скакуна. Демонстрируя подарок, Боренька садился верхом на лошадку, и гости по очереди катали его вокруг стола, удивляясь тому, как уверенно он держится в седле, и одновременно обсуждая вопрос о том, можно ли лошадь каурой масти называть Сивкой-Буркой, памятуя сказку Петра Ершова «Конёк-Горбунок».
– Лошадка устала! – остановил наездник очередного гостя, пожелавшего его покатать. Забрав поводок из рук опешившего родственника, именинник повёл предмет своей заботы в другую комнату.
– Конечно, конечно! – согласились гости, не став возражать маленькому жокею. – Пусть лошадка поспит!
– А вы не шумите! – строгим голосом сказал Боренька и погрозил всем пальчиком.
Гости увлеклись застольем и не обращали внимания на то, что именинник периодически выбегал из комнаты, где отдыхала его каурка, и возвращался то с пучком травы, а то с кружкой воды. Встав из-за стола и выйдя из дома подышать свежим воздухом, гости позвали Бореньку, предложив ему вывести отдохнувшую лошадку на прогулку. Но оживлённые разговоры и веселье мгновенно прекратились, когда именинник, не заставив себя долго ждать, по-хозяйски вывел её во двор, держа за поводок. Из копыт подаренного ему скакуна, местами ещё отливающего свежим, блестящим на солнце лаком, стекала вода; лошадиная морда была измазана шоколадом; а во рту, ещё недавно впечатлявшему тщательно вырисованными зубами, зияла большая дыра, из которой торчал пучок зелёной травы. Затянувшееся молчание прервал именинник, почувствовав, что гости не в теме:
– Лошадка кушать хочет? – с укоризной спросил он, глядя на родственников, отведавших угощение, но не подумавших позаботиться о провианте для бумажного, но всё-таки животного. – А потом она воды попросила, – слегка повернувшись к четвероногой подруге, жалостливо добавил Боренька, одновременно показывая на неё рукой и c укоризной кивая своей кучерявой головкой.
– Дааа, – вздохнув, сказала мама Бореньки, то есть моя бабушка, – теперь, действительно, лошадке место только в стойле!
Она взяла поводок в руку и вручила его своему мужу – моему дедушке Ивану Ильичу, кивнув в сторону конюшни. Боренька быстро сообразил – что к чему – и уселся на лошадку. Папа именинника потянул за поводок. Вкусившая конфет и травы, а также хлебнувшая воды, лошадка, с гордо устроившимся на ней седоком, довольным своею, почти взрослой жизнью, стала медленно удаляться в сторону конюшни. Колёсики весело поскрипывали… Гости, очарованные сценой, улыбались… А счастливый Боренька махал им ручкой…

Размышляя о том, какие качества характера проявлялись и обращали на себя внимание в поступках моего отца в его раннем детстве, я могу утверждать, что это, конечно же, – неуёмное творчество, каковое сопровождало его потом всю жизнь: в домашних делах, любимых увлечениях и на работе, – повсюду, где его забота и любовь распространялись на членов семьи, на друзей, и, что совсем не удивительно, на неодушевлённые предметы, к которым прикасались его мастеровитые руки. А таковыми становились и домашняя мебель, и охотничий инвентарь, и личный транспорт, и, конечно же, десятки тысяч тракторов, выпускаемых заводом, на котором он работал всю жизнь и где проявлял отменные качества созидателя, занимаясь технологией производства железных лошадок.


2. Слова, железки и краски

Слова. Сколько их мы скажем за всю свою жизнь, общаясь с самыми близкими и совсем незнакомыми людьми, сколько пропоём, растягивая под красивую мелодию, сколько прочитаем в книгах, периодике и в служебной документации, впитывая доносимую типографским шрифтом информацию, сколько их не раз перечитаем в письмах и телеграммах, ощущая душевность строк любимых, сколько высвеченных люминофором и светодиодами слов мы пробежим глазами на экранах компьютеров и гаджетов, а сколько большеразмерных слов обратят на себя наше внимание, бросаясь в глаза с вывесок магазинов и учреждений, с плакатов и транспарантов праздничных демонстраций – с призывами и поздравлениями? Миллионы и миллионы! А сколько слов за этот же промежуток времени мы произнесём мысленно про себя, сколько картинок, визуальных и эмоциональных образов возникнет в нашем сознании? Каждый такой образ бездонен по информационной глубине и запросто может быть описан словами в виде солидной книги. И всё это касается каждого из нас, а будучи сложенное воедино всеми живущими сегодня и жившими в прежних поколениях, представляет собой невероятных размеров океан килобайтов или, скорее всего, планету. И мне порой кажется, что более совершенный разум иных цивилизаций, который мы ищем в бездонном космосе, представляет собой как раз такой суммарный интеллект всей мыслящей субстанции, в пределах её доступности, а контакт с таким разумом означает объединение глобальных запасов знаний и всего эмоционального проявления, выраженного, конечно же,  словами.
Говорят, что первое слово, которое я произнёс, было сооружено мною в попытке диалога с моим крёстным – младшим братом моей мамы, дядей Лёней. Частенько оставляемый со мной, годовалым малышом, моими родителями, сбегавшими в кино на вечерний сеанс, он непременно делал мне зарядку, сгибая ножки в коленях и повторяя при этом:
– Раз, два, три, четыре!
В ответ на очередной его счёт, в какой-то мере обусловленный навыками, приобретёнными на флоте, откуда он недавно мобилизовался, я вдруг явственно пролопотал:
– Ти-ты-ли! – и тем удивил дядю настолько, что позже он частенько вспоминал об этом за столом в окружении родственников, упирая на то, что именно так у его племянника выразилась любовь к математике. В глазах дяди Лёни тот простой звук, вырвавшийся из уст младенца, имел, по его мнению, определяющую значимость, символизируя стремление к знаниям и гармонии с окружающим миром, а для меня, действительно, наука цифр на протяжении всей жизни оказалась основой любых дел и способом прокормить свою семью.
Моменты своего взросления я хорошо запомнил: мне перестали одевать пояс с пажиками, которые поддерживали чулочки. «Девчачьи!» – заявил я. Тогда же мне купили первые брючки, а чуть позже – настоящий, как у папы, ремень.
Желание участвовать в домашних делах отца началось с просьбы: «Папа, дай, пожалуйста, гаечку!» – А дальше, вслед за гайкой, я мог попросить винтик, гвоздик или другую какую-нибудь железку, повторяя свою просьбу раз десять, пока не получал то, что мне нужно. Логичной, в этой связи, была покупка небольшого металлического конструктора, а через пару лет, после того, как он наскучил однообразием и примитивностью собираемых, в основном, транспортных средств, мне купили большой конструкторский набор, ставший на долгие годы моим другом.
Перочинные ножики, рогатки, спички и прочий хлам на меня никогда не производили впечатления, поскольку дома я всегда мог подержать в руках настоящее ружьё и помогал отцу чистить его после охоты. То же касалось и патронов: ещё в раннем детстве я освоил их снаряжение, подбирая пары войлочных пыжей по высоте. По мере моего взросления отец доверял насыпать мерным стаканчиком дробь, а затем и порох, научив взвешивать его на рычажных весах, которые, как реликвия, до сих пор хранятся у меня дома, в ящике секретера. Но больше всего мне нравилось закатывать картонные и пластиковые патроны с помощью приспособления, придуманного и изготовленного отцом. Впрочем, для него соорудить нечто новое из области техники никогда не представляло сложности, не случайно, почувствовав, ещё в молодости, драйв от приложения своей изобретательности к разработке приспособлений для изготовления деталей и сборки узлов тракторов, он никогда не расставался с этим кредо, при этом помня все разработки своего конструкторского бюро даже тогда, когда ему было уже за восемьдесят лет, – по этой причине увольнять отца с завода, даже в условиях сокращения производства, не спешили.
В детстве, когда я осваивал акварельные краски, за мной, так же, как и за большинством друзей, не было замечено даже намёка на художественный талант – при всём моём старании я не мог передать форму предметов, не говоря уже о том, чтобы нарисовать портрет. Но меня это не смущало, и первым делом, открыв коробку с красками и обмакнув кисточку в воду, я искал глазами маленький кирпичик чёрного цвета. Найдя его, я со всей душой отдавался любимому занятию – переносил чёрный цвет на бумагу, как можно более равномерно затушёвывая просвечивающий лист.
Глядя на своё творение, я представлял, что смотрю в ночное окно, когда на улице не зажжены фонари. Неравномерность раскраски  нисколько не смущала меня, поскольку могла отображать и еле заметные силуэты прохожих, и едва различимые очертания зданий, и растительность, потерявшую свой естественный цвет при отсутствии освещения. Если этого не видели другие, я не расстраивался, совершенствуя методику нанесения черной краски на лист. Водя кисточкой из стороны в сторону, я представлял себя трактористом, пашущим весеннюю землю, а двигая кисть по кругу, мысленно бросал камни в тёмную воду лесного озера, наблюдая на его поверхности расходящиеся круги. Вариантов раскраски было много, но самым простым и качественным, по исполнению, оказался способ, подсказанный мне случаем, когда с кисточки сама собой на бумагу шлёпнулась большущая капля чёрной жижи. Чтобы добро не пропадало, мне только и осталось, что размазать её по листу.
В оправдание подобного безвкусия, когда мама спросила:
– Глеб, почему ты не пользуешься другими красками? – я задумался, и ответил:
– Чёрным цветом я рисую то, что вижу с закрытыми глазами или с открытыми, но только ночью. – Потом, взяв чистый лист, я закрасил его голубой краской и задал маме встречный вопрос: – Что это такое?
Естественно, получил ответ: – Небо, сынок.
– Ещё может быть море, – добавил я с грустью. – И только! – А мне так хотелось, чтобы на одном единственном листе, за один раз, удалось нарисовать всё-всё-всё. А это можно было сделать только чёрной краской.
Глядя на то, что мой внук Петруша отдаёт предпочтение любимой мною, в детские годы, краске, я не задаю ему глупых вопросов, потому что знаю – он рисует то, что видит с закрытыми глазами или это – ночь!


3. Гармония

Мне – лет семь-восемь. Иду, взявшись за мамину руку. У меня развязывается шнурок на ботинке. Приседаю, поставив одно колено на землю, и завязываю шнурок. Встаю и снова иду рядом с мамой. Не пройдя и десятка шагов, ловлю себя на ощущении, что под той коленкой, которой я только что опирался, немного жжёт, да и сама коленка запомнила прикосновение к земле. В другой коленке ничего такого я не чувствую, но мне кажется, что мои коленки, вроде как, поняли неодинаковое отношение к ним и, соответственно, по разному сигнализируют мне об этом. Для коррекции подобной дисгармонии останавливаюсь, делаю вид, что теперь на другой ноге развязался шнурок, приседаю и завязываю его. Тут же ощущение небольшого жжения появляется под коленкой той ноги, которой я опирался оземь, – точно так же, от прикосновения к земле, осталась некая память и в самой коленке.
Иду дальше, мысленно сравнивая то, как я чувствую свои коленки, и прихожу к такому выводу: ощущения чуток различаются – та коленка, на которую я опирался первый раз, стала слабее сигналить мне о своём маленьком приключении, зато та, на которую я опирался только что, вовсю начала делиться со мной богатством впечатлений.
Размышляя о том, как уравновесить сигналы от коленок, я, немного повременив, чтобы у меня стёрлась память о прикосновении коленок к земле, решаю, по возможности, одновременно нагрузить свои коленки, Для этого, пока иду с мамой, сгибаю быстро сначала одну, а потом другую ногу.
– Что у тебя? – спрашивает мама из-за того, что я чуть приостанавливался, когда делал эти упражнения.
– Ничего, – отвечаю я, и мы идём дальше. Что касается ощущений, то они, равные по силе, создали у меня чувство комфорта, благодаря гармоничности и симметрии нагрузки на колени, но только лишь на время. Уже через минуту понимание того, левую ногу я согнул в колене первой, а правую – второй, опять вывело меня из равновесия. Решив проделать сгибание ног в другой очерёдности, я снова пару раз приостанавливаюсь и, при этом, дёргаю маму за руку.
– Да что у тебя там? – мама смотрит на меня и на мои ноги.
– Ничего, – снова отвечаю я.
– А чего ты тогда дёргаешь ногами? – недовольно переспрашивает мама.
– Просто, – ничего другого не придумав, отвечаю я и продолжаю заниматься своими коленками. Но, ослабив внимание, я в какой-то момент не замечаю выступающий из земли камень и спотыкаюсь об него. Тут же только что выработанная и отточенная мною методика гармонизации и выравнивания судеб левой и правой ног оказывается востребованной новыми обстоятельствами. Увидев очередной выступающий из земли камень, я подгадываю и запинаюсь об него другой ногой.
– Что у тебя сегодня с ногами? – раздражённо спрашивает мама.
– Споткнулся, – отвечаю я.
– Как-то странно ты спотыкаешься, –  выражает удивление мама, – то одной ногой, то другой!
– Зато им не обидно, – поясняю я. – Сколько раз одна споткнулась, столько же и другая.
– Толстовца только нам в семье не доставало, – вздыхает с досадой мама.
– Я не толстый, – в моём ответе сквозит обида на несправедливое обвинение.
– Не толстый, не толстый, – успокаивает мама. – Ты справедливый!
На этом моя борьба за равенство и справедливость не закончилась. С трудом дождавшись, когда мама отпустила мою руку, рассчитываясь с продавцом за мороженое, я тут же, от души, согнул по нескольку раз то одну, то другую ногу, а потом стал гонять кусочки мороженого во рту слева направо и в обратную сторону, имея в виду ту же установку равновесного ощущения, теперь уже холода – левой и правой щеками.
Целую неделю меня не покидало это навязчивое состояние. Хотелось вновь и вновь поиграть в эту игру, вызвав у любой из ног желание согнуться вслед за тем, как это проделала другая нога: и по два, и по четыре раза. Увеличив число сгибаний до десятка, я сбивался со счета, нервничал, но потом, догадавшись, что почти то же самое можно делать гораздо проще, сжимая и разжимая кулаки, приступил к упражнениям, не откладывая воплощение своей задумки в долгий ящик,– никто ничего не заметил…
Уехав с мамой в гости к её братьям в другой город и сменив обстановку, я избавился от этой странной привычки. Однако сам синдром симметрии чувств и ощущений, их гармонии, как внутри меня, так и во взаимоотношениях с людьми, до сих пор нет-нет, да проявляется. Когда это происходит, оправданием является то, что во мне с детства живёт наивное устремление добиваться справедливости; но я так поступаю не из принципа, а, скорее, руководствуясь чувством, если не долга, но ответственности за поддержание и гармонизацию некоего равновесия в социуме.